Не Белуччи

Гульнара Азизова

Не Белуччи

НЕ БЕЛЛУЧЧИ

Воронка без дна и цена милосердия

Я стояла на крыльце своего салона в ожидании VIP-клиентки, когда у крыльца остановился чёрный «Фантом» — редкий экземпляр для нашего города, как, впрочем, и селективный парфюм. Эмблема на капоте сияла в вечернем свете. Двери открылись почти беззвучно, и из авто вышли двое в безупречно сидящих костюмах.

Они улыбались ровно, почти дружелюбно, но это была тщательно выверенная и годами отработанная улыбка.

— Милена Васильевна? — произнёс один из них, впившись в меня взглядом. — Господин Аркадьев просит вас уделить ему время. Он надеется обсудить с вами один деликатный вопрос.

Голос мягкий, почти обволакивающий — но в глазах мужчины безошибочно читалось: это не просьба.

— У меня сейчас нет свободного времени, — я старалась держать ровный тон.

Второй улыбнулся едва заметно.

— Мы понимаем, что вы занятой человек. Но господин Аркадьев всё же настаивает на встрече, вопрос касается вашей личной безопасности. Лучше, если вы обсудите это с ним и в спокойной обстановке.

Геля показалась в проёме двери, её взгляд метнулся ко мне — в нём тревога, вопрос, мольба. Но я показала глазами: «Не вмешивайся». Сердце сжалось: спорить с этими здесь — значит поставить под удар сестру, салон и всё, что я построила.

Второй услужливо распахнул дверь машины так, словно я уже дала согласие. Но на деле выбора у меня не было.

Машина скользила по трассе. Несколько минут — и я уже сижу в просторном кабинете с панорамными окнами. Здесь всё указывало на большие деньги и безмерную власть: мебель из массива, раритетные книги, определённым образом расставленные на полках антикварного шкафа; запах сигар, въевшийся в шторы.

Дверь кабинета беззвучно закрылась, словно отрезая меня от внешнего мира. В этом же мире пахло дорогой кожей и амброй.

Стерильный порядок, таящий угрозу.

Он сел напротив — холёный, статный, с проседью. Ровный и спокойный, руки на столе.

Это он. Тот, от кого сбежала Нона…

***

Когда я впервые увидела её в моём салоне, сердце сжалось. Юная, нежная, немногим старше моей дочки. В тот день её мир перевернулся — любящий и заботливый жених, которого она боготворила, оказался изощрённым садистом. Её личико было обезображено расползшимся кровоподтёком.

На мгновение я утратила способность дышать, будто кто-то выключил эту функцию в моём головном мозге.

Морозная дрожь, в глазах — вспышки света, воспоминания о запахе страха и о физической боли… казалось, давно забытые.

Это я девятнадцатилетняя.

Молниеносное движение: удар по лицу, приступ паники и обжигающее чувство стыда.

Тогда мне некуда было пойти, а о помощи я просить не умела.

Нона пришла к нам. Мы с Гелей не могли позволить ей вернуться в ад. В тот же день мы отвезли её в соседний город в коттедж моей знакомой. Надёжная крепость. Нона была в безопасности.

***

Я упёрлась руками в стол, расправила плечи и аккуратно выдохнула. Внутренний голос твердил: «Веди себя спокойно». Лицо и тело изображали уверенность, несмотря на снежный шторм внутри.

Его глаза скользили по мне, будто считывали не мой внешний облик, а ту меня, уязвимую, что спрятана глубоко. Он ощущал себя хозяином.

Следуя его жесту, я опустилась в кресло.

— Вы прячете Нону, — произнёс он, разглядывая свои пальцы. — Это моя женщина и это не ваше дело. — Сжал кулаки. — Я умею быть благодарным, но умею быть и другим… Решайте, что вам важнее: судьба Ноны или ваш бизнес?

Я опустила руки на колени, вены на запястьях бились о кожу. Выдержала паузу.

— Я не знаю, о ком вы говорите.

Снова его проникающий взгляд. Улыбка. Вежливая. Почти тёплая. Но от этой улыбки побежали мурашки.

— Вы хороший человек, Милена. Но вы ведь понимаете: хорошие люди в таких играх не выживают. Подумайте. Даю вам сутки.

Встреча продлилась минут пять от силы. Обратная дорога в офис казалась бесконечной.

Отправив Геле сообщение, чтобы её успокоить, споткнулась взглядом об знакомый номер.

Однажды на приёме, куда меня за компанию пригласила подруга, этот невзрачный человек незаметно оказался рядом. В нём не было ничего примечательного, кроме сияющего и несколько отстранённого взгляда.

Он протянул мне чёрную визитку со словами: «Вы полны жизненной энергии, в вас словно воплотилась сама природа. Буду рад угостить вас чашечкой кофе».

Он улыбнулся, оставил недопитый бокал с игристым и словно растворился в толпе пайеток и смокингов. На визитке был лишь QR-код.

На автомате я вложила визитку в чехол телефона и вскоре благополучно забыла и о ней, и об этом человеке.

Спустя пару недель Гелька подарила мне новый чехол — из старого же выпала визитка. Я отсканировала QR-код: это был некто Кай, владелец компании по кибербезопасности.

Муж Гельки, работающий в IT, объяснил, что Кай — влиятельный человек, построивший империю на информации и защите, и что он имеет доступ к тайнам и может «решать вопросы одним нажатием кнопки».

Я была заинтригована и набрала номер.

На следующий день в обед мы уже сидели в моей любимой кофейне недалеко от салона. У Кая были безупречные манеры, его галантность казалась естественной, и после первых принесённых им фраз, я забыла о его невзрачности — респектабельное обаяние затягивало в воронку без дна.

Через несколько минут мы уже обменивались историями о клиентах, и я поразилась, как легко и спокойно он разруливает сложные ситуации. Тогда я решила для себя, что он просто мечтатель, грезивший о свободе и жизни «над системой». В память врезалась его фраза: «Пока люди пользуются интернетом, решить можно всё».

И вот теперь, после встречи с «красным олигархом», любовницу которого я спрятала, я сидела в полумраке авто и, размышляя, смотрела на экран телефона. «Надо только написать — и всё решится. Одно движение пальца — и я окажусь под его защитой…»

Мой палец замер над холодным свечением экрана. Принять его помощь — означает добровольно войти в изящно сплетённую клетку. Я слишком хорошо знаю цену.

Каждый раз я верила, что наконец-то обрела опору, а в итоге оказывалась лишь разменной монетой в чужих играх — куклой: красивой, ухоженной, но всё же игрушкой в чужих руках. Влиятельные мужчины не играют в альтруистов; их щедрость всегда имеет форму крючка, на который ты обязана клюнуть.

Но сейчас ставки выше, чем моё разбитое сердце. На одной чаше весов — участь той, кому я дала слово, на другой — салон, моя крепость и единственная нить к самостоятельности. Выбор между чужой свободой и своим будущим.

И нет ни одного верного ответа, есть только неумолимо утекающее время и телефон в моей руке, который кажется то ли пропуском к спасению, то ли первым бриллиантом в роскошном ожерелье — том самом, что однажды превратится в изысканные, но невидимые оковы.

ЧАСТЬ 1

ПРОРОЧЕСТВО

Советский киднеппинг

«Катя ещё не родила», — смущённо говорил папа Василий, отвечая на вопросы родственников по телефону, когда я появилась на свет. Он очень хотел, чтобы его первенцем был мальчик — наследник, которому можно передать и фамилию, и свои мужские умения. Тогда это был распространённый стереотип, большинство мужчин мечтало о сыновьях, а советская медицина ещё не умела определять пол ребёнка. Им с мамой тогда было чуть за двадцать.

Новорождённые все одинаковые. На первый взгляд. Но мама Катя узнавала меня по небольшому пятнышку на лбу. Она наслаждалась первыми мгновениями материнства, ей было всего двадцать, но она была от природы мудра и прекрасно понимала: её Василий никуда не денется и станет лучшим папой на свете. Ведь я так на него похожа. Каждый раз, прикладывая меня к груди, она шептала молитвы, которым её научила моя набожная бабушка. Она была уверена — всё наладится с Божьей помощью.

Утром, как обычно, медсестра привезла грудничков на кормление, мамочки поспешили к своим малышам, мама Катя немного замешкалась, надевая тапочки, а когда подошла к оставшемуся свёртку, отпрянула: это не её ребёнок. Она увидела свою дочь в объятиях Рахиль, которая искренне любовалась её луноликим курносым личиком с голубыми глазами.

У нас не принято так пристально разглядывать грудничков, особенно, пока не минует сорок дней — родители суеверно прятали новорождённых, опасаясь сглаза, да и сами старались отводить взгляд. Говорят, в течение сорока дней после рождения открыта могила матери и ребёнка, поэтому старались поскорее провести обряд имянаречения1. Даже в советское время это оставалось семейной традицией.

— Вы перепутали, это моя девочка, — мама постаралась быть вежливой и даже улыбнулась, протягивая руки, но Рахиль не торопилась отдавать свой трофей. Когда мама Катя попыталась забрать ребёнка, подойдя к ней вплотную, женщина с блеском в глазах прошептала:

— Послушай, Катя. Твой муж ведь хочет мальчика, а ты ведь хочешь сохранить свою счастливую семью. Присмотрись к моему Мишеньке, он будет хорошим сыном, умным, послушным. У нас хорошая генетика, ты не пожалеешь. Давай поменяемся детками. Она ни в чём не будет нуждаться, поверь, как сыр в масле будет кататься. У Сёмы хорошая должность, он главный инженер на авиастроительном заводе, она пойдёт в лучшую школу...

— Что ты такое говоришь! Опомнись!

— Тише. Тише, Катенька. Пожалуйста, подумай. Пожалуйста, — взмолилась женщина, из глаз её текли слёзы. Миша был седьмой неудавшейся попыткой родить дочь, о которой грезил её Семён.

Мама Катя понимала страдания Рахиль, ведь в их семье уже и так было шестеро пацанов.

Рахиль разжала руки и позволила меня забрать. Она взяла своего Мишу, который беспечно улыбнулся, глядя на неё. Хотя говорят, что новорождённые ничего не видят и не слышат. Это неправда. Рахиль приложила его к груди и заплакала.

— Милая, не плачь, молоко пропадёт. А ребёнку силы нужны. Детей даёт Бог, каждый человек приходит со своим благом.

Мама всегда умела прочувствовать чужую боль и найти нужные слова. Это качество не раз помогало ей в жизни. Но с этого момента она забирала свою малышку из лотка первой, чтобы ситуация не повторилась.

С содроганием думаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы мама тогда согласилась. Росла бы синеглазая девочка в окружении шести еврейских братьев… Но слава богу, для моей молодой и неопытной мамы это даже не было выбором.

Папа Василий, конечно же, почти каждый день ей звонил в отделение — то из уличного автомата, то с домашнего телефона знакомых, справлялся о состоянии здоровья, носил передачи. Продуктов в них было так много, что мама не успевала их съедать и делилась с соседками по палате. Конечно, он был самым счастливым отцом, когда взял на руки своего ребёнка — девочку, так похожую на него.

Казалось бы, моему безоблачному детству уже ничего не угрожало. Но лиха беда начала.

Мне было месяца четыре. Мама брала меня с собой в громоздкой советской коляске зелёного цвета. В то время с колясками в магазины не пускали, поэтому, чтобы купить детское питание, она решила оставить меня у входа. Буквально на пару минут забежать в магазин. Она с тоской взглянула на огромную очередь, поняла, что застрянет надолго, вышла — и вовремя.

Её зелёную коляску метрах в двадцати от магазина увозила прочь какая-то женщина. Мама Катя бросилась догонять, не помня себя от ужаса. Ноги подкашивались. Похитительница буквально вцепилась в коляску и не хотела отдавать меня.

— Вы что творите?! — вскричала мама и с каким-то нечеловеческим усилием вырвала коляску. Не знаю, почему она не обратилась в милицию. Наверное, от радости, что всё обошлось, поспешила домой.

В третий раз меня увела смуглая женщина лет сорока пяти с золотыми зубами, чёрными глазами навыкате и густыми волосами. Вероятно, цыганка. Я уже умела ходить, и мама зашла со мной в тот же злополучный магазин, держала меня за руку, но на мгновение отвлеклась и отпустила. Представляю этот леденящий ужас, охвативший маму: некая женщина держит за руку её малышку и уводит в сторону жёлтых бараков. Конечно же, мама догнала. Но «ведьма», поджимая губы, твердила:

— Я не отдам!

Прохожие оборачивались, глядя на эту сцену, но почему-то никто не вмешался.

Каждый раз, слушая воспоминания мамы, я думаю, что всего лишь одна минута промедления — всё могло измениться. Провидение, мамина интуиция или ангел-хранитель каждый раз вмешивались в этот злой рок, спасая нашу семью от разрушительного горя.

Казалось бы, эпоха безоблачного и сытого, в общем, застоя — многие даже не слышали слов «криминальная хроника». Принято считать, что в советское время было безопаснее: не было такого разгула преступности, как сейчас. Ведь дети допоздна засиживались во дворах, ходили в импровизированные походы, лазили по стройкам в поисках металлолома, стучались в чужие двери, собирая макулатуру — и всеми возможными способами проявляли самостоятельность.

Под влиянием идеологии и замалчиваемой страшной статистики, большинство родителей в стране свято верили, что с ребёнком в «лучшей на свете стране» ничего не случится, ведь на охране счастливого детства стоит Коммунистическая партия.

Из любопытства я набрала в поисковике «киднеппинг в СССР» — и ужаснулась: полторы тысячи пропавших за год детей так и не нашли.

Однажды в начале восьмидесятых, когда мне было шесть лет, родители одели меня и выпустили во двор, а сами должны были выйти следом. Я ждала их неподалёку от дома и делала в земле «секретики». Помню: какой-то дядька в шляпе, от которого веяло чем-то нехорошим, дал мне конфету и повёл в сторону Дома культуры. Кто-то из бдительных соседей сказал папе, что видел, как мужчина уводит девочку. Папа догнал нас и ударил похитителя. Родители строго со мной поговорили — и внушили, что с посторонними уходить нельзя. После этого меня больше не похищали.

Правда, папе пришлось снова меня спасать несколько лет спустя — когда я едва не утонула в канализации. Возле нашего дома было кафе, где часто проводились банкеты, игрались свадьбы. Мы часто около этого кафе играли или сидели на лестнице служебного входа и разглядывали невест сквозь панорамные окна. Они всегда сидели на одном и том же месте — в белых платьях, в фате или шляпке. И однажды на этом месте я увидела свою воспитательницу из детского сада в свадебном наряде. Для меня это было тогда чудом из чудес.

Возле лестницы запасного выхода кафе, в кустах, была канализационная яма, едва прикрытая досками. Мы играли в прятки, и я, наверное, как-то неудачно наступила на эти доски и провалилась вместе с ними. Помню: на мне было красное короткое платьишко. Яма казалась бездонной, я не умела плавать и начала тонуть в этой вонючей жиже. Было страшно, а дети, такие же маленькие, как я, растерялись. Видимо, они смогли докричаться до родителей — кто-то сообщил моему папе. Слава богу, это был выходной, и папа оказался дома.

С седьмого этажа он выбежал стремительно. Достал меня из ямы. Прижал к себе дрожащими руками и принёс домой. Я не помню, как меня отмывали, но хорошо запомнила лицо папы — бледное и испуганное. Мама сходила в администрацию кафе — она там когда-то работала поваром, у неё остались знакомые, — и ту злосчастную яму папа собственноручно заколотил.

Это происшествие ярко отпечаталось в моей памяти, хотя я была ещё дошкольницей. С тех пор я обхожу канализационные люки, даже закрытые. А потом я долгое время боялась воды: подростком я едва не утонула в городском озере, куда мы с девочками отправились загорать. Когда купались, меня затянуло в воронку. Спасибо случайному прохожему — спас меня.

Пещеры и тени индейца Джо

Туризм в моём нынешнем понимании — это когда ты с комфортом прилетаешь в Куршевель, останавливаешься в шале и пьёшь глинтвейн у камина. Но тогда, в моём детстве, всё было иначе. В восьмидесятые в Советском союзе было популярно туристское движение. Та самая походная романтика: палатка, костёр с котелком, гитара. Туристские походы входили даже в комплекс нормативов ГТО. В нашей школе организовали летний лагерь, объединив две соседние школы.

Меня, девочку из приличной семьи, вместе с одноклассниками отправили на Волгу. Родители снабдили нас сухим пайком и тёплыми вещами. Два класса, двенадцать детей, два физрука, гора тушёнки и макарон. Картина: рюкзаки больше детей, пешие переходы, а потом ночёвки в палатках.

До места мы добрались всей большой группой во главе с нашими двумя преподавателями на «Метеоре». Кстати, тогда я думала, что метеор — это что-то космическое, а оказалось — всего лишь катер. И вот мы в лагере. Палатки, длинноволосые парни с гитарами, запах костра, умывание в реке. Наверное, это должно было быть прекрасно, но мне было привычнее пить чай из фарфоровой чашки, а не из алюминиевой кружки.

Неподалёку от нашего лагеря темнели заброшенные тоннели и пещеры, отвесные склоны. Наверное, там проходил какой-то слёт скалолазов — в конце мая такое бывало. Мне всё это казалось ужасно интересным! Сейчас я понимаю: в такие палаточные походы ходили совсем молодые ребята, которые занимались скалолазанием, — но тогда они казались мне очень взрослыми.

Мы с Леной оказались соседками по палатке. Преподаватели повели нас по пещерам. Почему-то у нас с собой не оказалось фонарика. Как раз в тот период я была под впечатлением от книги про Тома Сойера — там ведь в похожих пещерах прятался индеец Джо. Мы забрались в пещеру: снаружи яркое солнце, а внутри — кромешная темнота, ни зги не видно. Учителя сказали, чтобы мы следовали за ними, и мы шли по щиколотку в воде. Правильно было бы, если бы один из них шёл впереди, а второй — замыкающим. Но оба учителя шли впереди, за ними следовали мальчишки, а мы с девчонками плелись где-то в конце.

Нам с Ленкой приспичило в туалет. «Сделайте дела и догоняйте», — бросил физрук. По бокам были небольшие расселины, ведущие к выходу из горы. Мы зашли в одну, а когда вышли — никого. Все ушли, не стали нас дожидаться. Держась за руки, мы, дрожа от страха и холода, прошли метров десять в этой плотной тьме. Когда поняли, что потерялись, стали звать на помощь. Никто не отзывался. Не помню, сколько мы блуждали, но вдруг впереди забрезжил свет.

Когда выбрались наружу, увидели под собой пропасть. Внизу по большой реке ходили метеоры — величиной со спичечный коробок. Вот на какой высоте мы оказались. Мы кричали, но никто не слышал. Мы сняли футболки, стали ими размахивать — никто не замечал. Мы не знали, что делать, и были в отчаянии. Решив, что здесь и погибнем, мы с Леной стали обниматься и прощаться.

У нас было два варианта: пойти обратно во тьму пещеры, где нет взрослых, и страшно, или перепрыгнуть через пропасть на тропинку. До тропинки было около метра. Но для нас тогда это было непреодолимым расстоянием.

Мы не рискнули прыгать — пошли в темноту, где могли обитать тени страшных индейцев из «Приключений Тома Сойера». Вцепившись друг в друга, брели куда-то вперёд. Нам было по девять лет. Снаружи было жарко и солнечно, а в пещере мы продрогли до костей. Мы шли долго. Этому пути не было конца и края — казалось, темнота никогда не закончится. Заплаканные, с синими губами, мы добрели до выхода.

Меня до сих пор удивляет: как так — педагоги нас не хватились? Как они могли так просто взять и оставить нас одних? А ведь с нами могло случиться всё что угодно: мы могли упасть в озеро в пещере, захлебнуться.

Когда мы увидели людей, счастью не было предела! Добравшись до своей группы, мы поняли: нас даже не искали. Учителя просто не заметили, что нас нет. Но мы были настолько рады, что весь этот ужас закончился, что снова легко влились в походную жизнь. И сама жизнь пошла дальше.

Когда, уже будучи взрослой, я поделилась с мамой этими детскими воспоминаниями, она едва сдержала слёзы:

— Сколько же ты там пережила!..

Совсем недавно мы проезжали эти места на четырёхпалубном теплоходе — с конференцией. И я снова увидела эти скалы. В детстве они казались мне такими высокими. Я увидела эти расселины, выходы из пещер.

Все эти истории подарили мне стойкое осознание: Бог всегда меня слышит, у меня очень сильный ангел-хранитель. Я в этом убеждалась много раз — и во взрослой жизни, и когда была молодой мамой, и сейчас. Я научилась просить у Него через ангела-хранителя подсказки — и всегда их получаю.

Малометражка, в которой поместилась целая жизнь

Улица в центре города, где стояла наша уютная малосемейка, трижды меняла название, будто символически отмечая смену власти в стране и регионе. Сначала она носила имя революционера Жданова, после перестройки её переименовали в экзотическое «Эсперанто», а теперь на ней увековечили имя театрального режиссёра — на чьи спектакли мы тогда часто ходили всей семьёй. И в этой малометражке прошли, пожалуй, самые счастливые годы моей жизни.

В семье случались трудности, но у нас с сестрой было всё, что и у наших сверстников. Нас вкусно и сытно кормили, красиво одевали, любили, развивали, правильно воспитывали. Папа работал на стройке крановщиком, а в отпуске шабашил — стелил асфальт. Для меня он был и остаётся образцом честности и трудолюбия. Мама Катя работала в продуктовом магазине, брала на дом стирку и мыла полы в подъездах.

Мы кипятили, стирали, отбеливали, гладили белые поварские халаты и фартуки. И подъезды тоже мыли. Мне не стыдно об этом говорить. Я помню эти деревянные полы с облупившейся краской, занозы, которые папа потом доставал из моих пальцев. Мы с детства знали цену деньгам и уважали родителей — по умолчанию. Семья была для нас главной ценностью.

В нашем доме всегда были деликатесы — те, что в восьмидесятые казались настоящим чудом. Красная икра, копчёная рыба, шоколад в красивых коробках.

Мама умела находить редкости. Она одевала нас с сестрой так, что весь двор завидовал. Шубки, шапочки с помпонами, валенки — но не простые, а самые модные — из тех, что даже на школьной линейке вызывали восхищённые взгляды. Золотые серёжки, тонкая цепочка — в то время это было не просто украшением, а знаком. У меня всё это было, и я ощущала себя принцессой.

Мама старалась нас баловать. Её радость от того, что она может подарить нам что-то красивое или вкусное, была почти осязаемой. В те моменты я ощущала её любовь в каждом жесте — будь то новый, заботливо подобранный, комплект одежды или деликатесы.

Но папа смотрел на это иначе. Он был против баловства. Ему казалось, что всё нужно заслужить. Хорошей учёбой, примерным поведением. И по-своему был прав.

Мама и папа были как два полюса. Она — щедрая, готовая окружать нас заботой и удовольствиями. Он — строгий, сдержанный, убеждённый в том, что всё в жизни нужно зарабатывать трудом. Но, оглядываясь назад, я понимаю: их подходы дополняли друг друга. Мама научила нас радоваться жизни, папа — уважать труд.

Гелька и «ква-ква»

С сестрёнкой у нас разница четыре с половиной года. Я ярко помню тот день, когда она родилась. Для меня это был самый счастливый день. Помню: была суровая снежная зима. Меня, одетую, как капуста, укутанную в мех и тёплый шарф, папа вёз в роддом забирать маму. Но всё равно было невероятно холодно.

Дома малышка лежала на кровати, туго завёрнутая в пелёнку. На голове — чепчик в горошек, обрамляющий круглое личико с большими карими глазами. Эта картинка навсегда связана у меня с большим детским счастьем — когда ты чувствуешь себя взрослой и ответственной за эту маленькую кроху.

С появлением Гели я сразу стала самостоятельной. Мне родители полностью мне доверяли и спокойно оставляли её со мной. Она хорошо и быстро засыпала, не боялась темноты, в отличие от меня. Но я чутко охраняла её сон: сидела у кроватки и дожидалась родителей. Иногда мне так хотелось, чтобы она со мной поиграла, и поэтому я пыталась её умывать, чтобы разбудить. Но тщетно: спала она на зависть крепко.

Странно, но никакой ревности или комплекса старшего ребёнка я не испытывала. Хотя мне за неё частенько влетало. Однажды я придумала для нас особую клятву: «Ква-ква, папу-маму не любишь». Стоило её сказать, и жаловаться родителям запрещалось. Но без этого «ква-ква»-заклинания Геля была мастерица сдавать меня с потрохами. Мы, конечно, цапались с этой маленькой врединой, но я любила её за искренность и наивность. Она стала моим самым близким другом. Мне хватало того, что Гелька относилась ко мне как к старшей и слушалась.

Когда она пошла в школу, я училась уже в старших классах и чувствовала большую ответственность за неё. На переменах навещала, разговаривала с учителями — практически заменяла родителей, которые вкалывали целыми днями, а мы оставались после уроков на продлёнке.

Когда между нами случались конфликты, мама всегда старалась нас помирить, объясняла, что мы друг для друга — самые близкие и родные люди. На всю жизнь я запомнила, как она говорила: