Семейные истории. Воспоминания. Очерки

– Да, это моя Родина, я прослужил там двенадцать лет. Я там и родился.

К моему удивлению, Гдлян расхохотался, не скрывая этого, достал из кармана платок и стал вытирать слёзы, отвернувшись к окну.

– Рассмешили до слёз, олухи, – он сел за стол. – Понимаете, капитан, они Читу с Чемкентом перепутали.

– А что, вы с Чурбановым Юрием Михайловичем знакомы? – спросил он как-то неожиданно.

– Да. Я у него на приёме был по поводу перевода. Даже не знаю, как попал к нему.

– Да, им хотелось вас подставить, и они не отступят от своих намерений. Вам придётся защищаться. Единственное, что они могут сделать, – это уволить вас из органов. А у меня к вам вопросов больше нет. Можете спокойно спать. Я советую вам обратиться в особую инспекцию по личному составу к генералу Ерёмову и всё ему рассказать. До свидания, – и он углубился в бумаги.

Я полетел в Москву. На Огарёва, 6 мне уже доводилось бывать, и я без труда нашёл генерала Еремова. Когда ему доложили, что в приёмной ждёт Полуполтинных из Краснодара, я услышал по громкой связи:

– Это какой же Полуполтинных? Фамилия знакомая. Пусть войдёт.

– Здравия желаю, товарищ генерал, я к вам по рекомендации товарища Гдляна, – спокойно представился я, ничуть не волнуясь, потому что увидел добродушного старика, сгорбившегося и худого. Генеральский мундир на нём висел, как на вешалке.

– Присаживайся, молодой человек. Фамилия твоя мне знакома. Много лет назад я занимался жалобой Полуполтинных. Его восстановили в органах и в звании. Это не твой отец? – говорил он тихо, спокойно, помешивая ложечкой чай в стакане с подстаканником.

– Да, это мой отец. Был уволен, а затем, через четыре года, восстановлен. Вот и у меня теперь сложности.

– У вас в Краснодаре всё сложнее, некоторые даже стреляются. Наломали вы там дров. Но ты ни в чём не замешан. Мне Гдлян звонил. Я в курсе всех дел. Вот занимаюсь всеми этими делами. А тебе советую на пару месяцев покинуть Краснодар, чтобы тебя не смогли подставить или подстроить какую-нибудь гадость.

Я ещё не знал, кто из офицеров застрелился, и эти слова генерала меня взволновали. Ситуация была сложной, надо было лететь в Читу, а может, ещё дальше – где бы меня не нашли.

В Читу я прилетел озабоченным. Надо было придумать что-то, чтобы не волновать родителей, нужно было как-то сообщить жене о моём месте нахождения, не выдав себя. Вопросов было больше, чем ответов. Я не помню, что говорил всем и что делал, живя у родителей, но когда через два месяца вернулся в Краснодар, узнал многое. На квартире у родителей Ларисы скопилось штук десять повесток в прокуратуру, но когда я пришёл туда, страсти уже улеглись. Мне сообщили, что я уволен за выполнение незаконных указаний начальников и несообщение о них по команде, и что надо пойти в кадры ГУВД сдать удостоверение и жетон. Так закончилась моя служба в органах МВД СССР.

А 5 декабря я получил письмо из управления кадров МВД – меня приглашали на беседу для восстановления и оформления на службу в учреждение КЛ-400 (Коми АССР) с присвоением очередного звания майор. Посоветовавшись с женой, я отказался, потому что мы получили квартиру в доме, который уже достраивался, и менять место жительства Лариса не хотела. Но я был благодарен генералу Ерёмову за бескорыстное участие в моей судьбе.

Гибель великой страны

Теперь я попытаюсь изложить события гибели страны, которая называлась СОЮЗОМ СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК – сильнейшего государства в мире. Я заранее понимаю, что говорить о полноте изложения не приходится. Хочу описать те события и впечатления, которые сам прочувствовал и пережил вместе со всем советским народом. Пресса же либо полностью замалчивала происходящее, либо так искажала факты, что уловить какую-либо связь было невозможно. Общество получало крайне искажённое представление о происходящем. Сторонники Коммунистической партии ждали чудес – чудеса не наступали и, разумеется, наступить не могли.

10 марта 1985 года умер К. У. Черненко. За три года это была уже третья смерть подряд – трёх генеральных секретарей, трёх руководителей страны. К власти пришёл Михаил Горбачёв. Началась эпоха перестройки.

Вспоминая тот или иной период своей жизни, я неожиданно для себя обнаруживаю в этом нечто мистическое и душой понимаю: кто-то помогает мне, и всё это – часть какой-то цепи закономерностей. Все воспоминания моего детства, юности и зрелых лет сопровождаются у меня яркими картинами природы. Я до сих пор ощущаю и запах морозного солнечного дня, и аромат тайги, и вкус лесных ягод и грибов. Помню запах и вкус багульника, его малиновый цвет, украшающий подножия изумрудных сопок. Помню, как, будучи в Евпатории, молил Бога дать мне возможность жить рядом с Чёрным морем – и эта молитва была услышана: Он предоставил мне такую возможность.

И вот февраль 1986 года – пора «февральских окон». Воздух прогревается до 20 градусов тепла, все готовят огороды под посадку картошки. Я один на участке, погружён в раздумья. Не знаю, что мне делать – хочу в Читу, домой. Когда мне плохо, я всегда стремлюсь домой. А здесь, на восточной окраине Краснодара, куда уже подступают девятиэтажные дома, мне спокойно и хорошо. Мне кажется, это потому, что рядом аэропорт, который незримой нитью связывает меня с родным городом.

Я сижу на нашем огородном участке среди высокой травы и наблюдаю за облаками. На память приходят строки стихов: «Тучки небесные, вечные странники, мчитесь вы тоже, как я же, изгнанники, с милого севера в сторону южную…» Я вижу самолёты, улетающие на восток.

«Господи, дай мне возможность жить в этом районе города и найти здесь неподалёку работу. Господи, помоги! Мне уютно и спокойно именно здесь. Господи, если этого не случится – душа моя не выдержит». Так я всегда молился.

И Бог услышал меня. Буквально через пару дней я встретил на трамвайной остановке одного знакомого из шестой колонии – его тоже уволили, и теперь он работал начальником цеха на заводе.

– Приходи завтра обязательно в райком партии, я буду там по делам. Зайдёшь к первому секретарю, попросишься на завод – он даст направление, – сказал Воробьёв. Он рассказал мне, что директор завода – хороший мужик, и что ему нужен мастер, умеющий работать с людьми.

Я стал мастером цеха, руководил бригадой грузчиков, обеспечивавших непрерывный поток грузов. Завод находился в Комсомольском микрорайоне, на улице Уральской, 99 – всего в пятнадцати минутах ходьбы от нашего огорода. А в памятный день 26 апреля 1986 года мы получили ордер на квартиру в доме, который построили всего за четыре месяца – прямо на месте нашего огорода. Лариса вытащила номерок с числом 265 – тот самый, который я заранее, ещё до жеребьёвки, обвёл на плане расположения квартир.

Работа мне практически была знакома. Я не давал возможности грузчикам пить, работать заставлял до тех пор, пока разгрузка вагонов не завершалась полностью. Я знал наличие грузов на площадке лучше кладовщиков и снабженцев. Директор вскоре это оценил и перевёл меня на должность старшего мастера цеха сельхозмашин, где меня избрали секретарём партийного бюро.

А перестройка набирала обороты. Завод начали готовить к приватизации. Партийная организация теряла авторитет. Решения партбюро не выполнялись, а я всё больше сил и энергии отдавал производству и выполнению планов. Да могло ли быть иначе?

В общем, это было время надежд и тревог, свершений и ломки, время раздумий и сомнений.

После майских праздников мы переехали в новую квартиру. Начали обустраивать своё жильё: покупали мебель, меняли обои. Место действительно было хорошее. Перед окнами с северной стороны ярко зеленело клеверное поле, откуда доносился свежий аромат, наполнявший нашу квартиру. А с восточной и южной сторон к дому подступали Карасунские озёра. Здесь же, под северными окнами, я посадил три берёзы, чтобы они напоминали мне о забайкальских лесах.

Мне памятно одно странное событие: вдруг около наших домов появились стаи чаек – они кричали и с шумом носились около подъездов.

Прикормленные сердобольными хозяйками, чайки несколько дней не покидали эту территорию, заставляя людей выходить из подъездов с зонтиками. Чем было вызвано их появление, никто до сих пор не знает.

В июле 1987 года мы с дочерью Наташей полетели в Читу на шестидесятилетие моего отца. Билеты купили на рейс Краснодар – Иркутск, а с Иркутска до Читы должны были добираться любым рейсом. Полёт прошёл благополучно, но в иркутском аэропорту возникли проблемы с билетами. Самолёты на Читу улетали один за другим, но свободных мест не было. Я пожалел, что мы полетели этим рейсом – надо было лететь, как всегда, через Москву. Наташа сидела на чемоданах, а я пытался взять билеты, но безуспешно. Пришлось нам ехать на вокзал, чтобы продолжить путь поездом. Мне было жаль мучить ребёнка, и я решил, что в поезде она выспится. И это было правильное решение.

В Чите Наташа познакомилась со всеми родственниками и с моей бабушкой, которая умерла через полгода – 22 декабря 1987 года. Судьба подарила моей дочери возможность увидеть свою прабабушку. Черная полоса наступила и в жизни наших родственников, которая началась с 1986 года со смерти моей тёти Гали, и вот теперь не стало и бабушки Александры Прокопьевны Манаевой. 31 июля 1989 года скоропостижно скончался мой тесть Павел Михайлович Сусь.

Павел Михайлович, был человек редкой закалки. Он родился 7 января 1922 года в станице Екатериновской Краснодарского края. В год, когда началась Великая Отечественная, ему было всего девятнадцать. Тогда семья жила уже на Дальнем Востоке, в городе Артём Приморского края. Отец его был инженер, участвовал в строительстве ГРЭС – людей технических профессий тогда особенно уважали.

28 июля 1941 года Павел Михайлович был призван в Красную армию Артёмовским военкоматом. Он окончил ускоренные курсы артиллеристов – война не ждала. Начал службу на Дальнем Востоке, под Хабаровском, в посёлке Красная Речка, где вместе с другими бойцами охранял восточные рубежи страны.

Когда в 1945 году началась война с милитаристской Японией, Павел Михайлович принял участие в боевых действиях. Война была короткой, но тяжёлой. После победы он вернулся к службе, уже как кадровый военный. Служил в составе 267-го стрелкового полка 105-й стрелковой дивизии, затем – в отдельном батальоне 249-й отдельной стрелковой бригады. Дослужился до звания майора технической службы.

В 1943 году в армию была призвана и будущая жена Павла Михайловича – Клавдия Александровна (Кокорина). Она училась на радистку. Там, на фронтовых курсах, они и познакомились. После войны, в 1945 году, у них родилась первая дочь – Лариса, моя будущая жена.

Семья переехала в посёлок Кенцухе Ковалеровского района. В 1952 году Лариса пошла в первый класс. С 1953 по 1955 год Павел Михайлович служил в г. Порт-Артур Китайской Народной Республике – наши войска тогда несли службу и за рубежом. В 1955 году родилась вторая дочь – Ирина. В это время семья жила уже в посёлке Лесной Читинской области.

С 1963 года начались его переводы: сначала – в Сретенск, потом – в Нерчинск. В 1967 году его направили служить в Группу советских войск в Германии – в г. Магдебург. Год спустя, в 1968 году, он демобилизовался и переехал с семьёй в Краснодар, где и прожил до конца своих дней рядом с любимой женой.

Дочери – Лариса и Ирина – тоже перебрались в Краснодар, каждая с семьёй. Мы часто собирались вместе, и Павел Михайлович всегда был в центре внимания – спокойный, рассудительный, с чёткой военной выправкой и светлыми глазами. Человек, на которого можно было положиться. Настоящий офицер и настоящий отец.

Страна жила в ожидании. Накопившиеся за десятилетия проблемы, трудности становления нового, дефицит потребительских товаров. Мне памятны дни девятнадцатой партийной конференции. Все ждали от неё конструктивных решений. Мы с Ларисой отдыхали в Бетте на заводской базе. Рядом – база отдыха СКВО. Я на пляже с кипой газет, вокруг меня – отдыхающие. Читаю стенограмму партийной конференции. Громко возмущаюсь, чтобы меня слышали даже офицеры СКВО (у нас с ними общий пляж): почему все согласны с Горбачёвым, почему нет ни одного выступления против него?

И вот событие: Борис Ельцин не согласен – он приостанавливает своё членство в партии. Вот это поступок. Ельцин – кумир. Его поддерживают миллионы, и я тоже.

Приехал в Краснодар. Не дожидаясь конца отпуска, бегу на завод и пишу заявление о выходе из партии. Это – тоже поступок. Ведь я не рядовой член партии, а секретарь партийной организации. Естественно приехал первый секретарь райкома. Меня уговаривают забрать заявление, но я уже согласовал дату партийного собрания и подготовил доклад.

На собрании стоит гул. Мне не дают говорить. Многие коммунисты ещё с синдромом страха, оставшегося с 37-го года, пытаются покинуть зал, но их останавливает главный инженер завода Гареликов:

– Товарищи коммунисты, вы же вслушайтесь в слова, которые произнёс наш секретарь партийной организации Полуполтинных, которые занесены в протокол: «Я не хочу быть в партии, члены которой безропотно поддерживают Горбачёва. Я не хочу в капитализм, куда Горбачёв нас ведёт. Опомнитесь – надо любыми средствами, противостоять этому!»

Лариса в это время занимала ответственный пост в Октябрьском райисполкоме города Краснодара – её назначили на должность заведующей райздравотделом, в начале приняв в партию. Коммунисты совали нос во все дела и даже медицинские. Первый секретарь райкома партии на заседании бюро, спрашивает Ларису:

– Скажите, Лариса Павловна, почему в нашем районе города детская смертность выше, чем в других районах?

– Потому что все родильные дома, кроме одного, находятся в Октябрьском районе. Наш район – центральный. Вот и показатели детской смертности высокие, – спокойно высказала Лариса очевидные факты.

– Что вы мне здесь географию подмешиваете? – возмущённо, явно не понимая ответа, говорила В. Ф. Галушко. – Отвечайте по существу заданного вопроса!

– Если вы имеете в виду географию, Вера Фёдоровна, то наша страна на первом месте по детской смертности именно потому, что родильные дома размещены в бывших конюшнях. Они не оснащены современным оборудованием и финансируются по остаточному принципу, – резко парировала Лариса.

– Прекратите! Вы не на митинге. Вы политически безграмотно оцениваете эту ситуацию.

Лариса позже тоже вышла из партии, как и многие другие. Некоторые члены КПСС бросали партбилеты на ступеньки перед парадными дверями райкомов.

В городе постоянно проходили митинги. Я видел на трибунах многих известных политиков: Варенникова, Жириновского, Явлинского. Олег Калугин, генерал КГБ, баллотировался на пост губернатора края. Он выступал в городском парке – рядом стояли Гдлян и Иванов. Калугин клеймил позором партийную номенклатуру, раскрывая факты финансирования многими правительствами СССР режимов, пришедших к власти путём революций.

Многое было непонятно. Нужен ли Союз? Нужен ли президент? Зачем нужна приватизация?

17 марта 1991 года впервые в истории нашей страны прошёл всенародный референдум. 80 процентов граждан, внесённых в списки, пришли на избирательные участки, чтобы ответить на главный вопрос: быть или не быть СССР. И 76,4 процента сказали: «Да! Быть великому государству – Союзу Советских Социалистических Республик».

А рабочие… Они вообще мало что понимали. Как точили свои детали, так и продолжали точить. Как пили, так и продолжали пить.

На заводе работала группа офицеров в отставке, которые после моего выхода из партии приняли меня в свои ряды. Они, видимо, готовились к каким-то событиям, но со мной откровенно не делились. Лишь однажды попросили:

– Изготовь в цеху сто наконечников на древки флагов.

На наших собраниях мы говорили о предательстве Горбачёва, о том, что необходимо поддержать патриотические силы в наведении порядка в стране.

Была на заводе еще одна группа, центральной фигурой в которой был майор в отставке Ю. С. Маслюченко. Он постоянно находился в инструментальной кладовой. У него было удобно собираться для обсуждения процессов происходящих в стране. Но мы только обменивались мнениями, часто спорили, особенно с Кирюшко. К Спиридоновичу иногда заходили многие, даже директор, и, посидев несколько минут, уходили, не уловив ничего криминального.

А в основной группе, связанной с краевым союзом офицеров, решались организационные вопросы. Мне было поручено прощупывать настроение рабочих и, в случае необходимости, информировать их. Этой группой руководил подполковник в отставке Шакалов.

Однажды я спросил его:

– Почему Маслюченко и Кирюшко не входят в состав союза офицеров?

Шакалов ответил:

– Ты, Юра, только не вздумай рассказывать им о нас. Не стоит посвящать их в наши дела. Они не поняли самого главного – что Горбачёв их предал. А ты понял, и правильно поступил, что вынес на обсуждение свой выход из партии Горбачёва. – Он сделал акцент: именно из партии Горбачёва.

18 августа 1991 года мы отмечали день рождения Ларисы, хорошо посидели, выпили, конечно, говорили о политике. А утром – радио молчит, по телевизору – балет. Я пришёл на работу с больной головой. Шакалов встретил меня около проходной завода и сказал:

– Постарайся быть в кабинете, включи радио, не занимай телефон. В Москве восстание. Горбачёв болен. Жди указаний.

Вскоре мы узнали о создании ГКЧП. На заводе всё было как обычно – люди работали на своих местах, некоторые уже были явно подпиты, звонил телефон, решались производственные вопросы. На следующий день стало известно, что вице-президент Янаев временно исполняет обязанности президента страны – в связи с «неспособностью Горбачёва исполнять свои обязанности». Затем появилось слово «путч», и мы узнали, что Ельцин летит в Форос «спасать» Горбачёва. События начали развиваться стремительно. Вскоре Горбачёв подал в отставку.

Жизнь продолжалась. Но во всём чувствовалась нестабильность. Везде стихийно возникали рынки – продавали всё: и старое, и новое. Невольно вспоминается профессор времён НЭПа, торгующий спичками и громко кричащий, зазывая к себе базар. События стали настолько похожими на времена НЭПа, что казалось, будто мы, нарушив временные рамки, попали в прошлое. Я тоже продавал кожаные куртки, которые привезли из Читы знакомые моего брата. А в декабре 1991 года на вырученные деньги купил шоколад на десять тысяч рублей, чтобы продать его втрое дороже, и полетел в Читу. Билет стоил полторы тысячи рублей – через Новосибирск. В билете было указано: «Краснодар – Чита» с перерегистрацией на рейс №110 «Москва – Чита». Время было смутное, и отправляться в такое путешествие было рискованно.

Итак, Новосибирск. В кассе регистрации отвечают, что мест нет. В очереди у кассы прошла ночь. Утро следующего дня утешений не принесло. Нас краснодарцев, летевших в Читу, было одиннадцать человек. Пришлось объединиться, чтобы посменно дежурить у кассы. Вещи наши стояли под лестницей, туда же принесли две скамейки, на которых поочерёдно отдыхали. Прошли ещё сутки, надо было, что-то предпринимать. У кассы толпились люди, летевшие в Петропавловск-Камчатский, их было человек шестьдесят. Больных и пассажиров с детьми брали на проходящие рейсы, а остальных вообще забыли. Возник стихийный митинг, призывающий перекрыть взлётно-посадочную полосу. Затем выбрали делегацию, в число которой попал и я. Мы пошли к управляющему пассажирских перевозок аэропорта «Толмачёво». В кабинете управляющего нам показали картинку на мониторе, где я, размахивая руками, кричал:

– Вот куда привёл нас Горбачёв, к хаосу и беззаконию. Надо перекрыть полосу, тогда на нас обратят внимание.

– Вы знаете, к чему приводят такие призывы, вы можете вообще никуда не улететь, – стал угрожать мне управляющий.

– А я Вас могу привлечь к ответственности, за нарушение прав человека. Отправьте меня в Читу, и вы избежите неприятностей. – Перешёл я в наступление.

Это подействовало. Когда мы вернулись в зал ожидания, меня уже искала женщина из Краснодара:

– Скорее на посадку, ваши вещи уже в зоне досмотра багажа пассажиров. Нас до Читы берут на какой-то частный рейс за пять тысяч рублей.

Мы прошли на посадку без досмотра, без проверки документов. У трапа ТУ-134, который летел в Пекин с посадкой в Чите на дозаправку, у нас брали пятитысячную купюру с каждого, пропуская в самолёт. В салоне нас удобно разместили, накормили – видимо, они были проинформированы, что мы более двух суток провели в зале ожидания.

Прилетели в Читу рано утром по местному времени. Мороз под сорок. Родители рады моему приезду. Думаю встречать Новый год в родном городе под трескучий мороз. Но нестабильная обстановка в стране, которая умирала на глазах двух сотен миллионов советских людей, не давала нормально жить. Инфляция росла не по дням, а по часам. В агентстве Аэрофлота мне сказали, что с 1 января 1992 года билет до Краснодара будет стоить 25 тысяч рублей. Принимаю решение улетать до наступления Нового года, пока официально билет стоит 1500 рублей, но мест уже до конца года нет. Хорошо, что у Федораса была знакомая, которая работала в аэропорту, – она согласилась достать мне билет за пять тысяч. На Краснодар прямых рейсов зимой не бывает. Рейс на Сочи летит из Иркутска, на Анапу – из Улан-Удэ, а из Читы – до Ростова. Мне, конечно, лучше до Ростова. Билет на 28 декабря 1991 года. Мама плачет, отец переживает – хватит ли тех денег, которые мы выручили от продажи шоколада.

Вот и Ростов. Это уже почти в Краснодаре. Здесь учился наш Андрей в мореходном училище, здесь я поступал в академию МВД. На маршрутном такси с аэропорта еду в город, на автовокзал. У кассы много народа, все ждут проходящие автобусы. Вижу, что стоять в очереди бесполезно, иду на стоянку с надписью «На Краснодар». Минут через пятнадцать подошёл автобус. Водитель ушёл в здание на регистрацию, а я обратился ко второму водителю:

– За сто рублей возьмёте до Краснодара?

– Да, берём. Садись вот на это место впереди, здесь удобно, – сказал он мне и тоже ушёл в здание автовокзала.

Билет до Краснодара стоил 32 рубля, и сотня была хорошей ценой за место второго водителя. Через три часа я уже спал в своей постели, утомлённый дорогой.

Перестройка

Перестройка. Что за термин такой в политике? Никто не знал, но всё стало меняться, как по мановению волшебной палочки. Вчерашние теоретики коммунистической идеологии, начинавшие свою карьеру ещё при жизни Сталина и занимавшиеся его восхвалением, вдруг стали утверждать, что Сталин – тиран, а коммунизм вовсе не светлое будущее, а роковая ошибка прошлого. Те, кто прославились как теоретики социалистической экономики, с успехом доведя её до полного развала, стали утверждать, что только «свободный рынок», ориентированный на Запад, спасёт нас от падения в пропасть, к которой они же нас и подвели. Те, кто довёл социалистическую идеологию до абсурда – той самой, по которой пионера, променявшего свой значок на жевательную резинку у иностранца, могли исключить из школы, – сегодня сами отдают тем же иностранцам за ту же резинку нашу землю, полезные ископаемые и национальные богатства, объясняя это тем, что мы приобщаемся к мировому сообществу. Нам внушали, что сильная и мощная Советская Армия – гарант мира, – сегодня её разваливают и поливают грязью. Отчего это? Может быть, наш противник – США – из ястреба превратился в голубя мира? Но только за последнее время этот «голубь» раздавил суверенитет Гренады и Панамы и уже подбирается к Ираку, желая наложить лапу на ближневосточную нефть. Нет, США, как и прежде, верны себе и готовы силой оружия отстаивать свои интересы за тысячи миль от своих границ. Так что же изменилось в мире? Ничего не изменилось. Изменилось лишь «новое мышление» наших политиков, затеявших очередной этап – «перестройку». На нашу страну были брошены все имевшиеся у них резервы – от золота до внешней агрессии и действий пятой колонны внутри Русского Государства.

Наступил 1993 год. На фоне всех происходящих драматических событий в нашей стране значимые события проходили и в нашей семье. В сентябре женился Андрей, его избранницей стала девушка, проживающая в соседнем доме. Они дружили четыре года. Светлана ждала Андрея из армии. И вот в этом памятном году они решили пожениться.