Семейные истории. Воспоминания. Очерки

– Лёша, привет! Ты меня узнаёшь?

Прошло больше десяти лет, он мог меня и не вспомнить. Я обратился к нему:

– Прошу помощи, мне нельзя опаздывать.

– Хорошо, – ответил он, – пойдём к командиру.

Мы поднялись по трапу в кабину самолёта, где лётчики уже готовились к полёту.

Лёша стал объяснять командиру:

– Командир, тут знакомый офицер, ему нужно в Читу. Билет у него на Красноярский рейс, но он всё равно опаздывает, нужно помочь.

– Нет. У нас перегруз, да и в Новосибирске топлива нет. Надолго застрянем. Уж, лучше ему в Красноярск лететь. Всё к Чите ближе. – Уверенно сказал тот, как бы оправдываясь.

Я спустился по трапу и направился к самолёту рейса Москва – Красноярск, но от него уже отогнали трап. Растерявшись, стоял с билетом в руке, не зная, что делать. Самолёт начал выруливать и медленно катился к взлётной полосе. Я не заметил, как ко мне подошёл бортинженер.

– Опоздал на свой рейс, – уныло сказал я потерянным голосом.

– Ничего, полетишь с нами в пилотской кабине. Будешь сидеть на стуле в нашем гардеробе. Войдёшь за мной и сразу налево за ширму. Понял? – Инструктировал меня Лёша.

Мы поднялись по трапу, который сразу же отошёл от самолёта. Я неуверенно шёл за ним, скрываясь за его спиной, войдя в кабину, нырнул за шторку. Сел на жёсткий стул. Слышно было щёлканье тумблеров, команды командира, чёткие ответы членов экипажа: – Второй готов? – Готов. – Выполнить рулёжку? – Готов. – Полоса? – Свободна. – Ветер? – 60 градусов с левого борта. – Форсаж – тысяча пятьсот оборотов. – Готов.»

Самолёт задрожал, гудя турбинами, и резко рванулся вперёд, придавив меня к жёсткой спинке стула. Выглянув из-за шторки, я увидел красный диск заходящего солнца и стремительно надвигающиеся на нас облака. Мгновенно стемнело, и перед глазами открылось звёздное небо.

– Ну, что у тебя случилось, лейтенант? – после взлёта и долгой рабочей паузы раздался голос командира воздушного лайнера. Вопрос был адресован мне, но я не сразу понял, наивно полагая, что лечу незамеченным.

– Он опаздывает из отпуска, – ответил за меня бортинженер.

– Можешь открыть шторку, лейтенант, а то спрятался, как мышонок. Я же видел, как сто третий ушёл без тебя, а мы сибиряки своих земляков в беде не бросаем. Давай раздевайся, устраивайся удобнее, сейчас будем ужинать. Настенька, давай на пятерых, – по-хозяйски распорядился командир, и приказал второму пилоту:

– Включи автопилот. Ты, что ужинать не хочешь? – Его тон был доброжелательным, а голос добрым.

Ужин был обильным: курица, бульон в огромном кувшине, ещё всякая всячина, шоколад и фрукты.

– Так что случилось, лейтенант? – Повторил вопрос командир, после обильного ужина.

И я рассказал о переводе в Краснодар: как попал к Чурбанову и что опаздывать нельзя – могут затормозить перевод.

Перед Новосибирском радист связался с аэродромными службами, передав радио командиру.

– Ну, ты счастливчик, лейтенант. Нас заправят, а больше топлива нет. Будешь в Чите вовремя.

Только через месяц, в октябре 1981 года, получили приказ Министра внутренних дел: «Откомандировать старшего лейтенанта Полуполтинных Ю. М. в распоряжение УВД Краснодарского крайисполкома».

В УВД Краснодарского крайисполкома не понимали, почему рапорт подписан Чурбановым, а приказ – Министром внутренних дел Щёлоковым. Обычно все приказы по личному составу подписываются начальником управления кадров – генерал-полковником Чурбановым Ю. М. Я же ничего толком объяснить не мог, так как не понимал существа вопроса.

В краснодарских учреждениях не было свободных должностей инструктора политчасти, поэтому мне предложили должность инструктора по ПВР в ИТК-8 города Усть-Лабинска, расположенной в пятидесяти километрах от Краснодара. В ИТК-8 отбывали наказание осуждённые, больные туберкулёзом. С осуждёнными работали в основном проштрафившиеся офицеры, а начальник колонии, подполковник Лукашевич, был переведён с Камчатской области тоже за какие-то грехи. По стечению обстоятельств мне пришлось исполнять обязанности замполита. В моём подчинении находились восемь офицеров, шесть из которых – в звании майора. Один из них – капитан милиции – носил штатский костюм, другой – старший лейтенант, в прошлом фельдшер, недавно переведён на должность начальника отряда. Все – с ромбиками на засаленных мундирах. Меня особенно удивил старший лейтенант: его вид оставлял желать лучшего – изо рта уродливо торчал жёлтый зуб. Говорил он, почти не открывая рта, цедя слова сквозь зубы. Я приказал всем офицерам привести форму одежды в надлежащий вид и не позорить органы:

– А вам, товарищ старший лейтенант, может быть, удалить этот зуб?

– Пожалуйста! – не обидевшись, сказал он и, вынув его изо рта, показал мне. Все дружно рассмеялись.

– Это чеснок, Юрий Мефодьевич. Вам тоже советуем держать чеснок во рту – от палочки хорошая защита. А формы нужно иметь два комплекта: в одной работаете в зоне, другую надеваете домой, чтобы не подвергать опасности окружающих и родственников заражению туберкулёзом, – дал мне разъяснение бывший фельдшер.

Мне стало неловко. Я извинился перед офицерами и всё же попросил иметь опрятный вид.

В Усть-Лабинске располагался ОИТУ УИТУ УВД КК и дислоцировались пять учреждений, в одном из которых инструктором по ПВР был старший лейтенант Ярыгин – тот самый, с которым мы учились в Москве. В нашей колонии служил его брат – лейтенант Ярыгин. Мы, конечно, за столом многое вспоминали. Здесь тоже есть мистика, как ни странно.

Служба в Краснодаре

Да, работа в краснодарских колониях отличалась от службы в колониях Забайкалья. Условия содержания осуждённых были несколько мягче – и не только из-за климата. Например, ИТК-8 числилась как колония строгого режима, а условия содержания осуждённых были как в больничном учреждении. Осуждённых на утренних и вечерних проверках не строили на плацу, а считали по секциям в любую погоду. Мне вместе с командиром роты пришлось приучать их к построению на плацу – с усиленной охраной и пулемётом, выставленным на небольшом кургане за пределами зоны. Со мной соглашались и даже побаивались – видимо, слух о моём рапорте, подписанном Чурбановым, распространился за пределы отдела кадров УВД.

Ко Дню Советской Армии мне присвоили очередное звание – капитан, и наградили медалью «За безупречную службу». Мой тесть, прослуживший в армии тридцать лет, удивлялся: ему было невозможно представить, что на новом месте службы через четыре месяца присваивали очередные звания – у них это длилось по нескольку лет. Раньше я не задумывался, какой я человек: и в следственном изоляторе, и в орловской колонии всё получалось как бы само собой. Но, приехав сюда служить, я всё чаще стал задавать себе этот, как я понял, основной вопрос. Правду сказать, первое время я немного задавался, внешне этого не показывая, а про себя гордился больше, чем следовало: как-никак – капитан, политработник, медаленосец! Почему к моей персоне столько внимания? Меня по приказу Главка включили в комиссию по инспектированию колоний. Я был наделён оперативным мышлением, редкой способностью мгновенно оценивать обстановку. Я, определённо, родился политработником. Это была моя стихия, моё призвание. Я любил готовить отчёты, составлять планы, сводки – всё помнил, обо всём знал.

Взрослое чувство долга и ответственности пришло не сразу. Сначала для меня существовало только чёрное и белое, только «да» или «нет», «хорошо» или «плохо» – третьего не дано. Порой меня заносило, бросало, как говорится, на «дзоты», и это сказывалось на отношениях с подчинёнными. На одном из партийных собраний так разошёлся, что обвинил всех во взяточничестве. Все сидели понурые, никто не проронил ни слова. Меня слушали с вниманием – и с недоброжелательным интересом. Я увидел лицо майора Романова и на минуту сбился с мысли: так угрюмо он глядел. Это был единственный человек, который меня по-настоящему понимал и всегда помогал дельными советами. Он один не боялся меня – оставлял на столе очки, шариковую ручку и фуражку, исчезал куда-то, а потом возвращался с черными от орехов руками. И ничуть не стесняясь, уверял, что был в рабочей зоне.

Было уже поздно, когда я вышел к Кубани. После душной тесноты зала воздух у реки освежал прохладой. Я медленно шагал по берегу, обдумывая организацию своей работы и жизни в новых для меня условиях. Здесь не было друзей и товарищей, и все решения надо было учиться принимать самому. Вечером я иногда возвращался в гостиницу пешком, не спеша, потому что жил без семьи и меня никто не ждал. Утренняя прогулка была зарядкой, подготовкой нервов и мозга к рабочему дню. Я не позволял себе опаздывать на службу. Никто из сотрудников не видел меня раздражённым или взволнованным. Раздражение и волнение – элементы эмоциональные, а эмоциям не место в работе. Я учился тренировать свои нервы и добился того, что во всех трудных случаях владел собой.

Но время работало против меня. Я стал отдаляться от семьи, всё реже и реже появлялся в Краснодаре. На выходные ставил себя в график дежурств по ОИТУ города Усть-Лабинска и загружал себя работой, чтобы не скучать. Лариса звонила, ругала меня и требовала, чтобы я добивался перевода в Краснодар. Я отказался от квартиры в Усть-Лабинске и написал рапорт на перевод, хотя вопрос перевода уже был в стадии решения. Меня хотели перевести в политотдел главного управления исправительных учреждений, но я торопил события. В Управлении КГБ по Краснодарскому краю работал брат моего друга Бутина, который служил со мной в Новоорловске. И я с ним познакомился. На одну из наших встреч он попросил меня надеть новый мундир со всеми значками и наградами и, надев мундир с погонами подполковника и фуражку с синим околышем, повёз меня в ГУВД Краснодарского крайисполкома.

Чёрная «ВОЛГА» с правительственными номерами подкатила к парадному входу здания на Гаврилова, и некоторое время стояла с выключенным двигателем.

– Нас должны встретить, – спокойно сказал мне подполковник и закурил.

Из огромных дверей здания вышел лейтенант и бегом бросился к машине. Открыв дверцу, он представился:

– Вас ждут, товарищ подполковник. Прошу! – вскинув руку к козырьку фуражки, сказал дежурный офицер.

– Выходи из машины, капитан, и иди за мной, – сказал мне Юрий Михайлович и лёгкой походкой зашагал за дежурным офицером, спешившим открыть дверь кагебешнику. Я едва поспевал за ним.

У двери лифта нас ждал начальник отдела кадров – полковник Погодин.

– Здравия желаю, Юрий Михайлович, – он вопросительно взглянул на меня.

– Это мой родственник, – как-то обыденно бросил подполковник, и Погодин в полупоклоне протянул мне руку.

– Прошу! – Он указал рукой на кабину лифта и, войдя последним за нами, нажал на кнопку четвёртого этажа.

В кабинете они говорили о своих делах, мало понятных для меня, и в заключение Юрий Михайлович сказал, как бы между прочим:

– Надо капитана перебросить в Краснодар. Что он там без семьи живёт – найдите для него место. Да-да, уже всё решено. Ты, Юра, подготовь отчёты и передавай дела капитану Савенко. Я его с Белореченской ВТК в «восьмёрку» перевёл, приказы уже у начальника ГУВД на подписи, – необычно заговорил Погодин, относившийся ко мне с подозрением.

Вернувшись в Усть-Лабинск, я принялся за подготовку документов к передаче. На телефонные звонки не отвечал, слушал только радио. Вдруг слышу: «ВНИМАНИЕ! ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО МИНУТ БУДЕТ ПЕРЕДАНО ВАЖНОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЕ СООБЩЕНИЕ».

Что это? Сразу почувствовалось волнение. В душе появилась тревога. Прибежал майор Романов:

– Юрий Мефодьевич! Ты слышал? – взволнованно говорил он, прикрывая рот ладонью.

– Слышал. Надо позвонить в политотдел.

В кабинет вошёл начальник колонии. Он молча прошёл и сел в моё кресло.

– У вас радио включено? – после паузы спросил он.

Только сейчас я услышал лёгкий гул в приёмнике. После сообщения радио просто молчало.

– Да, конечно, включено. Что это может быть? – задал я вопрос самому себе.

Раздался телефонный звонок, заставивший всех вздрогнуть. Я подошёл к столу и снял трубку. Услышал раздражённый голос начальника нашего главка – полковника Стовбы:

– Полуполтинных?

– Так точно, товарищ полковник.

– Ты радио слушаешь?

– Так точно.

– Что ты заладил «так точно», «так точно». Где Лукашевич?

– Здесь. У меня в кабинете.

– Никуда из кабинета не выходите. Радио на зону отключите – до особого распоряжения. Всё! – в трубке послышались гудки.

– Кто с вами говорил? – спросил Лукашевич.

– Стовба, – ответил я, продолжая держать трубку в руке.

– Вас спросил, и приказал ждать особых распоряжений.

Мы все понимали, что умер Генеральный секретарь КПСС, но вслух эту мысль никто не высказывал. Вот, оказывается, как нестабильна власть – в стране могут произойти перемены, как это уже случалось не раз. Сейчас мы это знаем, а в тот исторический момент все напряжённо ждали.

Голос Кирилова, сообщавший о смерти Брежнева по радио и телевидению, был неподдельно скорбным, и эта скорбь передавалась нам. У меня на столе зазвонил телефон. Было приказано всем свободным от службы офицерам к 16 часам собраться в клубе на митинг. Лукашевич ушёл отдавать соответствующие распоряжения, а я поехал в гостиницу, чтобы вывести на митинг всех проживающих там офицеров.

К назначенному времени к клубу стали подъезжать машины и автобусы. Из Краснодара приехал начальник политотдела. Надо было подтягиваться и нам. Многие постояльцы гостиницы уже ушли, я вышел последним с женщинами в офицерских погонах. Чтобы разрядить обстановку, приказал с шутливой интонацией построиться в две шеренги. И сам, возглавляя колонну из десятка женщин, зашагал к клубу, не оборачиваясь.

– Что это за цирк вы устраиваете, капитан? – раздался зычный голос начальника ОИТУ. Я обернулся и увидел, что женщины строевым шагом едва поспевали за мной.

– Приставить ногу. Разойдись! – под дружный хохот офицеров приказал я и подошёл к полковнику из Краснодара.

– Здравия желаю, товарищ полковник. Я и не заметил, что они за мной идут строем, – пошутил я. – А женщины есть женщины.

Пытался объяснить эту ситуацию в столь трагический час.

– Всё по уставу: так и полагается в армии приводить подчинённых на любые мероприятия, и ты заслуживаешь похвалы. Где Лукашевич? – Он поискал глазами моего начальника и жестом пригласил подойти. – Отправишь Полуполтинных в отпуск с пятнадцатого ноября, – сказал он Лукашевичу и, уже глядя на меня, добавил:

– А ты после отпуска уже в Краснодаре будешь служить. Приказ подписан. Получите почтой. – Слушаюсь. Разрешите идти? – подвёл руку к козырьку фуражки я.

– Куда идти-то? Стой здесь. Может быть, выступишь по поводу кончины Генерального секретаря. Я слышал, ты мастер речи говорить, – он бросил взгляд на Лукашевича, и я понял, кто докладывал в Краснодар о моих делах.

Зимой 1982 года я окончательно переехал в Краснодар. Сам город был мне так хорошо знаком, как будто я прожил здесь уже много лет. Теперь я мог гулять в выходные дни по городу с дочкой. Она просила меня повезти её «в Читу» – так она называла улицу Атарбекова в Фестивальном микрорайоне. Этот участок города напоминал улицу Ленина в Чите, которая начинается от улицы Богомягкова, затем пересекает Курнатовского, Журавлева и ведёт до площади имени Ленина. Наташа запомнила этот участок, когда мы ездили из аэропорта домой, возвращаясь из ежегодных отпусков. Здесь улица Атарбекова начиналась с таких же магазинов, как «Юбилейный» и «Старт», а напротив был магазин «Игрушки». Мне тоже нравилось гулять в этом районе города, который резко отличался от старинного центра Краснодара.

Кроме моей профессиональной работы, мне пришлось заниматься политическими вопросами Коммунистической партии, так как в январе 1983 года меня избрали секретарём партийной организации учреждения ИЗ-18/1. И так я окунулся в политику, как говорят, с головой. В ту пору меня огорчали две вещи. Первая – откровенная ложь, когда говорят одно, а делают совершенно другое. Вторая – самоунижение служебного и партийного достоинства, когда человек, облечённый властью, берёт взятку. С моей точки зрения это доказывало, что люди не имеют представления о том, какое губительное действие производит эта чума на наше общество. Это понимали партия и правительство и вели с этим злом непримиримую борьбу. Камеры СИЗО, где я теперь служил, начали заполняться ответственными работниками партийно-советских органов и сотрудниками МВД.

Моим близким другом стал капитан Бондарчук – бывший армейский офицер, прослуживший в армии более пятнадцати лет на полигонах, где проходили испытания современного оружия. Его комиссовали по болезни на пенсию с правом выбора места жительства и предоставлением квартиры. Но капитан Бондарчук был истинным патриотом своей Родины: он не захотел быть военным пенсионером и продолжал службу в органах МВД. И вот здесь мне пришлось столкнуться с чёрствостью людей, с которыми его свела судьба. Они не видели в этом человеке патриота, считали его ничтожеством и определили на самую низкую должность – без кабинета и даже без собственного стола, где можно было бы написать какую-то бумагу или посидеть. Вот так по девять и более часов он не имел возможности снять тяжёлую шинель, а иногда и присесть. Он, привыкший к трудностям армейской жизни, не жаловался на свою судьбу, только смотрел на меня грустными глазами, иногда наполнявшимися непрошеными слезами. Я, конечно, поставил ему стол в своей комнате для отдыха, примыкавшей к кабинету, где стоял небольшой диван. Алексей Иванович в знак благодарности помогал мне во всём. Он ночами печатал доклады, хотя мог делать эту работу и днём. Он поведал мне историю своей нелёгкой судьбы и болезни – лучевой, а также что ему раз в год делают переливание крови в госпитале участников войны, и что никто из руководства об этом не знает. Но самое интересное, что я узнал, – это история его продолжения службы в МВД. Оказалось, что в решении этого вопроса ему помог генерал-полковник Яковлев, командующий внутренними войсками, и что Яковлев – его двоюродный брат. Для доказательства он показал мне фотографии, на которых Алексей Иванович в его кителе с погонами генерала обнялся с ним, сидя на диване.

В начале февраля я написал представление на присвоение капитану Бондарчуку очередного звания – майора – и подал его на подпись начальнику, который обвинил меня в поспешности моих действий. Тогда мне пришлось рассказать ему всё. Представление он подписал, но не из уважения к этому человеку, а из страха перед высшим руководством.

23 февраля 1983 года Бондарчук стал майором. После объявления приказа офицеры окружили его и поздравляли с присвоением звания. Они жали ему руку, а он успевал только отвечать:

– Спасибо, спасибо!

Когда все разошлись, я сказал ему:

– А ведь событие, товарищ майор, придётся отпраздновать!

Ему было странно и приятно слышать это новое обращение. Обмывали его большую звезду мы вдвоём в его квартире на «Гидрострое», куда пришла телеграмма с поздравлением о присвоении очередного звания от генерала Яковлева.

Алексей Иванович старался помогать мне во всём. Он не жалел ни сил, ни времени, в любое время выполнял мои просьбы с таким рвением, что мне было неудобно ему приказывать – я мог только просить что-то сделать. Через месяц, неожиданно для меня, на моём столе раздался телефонный звонок. Я снял трубку:

– Товарищ капитан, вы «скорую помощь» вызывали? – спросил меня ДПНСИ.

– Нет. А что случилось? – раздражённо спросил я дежурного.

– Майор Бондарчук вызвал и куда-то убежал, мы думали, вы знаете.

Я выбежал из кабинета и побежал искать Бондарчука. Я знал, что он должен был быть на мостике прогулочных двориков. И действительно, он был там – стоял, облокотившись на перила, фуражка съехала на затылок, мокрые волосы прилипли ко лбу.

– Что случилось, Лёша? Ты для кого «скорую помощь» вызвал? – кричал я ему, поднимаясь по ступенькам.

Расслышал ответ только, когда подошёл к нему. Он, не отрываясь от перил, сказал слабым голосом:

– Для себя. Мне плохо, надо срочно в госпиталь.

Провожая его, я подбадривал:

– Держись, майор, «ничто нас в жизни не может вышибить из седла».

На его лице появилась слабая улыбка, и одновременно по щеке покатилась мужская слеза.

В госпитале я навещал его часто. Приходил в форме, прикрытой халатом. Заходил в палату, здоровался со всеми – при моём появлении все вставали, хотя до этого лежали на кроватях. Алексей Иванович благодарно улыбался бледными губами и шептал:

– У вас всё хорошо, Юрий Мефодьевич, а я оставил вас одного среди этих волков. Простите меня, старого воина.

– Да, действительно, воина – прямо с «поля боя» в госпиталь. Ты, Лёша, настоящий воин, таким людям надо Героя давать.

Позднее я узнал, что Алексей Иванович возвышал меня перед офицерами своей палаты так, что они в знак уважения вставали при моём появлении.

Такие люди всегда оставались на обочине нашей жизни. Они становились коммунистами не из соображений выгоды, а по зову сердца, по убеждению – потому что верили в светлые идеалы. Партбилет был для них не пропуском к вершинам власти, а святыней, и шли они с ним на самые трудные участки строительства коммунизма.

Но время, в котором мы тогда жили, было нестабильным. У власти находился Ю. В. Андропов, и мы знали, что он конфликтует с министром МВД Щёлоковым и в целом не доверяет органам. Я помню выступление в нашем ГУВД первого секретаря краевого комитета партии В. И. Воротникова. Указывая в зал, где сидели начальники учреждений и секретари партийных организаций, он говорил, резко взмахивая рукой – от чего волосы спадали ему на лоб, и он небрежно откидывал их назад:

– Вы все погрязли во взятках, вы продали наши идеалы, вам не место в партии и в органах. Мы наведём здесь порядок…

Андропов заменил Щёлокова на Федорчука, которого сначала поставил вместо себя председателем КГБ СССР, а затем назначил министром внутренних дел. Началась чистка в органах: снимали, сажали, и даже расстреливали. Но всколыхнувшиеся было надежды оказались недолговечными. Андропов тяжело болел и вскоре умер.

Наступило время К. У. Черненко, ещё более сложное. Страна жила предчувствием изменений. Необходимость их ощущалась во всём. Но в жизни партии и страны всё оставалось по-прежнему.

В Краснодарском СИЗО тогда сидели многие руководители высшего эшелона власти, которых осуждали на большие сроки лишения свободы. Одну из женщин даже приговорили к расстрелу за хищение в особо крупных размерах, хотя по закону женщин и малолетних преступников не расстреливали. А её расстреляли в конце 1984 года. В сентябре 1985 года у нас из-под стражи сбежали двое осуждённых, приговорённых к расстрелу, прямо из камеры смертников. Им помогли девушки-контролёры, внедрённые на работу в органы заинтересованными личностями. Побег был пресечён на территории СИЗО, один из бежавших был ранен. Контролёров арестовали сразу после задержания беглецов.

В течение сентября, октября и ноября 1985 года проводилась глубокая проверка деятельности учреждения ИЗ-18/1 ГУВД Краснодарского крайисполкома. В результате которой от большинства сотрудников были взяты объяснения и проведены оргмероприятия, повлекшие аресты и увольнения многих офицеров среднего и старшего начальствующего состава. Начальника СИЗО уволили из органов с передачей дела в прокуратуру. Начальника ГУИТУ уволили по статье 69 – за дискредитацию органов МВД. Инспектора оперчасти, капитана Шандро, арестовали – она содержалась в СИЗО КГБ. За моей подчинённой, лейтенантом Делеевой, приехали ночью на квартиру, чтобы арестовать, но она, в присутствии мужа и трёхлетнего сына, застрелилась, так и не открыв дверь. Меня для беседы вызвал представитель Генеральной прокуратуры Т. Х. Гдлян, занимавшийся ташкентским делом, нити которого привели его в Краснодар. Я очень переживал, что какой-то армянин ведёт дело.

Гдлян работал в кабинете начальника оперчасти в штабе учреждения.

– Капитан Полуполтинных прибыл по вашему вызову, – по привычке представился я, едва шевеля языком в пересохшем рту.

– Что, капитан, волнуетесь? – Гдлян подошёл ко мне и протянул руку. Моя рука была холодная и влажная.

– Присаживайтесь, выпейте воды – это вас успокоит немного. Вас откуда перевели в Краснодар? – внимательно глядя мне в глаза, спросил Гдлян.

– Из Читы, – едва, разжав губы, процедил я.

– Что? Откуда? – недоумевающе произнёс он.

– Из Забайкалья, – уточнил я, думая, что он не знает, где Чита.

– Из Читы, значит? – он вопросительно посмотрел на меня.