Не Белуччи

Он отвечал, прицокивая:

— Ц-надцать.

— Шестнадцать? Двадцать? Ну сколько? Ну скажите!

Он твердил:

— Ц-надцать.

Но потихоньку физрук сдался, и в старших классах мы больше занимались в спортзале. Иногда сдавали адские нормативы. Бег, прыжки через козла — это ещё куда ни шло. Но я обречённо смотрела на одноклассниц, ловко карабкающихся по канату. Как это возможно? Эта толстая верёвка извивалась, больно натирала нежную кожу. И мальчики снизу пялятся на твою выдающуюся попу. В общем, канат я так и не одолела. Зато Николай Сергеич в старших классах разрешал нам играть в волейбол или в «вышибалы» весь урок! Вот это был праздник!

Военрука старшеклассники называли «Полкан». Он гонял их в старых, воняющих резиной противогазах по внутреннему дворику школы. Эту дивную эстафету переняли потом и мы: кидали гранаты как можно дальше (иногда мне казалось, что моя рука вылетала вслед за этой железякой), бегали, преодолевая препятствия.

Он был пожилым — с зализанной на косой пробор русой сединой, из-под которой аккуратно поблёскивала лысина, на военной форме — нашивки. Классический такой дядечка с выправкой. Он учил нас стрелять из пневматического ружья. Я даже пару раз случайно попала в десятку, чем заслужила его отеческую похвалу.

Несмотря на свою серьёзность, к девочкам он относился мягче, как и положено военным. Он выделял из всех нашу крупногабаритную мужиковатую одноклассницу, называл её ласково «Лиличка» и отправлял на соревнования по линии гражданской обороны. Лиля метко стреляла. Пожалуй, это было единственное её достижение в школе. Впрочем, у меня не было даже таких. Я была просто хорошей девочкой со средней успеваемостью для учителей — и закомплексованной нескладёхой, сжимающей пухлые губы, для одноклассников.

Порой радиоточка, которыми были оснащены классные кабинеты, внезапно орала голосом Полкана: «Газы!» (усиливало психоделический эффект украинское произношение) — прямо в середине урока. Вся школа, сломя голову, вылетала из кабинетов, разбирала противогазы и неслась на улицу. Это «учение» было для нас соизмеримо с квестами или иммерсивными спектаклями, за которые сейчас берут огромные деньги.

Мы играли в то, что на нас напали американцы, сбросили ядерные бомбы, и без противогаза мы все умрём. Привет пандемии коронавируса… В те годы мы наивно думали, что можем повлиять на международную политику и предотвратить ядерную войну. Я помню: написала письмо Кате Лычёвой — красивой русской девочке, на которую я была немного похожа, — которая стала известна после поездки в США в рамках миссии мира, произнесённой речи о разоружении и о честном отношении к СССР, и встрече с Рональдом Рейганом.

До сих пор помню, как мы рисовали символику плакатов тех времён: голубь, земной шар, перечёркнутая бомба — и слоган: «Нет войне!»

Биолог к нам в школу пришёл в классе шестом. Он был глазаст и бородат, элегантно одетый — с подтяжками на белоснежной рубашке, — поэтому получил кличку «Бэрримор». К предмету никто серьёзно не относился. Он частенько уходил в подсобку, особенно когда к нему заглядывали молодые училки, прямо во время урока. Похоже, они там покуривали и вообще как-то скрашивали унылые школьные будни простым человеческим общением. На радость нам, конечно, — ведь можно было отложить в сторону пестики-тычинки и заняться чем-то более интересным.

Однажды я подговорила класс сбежать с урока в кино. Папа после визита коллеги из родительского комитета имел со мной долгий и серьёзный разговор, а мама устало вздыхала и украдкой подмигивала: «Прорвёмся».

Гадкий утёнок и дела сердечные

В школе я считала себя гадким утёнком. В юности мне казалось, что мне не хватает красоты и лёгкости, с которой другие девочки в классе привлекали внимание мальчишек. Они были яркими, хрупкими, как бабочки. А я стеснялась своего роста, маленькой груди, считала, что мои губы слишком полные, и собирала их в трубочку. Это было, конечно, ужасно нелепо.

В какой-то момент я резко выросла. На общей фотографии с классом меня сажали посередине. И родители одноклассников потом спрашивали: «Это ваша молодая учительница?»

Я не любила школьную форму, поэтому в старших классах носила белый верх и чёрный низ — хотелось выделиться. Мечтала стать такой же востребованной, как две наши самые популярные тогда одноклассницы. Одна — дочка военного, у другой мама работала в магазине. У них всегда была самая модная одежда. В старших классах школьную форму многие прятали под яркими олимпийками и аксессуарами.

Однажды я пришла в школу в мамином драповом пальто, которое она носила в молодости. Оно было винтажным, но не в том стиле, который сейчас называют «ретро-шик». Скорее, что-то из разряда «консигнации провинциальной эпохи».

— В какой комиссионке взяла? — презрительно крикнула одна из девчонок.

Её голос — резкий, как запах дешёвого лака для ногтей, — разрезал воздух. Я чуть не сгорела от стыда! После этого даже зимой снимала пальто перед входом в школу, лишь бы никто не увидел.

Я вообще старалась не привлекать внимания, но мир, конечно, решил иначе. Один воздыхатель писал мне записочки, другой жил этажом выше, третий — мальчишка со двора. В деревне на каникулах у меня тоже всегда были поклонники.

Но вся эта «популярность» была как бижутерия — красиво, но ломается от одного неосторожного движения. А одноклассники… они были похожи на рваную футболку из секонда, которая притворяется легендарным брендом.

В целом от школьных времён остались неприятные воспоминания. У тогдашних парней был тренд на поведение неандертальцев: они дразнились, давали обидные прозвища. Это был период зарождения ОПГ — менялась манера поведения, ценности, входила эстетика жестокости и уличных боёв.

Каждый раз, когда они останавливались у меня на пути со своими колкими фразами, сердце сжималось. Я пыталась смеяться в ответ, как будто это не задевает меня, но чувствовала, как маленький яд ранит, отравляет меня изнутри.

Много лет спустя на встрече одноклассников один из тех мальчишек признался, что я ему очень нравилась. Сейчас-то я понимаю: так они пытались привлечь внимание, просто по-другому не умели. Но тогда я приходила домой и плакала, записывала переживания в дневник.

Может, именно поэтому мне всегда было скучно с ровесниками. Они напоминали сезонные коллекции масс-маркета: яркие, кричащие, а через пару месяцев теряющие блеск и актуальность. В них не было ни ума, ни смысла, ни чего-то того, что могло бы зацепить по-настоящему.

Сегодня, глядя в зеркало, я вижу женщину, которая научилась понимать себя. Быть собой — это счастье. И теперь я понимаю: в те годы размышления были потрачены на создание уникального «наряда от-кутюр». Да, долгий и сложный процесс. Но благодаря этому процессу я научилась любить каждую деталь, каждую «особенность», которую так легко принять за изъян. Потому что именно они — часть дизайна моей уникальной личности.

Ангел из автобуса

Есть ли события, которые определяют всю нашу жизнь? Раньше я думала, что они всегда заключены в чём-то грандиозном. Первая любовь, смелый выбор профессии, решимость всё изменить — те самые события, что вырывают из привычного и запускают новый сценарий. Но иногда такие события спрятаны в обычных обстоятельствах — там, где меньше всего их ждёшь.

Одно из них произошло со мной, когда мне было четырнадцать. Тогда я не могла знать, что случайная встреча, на первый взгляд незначительная, перевернёт мои представления о себе — и изменит мои отношения с противоположным полом.

Это был конец восьмого класса. Мы переехали из малосемейки в новую квартиру на окраине города. Просторную, светлую — казалось, сама жизнь начала расширяться вместе с новыми стенами.

Утром мы с Гелькой садились на конечной остановке автобуса, чтобы добраться до школы. Конечная была нашим преимуществом: всегда сидячие места. Я посадила сестру, чтобы ей было удобно, а сама стояла рядом — с её ранцем за спиной и своим портфелем в руках. Всё выглядело обычно: запах промёрзших курток, мягкий гул разговаривающих пассажиров. Обычное утро.

На остановке вошёл парень лет двадцати пяти. Для меня, четырнадцатилетней, это был взрослый мужчина. Когда я поднял глаза, щёки запылали. Он подсел к Гельке — с лёгкой улыбкой. Высокий, светловолосый, с необыкновенно добрыми глазами. Его взгляд не был ни нахальным, ни оценивающим — скорее, изучающим, как если бы он видел во мне что-то, чего я сама не замечала.

Мир вокруг как будто затих. Секунды растянулись. Я впервые почувствовала себя не просто девочкой с двумя портфелями, а кем-то, кого заметили по-настоящему. Это было новое, необъяснимое ощущение — лёгкое, как прикосновение ангела.

Он заговорил с Гелькой, но я понимала, что его слова адресованы мне. Щёки запылали сильнее, губы поползли в трубочку.

— Сестра?

— Да.

— Женихов полно? Видно, что полно.

— Нет. Никого нет.

— Я скоро выхожу, а ты разгадай загадку. Какое слово из сказки «Гадкий утёнок» заканчивается на три «е»?

Мы не знали, что ответить.

— Я скажу вам ответ, когда буду выходить. Вы пока думайте. Но ещё я скажу вот что: с сегодняшнего дня звонок вашей двери не будет затихать от парней.

Автобус остановился. Парень, спускаясь в проём шипящих дверей, оглянулся и бросил:

— Длинношеее.

Сначала я отнеслась к этой встрече как к странному эпизоду. Но, как он и предсказал, всё изменилось. С этого дня у меня начались звонки в дверь от поклонников — их стало много! Комплименты, взгляды, ухаживания — всё это обрушилось, как лавина.

Я ловила себя на мысли, что часто вспоминаю того парня. Кем он был? Просто шутник? Необычный прохожий? Или кто-то, кто знал меня лучше, чем я сама?

ЧАСТЬ 2

ХУЛИГАН ИЗ СПАЛЬНОГО РАЙОНА

Наша семья переехала из района, где обитали сразу две центральные уличные группировки, в новый спальный район. Заводской дом собрал людей со всех концов города.

Ребята нашего двора кучковались возле последнего подъезда. Избежать встречи с ними было невозможно, другого пути к своему подъезду не было, приходилось каждый раз проходить мимо этой кучки. Я старалась проскользнуть незамеченной, мечтая о шапке-невидимке: опуская глаза, ускоряла шаг. Но где там!

Пацаны замечали меня издалека, и кто-то преграждал мне дорогу, либо окликал. Конечно, их пассии, похожие на болонок, были не в восторге от такого внимания ко мне — видели во мне конкурентку. Это было странно, потому что я по-прежнему считала себя дурнушкой на фоне ярко накрашенных и с химической завивкой бывалых пацанок, сутулилась и поджимала губы.

Похоже, предсказание «Ангела из автобуса» начало сбываться…

Мой новый «статус» для родителей тоже стал испытанием. Они всё чаще находили в почтовом ящике записки, адресованные мне, в дверь то и дело звонили ребята, звали во двор. Родители не были готовы к тому, что их принцесса уже не ребёнок. Они не знали: расстраиваться или радоваться этой внезапной популярности?

В записках парни предлагали мне «ходить» — на сленге тех лет это означало романтические отношения. И наштукатуренные малолетки, приревновав, приходили ко мне с разборками. А я — мамин пирожок, восьмиклассница, как из одноимённой песни Цоя, ощущала себя втянутой в чужую игру, правила которой мне были неизвестны. Это были мои ровесницы, но они уже жили с парнями по-взрослому. Мне было страшно и неловко. Я не искала внимания, не флиртовала, не знала, что можно кого-то вывести из себя просто тем, что я есть. Соперничество, ревность, напряжённые взгляды — всё это стало для меня новым и болезненным.

Хотя, наверное, именно тогда я впервые поняла, что значит быть женщиной. Не просто надевать правильное платье, не просто следить за волосами и осанкой, не просто улыбаться в нужные моменты, — а делать это так, чтобы никто не заметил усилий. Чтобы всё выглядело естественно. Легко. Как будто всегда знала, как нужно.

Я вдруг осознала, что мир устроен гораздо сложнее. Что в нём есть тонкие линии, которые ты не видишь, но пересекаешь, и сразу меняется что-то в отношении к тебе. Что на тебя смотрят — оценивающе, требовательно, с ожиданием, которое невозможно угадать, но можно не оправдать.

Мама всегда говорила: «Нужно уметь сосуществовать с разными людьми и при этом оставаться внутренне чистой. Но чистота — это же не только про то, чтобы не делать чего-то неправильного. Это ещё и про то, чтобы не стать той, кем тебя хотят видеть другие».

Я старалась быть правильной, но в то же время подстраиваться под их игру, незаметно играя по своим правилам.

Те ребята — шумные, быстрые, живые — пахли сигаретами и свободой. Они говорили громко, смеялись хрипло, жили так, будто не боялись ничего. Я не курила вместе с ними, не пила, не материлась, но они всё равно приняли меня. Может, потому что я не пыталась быть своей — просто была на расстоянии вытянутой руки.

В нашей семье макияж был под запретом. Я позволяла себе слегка подчёркивать кончики ресниц и наносить немного блеска на губы. Наверное, это был инстинкт самосохранения: я не переходила черту, но маскировалась под среду, чтобы быть для неё «своей». Я себя держала в рамках и оставалась домашней девочкой. И несмотря на всё это, пацанчик Вова с чёлочкой оказывал мне знаки внимания: преграждал дорогу, задавал дурацкие вопросы, шутил. В общем, «дёргал за косичку». Его девушка Настя мне казалась эталоном красоты: миниатюрная, с модными стрелками, с ресницами, взлетающими ввысь, — лихо затягивающаяся запретной сигареткой.

Как-то Настя решила на меня «наехать» и пришла со своей подружкой ко мне домой. Взгляд — суровый, волчий. Она сквозь зубы процедила:

— Это мой мужик, ему глазки не строй. Поняла?

— Поняла.

— Это моя территория. Если он будет подкатывать, отшивай.

В тот момент нельзя было давать слабину, иначе навсегда останешься девочкой для битья, но в то же время надо было избежать конфликта.

— Я с вами просто общаюсь, потому что мы живём в одном доме, — ответила я как можно спокойнее.

Девушки, которые, по-видимому, готовились к жёсткой обороне с моей стороны, слегка оторопели и сбавили обороты. Бросив пару реплик, они ушли. Но потом, оказываясь в их компании, я попадала под пристальное наблюдение. В конце концов, они поняли: я не претендую на их территорию, и успокоились.

Наверное, в наследство от мамы мне досталось умение обходить острые углы. Я довольно быстро нашла общий язык с этими девушками, их парням не отвечала взаимностью. Так, я вошла в «группировку» нашего двора. Соседка тётя Гуля причитала: «Милена, ты же не такая, как они, почему ты туда идёшь?» Это никак не укладывалось у неё в голове. А мне надо было с со всеми дружить, чтобы избегать конфликтов и ненужных ситуаций.

Сейчас, оглядываясь назад, я улыбаюсь — чуть иронично, чуть с ностальгией. Тогда казалось, что каждый день — это лабиринт без карты, где за каждым поворотом может ждать что угодно: неожиданная дружба, немой вызов или урок, который запомнишь навсегда. Это были сложные дни, но в них была и своя магия.

Те ребята, что когда-то звонили в мою дверь, наверное, давно стёрли меня из памяти. Их жизнь пошла дальше, моя — тоже. Моё место заняли другие, а в моей жизненной истории появлялись новые лица: одни приходили, другие исчезали, оставляя лёгкий осадок или тёплый след. Но в глубине памяти по-прежнему живут важные моменты: нервный шорох записки, когда сердце замирает в ожидании ответа, странный коктейль из страха и любопытства, чувство того, что стоишь на границе двух миров — и учишься лавировать между ними. А главное — осознание того, что иногда, чтобы выжить, нужно уметь говорить на языке тех, кто кажется чужим.

Профориентация

Перейдя на новый уровень жизни, я жила одной мыслью — вернуться туда, откуда ушла, но уже другой. Вернуться «на коне», триумфально, чтобы они посмотрели на меня новыми глазами, и чтобы те, кто когда-то во мне сомневался, пожалели, что не разглядели меня раньше.

Я рисовала в воображении этот момент до мельчайших деталей: я в стильном пиджаке с массивными плечами — символом силы и статуса, — ухоженная до кончиков пальцев, с той самой лёгкостью в движениях, которой обладают люди, знающие себе цену. Я входила в свой старый двор, и воздух менялся, взгляды цеплялись за меня, как за яркий кадр из дорого снятого фильма. Мне хотелось, чтобы они увидели разницу. Чтобы поняли: я не просто изменилась — я выросла над собой прежней.

А вот с профориентацией у меня всегда было сложно. В отличие от моей дочери, которая с детства мечтает строить карьеру, зарабатывать, пробивать себе путь, я никогда не горела желанием покорять офисные высоты или становиться экспертом в какой-то сфере.

У меня было другое призвание: однажды оно проснулось рано, тихо, но уверенно. В шестнадцать лет я подкладывала подушки к животу, представляя, как буду носить ребёнка на руках, чувствовать его дыхание, заботиться. Это желание не было связано ни с каким конкретным мужчиной, мне это и не казалось важным. Само материнство — вот что манило и согревало изнутри. Мне хотелось быть для кого-то целым миром, стать тем самым человеком, без которого невозможно заснуть, который пахнет домом, теплом и абсолютной безопасностью.

Мечта о сцене по мере взросления рассосалась. Ближайшим вузом был институт культуры — в простонародье «кулёк». Тогда он был поставщиком кадров для сельских Домов культуры. А в Москву в ту бандитскую пору ехать было опасно. Пример бедственного положения многих знакомых артистов тоже охладил мой пыл. Но финансовый, педагогический или юридический путь я тоже для себя не рассматривала — неинтересно.

Меня кидало из стороны в сторону. То я мечтала стать артисткой, купаться в свете софитов, ловить восхищённые взгляды, то грезила о дизайнерском ателье, где каждая ткань в моих руках превращалась бы в произведение искусства. Иногда мне казалось, что моё призвание — петь, наполнять залы голосом, способным менять чужое настроение. А бывало и так, что я хотела спасать мир. Не абстрактно, а по-настоящему — делать его мягче, теплее, человечнее.

Я представляла себя врачом в детском доме — тем самым, что не просто лечит, а обнимает, слушает, даёт детям то, чего им не хватает больше всего, — любовь. Думала о роли сестры милосердия в ожоговом отделении, которая умеет говорить так, чтобы боль отступала. Или о служении в доме престарелых, где я бы дарила забытым старикам простое, но такое важное чувство нужности.

До смешного, но я даже всерьёз рассматривала школу милиции. Видела себя в форме: серьёзной, собранной, работающей с неблагополучными подростками. Хотела вытаскивать их из тьмы, давать шанс, показывать, что жизнь может быть другой.

Я искала себя. Искала своё место в этом мире. И, наверное, всё это было не про профессии, а про одно — желание быть нужной.

Наверное, на моё решение пойти в медицинское училище повлиял мамин брат. Дядя был директором асфальтного завода. С ним считались статусные дядьки, которые потом стали олигархами, некоторые вошли в список Forbes. Из всех своих племянников и племянниц дядя выделял именно меня, считал уникальной и тщательно оберегал от взоров своих высокопоставленных, но порочных друзей. Следил, чтобы я не появлялась перед ними в мини-юбке.

Вообще, он был харизматичный, статусный, как султан. Он мог решить любой вопрос. Хотя и не был писаным красавцем, как другой мамин брат, но женщины от него были в восторге. Наверное, благодаря ему в моём подсознании поселился вот этот идеал харизмы — тот, что был свойственен главным мужчинам в моей жизни.

Дядя говорил: «Медицинская специальность всегда будет востребована, ты сможешь помогать родным и близким». Медицина меня не отталкивала, тем более училище было рядом с домом. И училась я там легко.

Единственное, что меня не радовало, — это фармакология и латынь. Эти дисциплины казались мне абстрактными, далёкими, лишёнными той живой, трогающей реальности, к которой я стремилась.

Но, что удивительно, я с интересом погружалась в патанатомическое вскрытие, в изучение настоящего человеческого тела. В этот момент всё становилось подлинно ощутимым. Мало кто мог понять: как это — не бояться мертвецов? В отличие от некоторых сокурсниц, для меня труп не был чем-то страшным или отвратительным. Я видела в этом возможность узнать что-то важное, заглянуть в тайны жизни, которые не раскрываются при обычном существовании.

Это было не о смерти — это было о жизни, которая оставила за собой следы. И они рассказывали больше, чем любые слова.

У нас была практика в больнице, и я оставалась на дежурство — проводила ночи в тишине коридоров, порой коротая время в разговорах с одной пациенткой.

Мария — сухонькая женщина с добрым, но слегка уставшим лицом, лежала в отделении терапии. Она не раз переживала клиническую смерть и с каждым разом рассказывала об этом всё ярче, с тем живым блеском в глазах, который появляется у людей, побывавших «на той стороне». Её рассказ о «тоннеле», в конце которого, всегда появляется свет, был таким детализированным, что казалось: я сама могла почувствовать этот свет — исходящий откуда-то из глубины.

В те времена, когда о жизни после смерти только начинали писать сенсационные статьи в газетах, эзотерика только набирала популярность и считалась чем-то экзотичным, — Мария была для меня тем источником, который открыл мне мир неведомого. Я слушала её, не в силах оторвать взгляд, как заворожённая, веря каждому слову, поглощая её опыт как что-то, что не укладывается в рамки обычной жизни. Это было не просто откровение — это был момент, когда начинаешь видеть за пределами того, что привык воспринимать как реальность.

Однажды я пришла на очередное дежурство и была в ожидании того привычного, тёплого общения с Марией. Но её не было ни в палате, ни в соседнем отделении. Сначала я подумала: ушла на обследование или куда-то ещё. А потом мне сказали, что она умерла…

Эти слова прозвучали как удар. Я не сразу поняла, что они означают. Моя первая мысль была: «Не может быть!» — будто этого не могло случиться с тем, кто живёт такими яркими и живыми воспоминаниями.

Для меня это было большим потрясением, словно кто-то вырвал частицу чего-то важного, неизбежно приближая меня к реальности жизни и смерти. Я искренне оплакивала её, не понимая до конца, почему так болит… Внутренний траур длился долго. Я пыталась найти смысл в том, что она ушла именно тогда, когда казалось: ей есть, что ещё рассказать.

Это был мой первый реальный опыт потери человека, к которому я успела привязаться, пусть и в таком недолгом, но ярком взаимодействии. И, возможно, именно тогда я впервые почувствовала, что значит терять кого-то — кого не успела до конца понять, но с кем успела пережить маленькие, но такие значимые моменты.

Мажоры и уличные бойцы

Мама в тот период всерьёз мечтала выдать меня замуж. Но не просто замуж, а удачно. С прицелом на «хорошую партию», как она любила называть. В её понимании это обязательно должен был быть обеспеченный мужчина с хорошими связями и положением в обществе. Сейчас тех, кто ориентируется на состоятельных партнёров, называют меркантильными. Но для меня это был не вопрос финансов, а скорее, вопрос выбора.

Я считала, что без той самой «химии», без любви, замуж выходить нельзя. Это было для меня непреложным правилом — даже если всем вокруг казалось, что такой подход — просто наивность.

«Мажорами» тогда считались сыновья из торговой элиты. Их представители всегда были в окружении моей мамы, и знакомить меня с ними было её традицией. Мне то и дело предлагали встречи: с наследником прокурора, с сыном директора универмага, с будущим депутатом. Мне это представлялось чем-то вроде театральной постановки, где я должна сыграть свою роль, но я не чувствовала себя частью этого сценария. Каждый раз хотелось чего-то большего: настоящих чувств, не подогнанных под социальные рамки, не зависящих от чьего-то благосостояния.

Мамина коллега и добрая знакомая Кира Андреевна меня обожала. Сама она выглядела потрясающе: причёска в стиле Мэрилин Монро, без дешёвой гидроперитной желтизны, идеально наложенный макияж. Элегантная, дорого одетая, энергичная. У неё был личный водитель. По ней было видно, что идёт директор универмага.

— Миленочка, детка, — говорила она с придыханием, обволакивая тяжёлым древесным ароматом авторского парфюма, — пожалуйста, стань моей невесткой. У меня трёхлитровая банка с бриллиантами, и она будет твоей! Если ты не выйдешь замуж за моего сыночка, кому она достанется?!

Шестнадцатилетняя я, конечно, смутно догадывалась о степени ценности такого подарка на фоне пары-тройки тонких маминых цепочек и статуса моей предполагаемой свекрови. Но Стасик… Кира Андреевна, поблёскивая своей внушительной ювелиркой а-ля Людмила Зыкина, преподнесла сыночка так: «Копия своего отца, такой же телок».

В свои восемнадцать он был двухметровым, инфантильным одутловатым увальнем — полной её противоположностью. Как послушная и вежливая девочка, я поддержала разговор: мы обсудили с ним какую-то книгу. А потом эта нелепица завершилась. Вопрос с «телком» и трёхлитровой банкой брюликов быстро сошёл на нет.