Семейные истории. Воспоминания. Очерки
Семейные истории
Воспоминания. Очерки
Александр Полуполтинных
Юрий Полуполтинных
© Александр Полуполтинных, 2025
© Юрий Полуполтинных, 2025
ISBN 978-5-0068-1557-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ВОСПОМИНАНИЯ
Юрий Полуполтинных
Детство
Сколько себя помню, мне всегда было радостно возвращаться в Читу. Зима, мороз и солнце – лучшие воспоминания детства. Правда, снега всегда было маловато. Сопки, окружающие город, стеной стояли на пути снежных тучек, и поэтому они обходили Читу стороной. Зато на пути морозов препятствий не было никаких – вот они и доходили до 45 градусов. Возвращение в Читу всегда было для меня праздником, душа рвалась домой, и встреча с родным городом и родителями, вызывала почти собачий визг, заставляя сжиматься сердце. Уже на трапе самолёта, вдыхая полной грудью забайкальский воздух, ощущаю себя дома. А в такси город разворачивает передо мной в приветственном подарке, как некий прекрасный фильм – всю свою суровую красоту. Всматриваюсь в зеленоватые волны забайкальских сопок и в проплывающие мимо низкие редкие тополя, серые, кое-где даже чёрные, дома. Я люблю этот город с его голубым высоким небом, прямыми, врезающимися в сопки, улицами, с его простором и здоровым духом людей, уверенных в себе и своих силах.
Бродя по городу, я чувствую себя как в собственном дворе. Узнаю каждый домик, каждую тропинку. Радуюсь новым, ещё не знакомым мне, домам, горжусь их новейшим архитектурным решениям. Спустя сорок лет, я снова пришёл на площадь им. В. И. Ленина, посмотреть парад войск Сибирского военного округа, в честь Победы 9 мая. В голове, как и много лет назад, звучит музыка знакомой и родной с детства песни: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля»… Мы, ребята, шагая в колоне демонстрантов, радостно пели, своими детскими голосами, эту первомайскую песню и верили в наше светлое будущее.
Последние события ушедшего тысячелетия рассеяли моё коммунистическое чувство и привели к глубокой вере, но первомайская песня ещё и сегодня звучит в моих ушах, напевая её, я радуюсь жизни. И сегодня я среди тех, кому дорога не материальная, а духовная жизнь. Многие так и не поняли, что произошло в стране. Молодым нравится свобода, а старшее поколение жалеет коммунистические времена, хотя многие не состояли в партии коммунистов как, например, мои родители. Из всех моих многочисленных родственников в партии состояли только я, моя жена и двоюродная сестра Мария, и то только потому, что служили в органах МВД СССР. Коммунистом же был один единственный человек – мой дядя по линии мамы Пётр Спиридонович Манаев, он стал членом коммунистической партии в 1941 году и гордо пронёс это звание до конца своей жизни.
Он, как и другие коммунисты, которые с гордостью носили это звание, не думали что партия, которой они отдали свои жизни, незаконно управляла страной, игнорируя власть народа, не считаясь с Советами.
В 1977 году партия, наконец, поняла, что Генеральный секретарь КПСС не может быть главой государства – и поэтому его не признаёт мировое сообщество. Они срочно вводят в Конституцию СССР главу шестую – о руководящей и направляющей роли партии – и избирают Брежнева Председателем Верховного Совета СССР.
В настоящее время коммунисты, которые стали демократами, привели в соответствие все институты власти, но, как и прежде страной управляют незаконно бывшие коммунисты, которые стали ОЛИГАРХАМИ – это такие же монстры, как и во времена Сталина. Разница только в том, что сталинским монстрам принадлежала безраздельно вся страна вместе с её народом, а «новые русские» лично владеют её природными богатствами: нефтью, газом, золотом и лесом. Сейчас они хотят владеть и землёй, чтобы она стала товаром.
Шагая по улицам родного города, я вспоминал, какими мы были в те счастливые годы нашей жизни. Каждый выход в город был для нас праздником, мы объедались мороженым, на каждом углу пили газировку с двойным сиропом, смотрели кино, в парке катались на карусели и качелях и, довольные, возвращались домой, наперебой делясь впечатлениями. Жизнь нам казалась сказкой.
Мой отец служил во внутренних войсках МВД, поэтому они с мамой, забрав младшую мою сестру Таню, жили сначала в посёлке Шара-Горохон, там дислоцировалась ИТК-2, а я оставался жить у бабушки в городе. Учился в школе №1, с первого по четвёртый класс. Нашей учительницей была уже не молодая женщина, звали её Анастасия Федоровна. За все мои шалости она вызывала в школу бабушку и отчитывала меня при ней, но бабушка никогда меня не ругала и родителям не жаловалась. На каникулы отец забирал меня к себе, где я отлично проводил время, а когда надо было уезжать, то я давал волю чувствам, убегал, меня ловили, силой запихивали в машину и увозили в Читу. Да и, действительно, уезжать от родителей и из такого красивого посёлка, приютившегося у подножья высокой сопки, заросшей сосной, спрятавшегося в тайге у маленькой речушки без названия, было, конечно, жаль. Там у моих родителей гостили почти все родственники. Помню, моя тётя Галя привезла туда своего внука Андрея. Он был ещё маленький и очень слабенький, совсем не держал головку и не ходил. Она сажала его в цинковый бачок, который ставила на берегу речушки, подступающей прямо к огороду, и он сидел, дышал свежим воздухом, веточкой отгоняя уток и кур, норовивших его клюнуть. Андрей тогда сразу поправился на парном молоке и яйцах, уезжая в Читу, он уже бегал и весело смеялся.
Я же много времени проводил у отца в роте. Занимался с солдатами на полосе препятствий, играл в волейбол и, конечно, бывал на стрельбах. Отец учил меня стрелять. Однажды, он сказал своему другу Собирову, что я уже хорошо научился стрелять. Собиров был большой шутник, он предложил отцу вместо мишени использовать свою фуражку, чтобы я попал в ромбик. Он поставил фуражку вместо мишени, будучи уверенным, что я не попаду в цель, это было понятно по его иронической интонации, и я решил отомстить ему. Тщательно прицелился, но не в ромбик, а в козырёк, в самую его середину, и выстрелил. Когда Собиров возвращался с фуражкой от мишеней, мы с отцом увидели его улыбающееся лицо. Папа подумал, что я промазал, а Собиров как всегда шутил:
– Плохо, что теперь солнце глаза слепит через дырку в козырьке, я то хотел, чтобы ты мне, Юрка, для вентиляции головы дырку сделал.
А сейчас сделаю небольшое отступление из стихотворения «Сын артиллериста».
Прошло ещё два три года, и в стороны развело Полуполтинных и Собирова военное ремесло. Отец служил, в Падь-Сахе, а Собиров в Шара-Горохоне. Однажды он сидел над книгой под зелёной настольной лампой, вошёл молодой лейтенант, косая сажень в плечах. «Здравия желаю, товарищ майор». «А ну, повернись к свету, – Юрка? «Так точно, товарищ майор»… Мы послужили только два месяца, меня перевели служить в другое место. Я помню всех друзей отца. Назову ещё некоторых: В. Глухов, Алфёров (он потом сидел в тюрьме, и я разговаривал с ним там), Фирсов, Лях, Клиничев. Я с ними потом служил, и они мне много интересного рассказывали про отца.
Падь-Саха. Там дислоцировалась ИТК-3, а до этого какая-то стрелковая дивизия МО СССР. Посёлок городского типа, построенный военными во время войны, в приаргунских степях недалеко от Даурии, был хорошо спланированным и подходил для колонии. Отец занимал должность заместителя командира батальона по службе контролёров. Дом, в котором жила наша семья, состоящий из шести комнат, пока не отремонтировали административные здания, служил штабом. Напротив стоял такой же большой дом, в котором жила семья начальника колонии Шаврина. У него было две дочери, они всегда приходили к нам в дом играть с моей сестрой. Спустя несколько лет с одной из них я служил в ИТК-11, и она была подругой моей жены Ларисы. Как-то раз, катаясь на лыжах, я провалился в глубокий окоп, на дне которого нашёл заржавевший пистолет «ТТ». Подержав его в керосине, я привёл его в боевое состояние, но и, конечно, решил показать находку родителям. Вечером, когда родители ужинали, я вошёл в кухню и направил пистолет на отца, он поднял руки вверх и спокойно попросил опустить оружие. Встал, подошёл ко мне и попросил передать пистолет ему, который я потом никогда уже не видел. Был случай, когда я стащил автомат Калашникова. Отец с друзьями вернулись с охоты, автоматы оставили в прихожей, прикрыв их куртками, а сами выпивали на кухне. Я нашёл их, а один утащил на улицу показать ребятам, отец хватился пропажи сразу, и вместе с Глуховым нашли нас на дивизионных воротах. Я помню, как папа снизу кричал: «Только не бросай автомат на землю и не бойся, я тебя не накажу». Глухов поднялся к нам на ворота, забрал автомат и сказал, чтобы мы сразу не спускались. Нотацию мне отец прочитал хорошую, и в наказание отправил меня к бабушке в Читу.
На летние каникулы я приехал в Падь-Саху. И вот – судьба, она всегда расставляет всё на свои места: здесь я впервые переступил порог зоны. Мне было всего 12 лет, отец повёл меня к парикмахеру, а проводить меня к нему поручил весёлому осуждённому. «Ты, Сурин, за него головой отвечаешь», – как-то спокойно сказал ему отец и пошёл по своим делам. Я запомнил это на всю жизнь, потому что мне до сих пор снится и проходная, и эти серые бараки, и множество глаз, смотрящих на меня как на диковину.
Сотрудников колонии, находившихся на КПП в тот день, я тоже хорошо запомнил. Начальник оперативной части Ю. Г. Иванов, дежурные контролёры Фирсов и Ласточкин, ДПНК Сумароков и многие другие, с которыми через 13 лет пришлось вместе служить в Новоорловске.
Через год в колонии был допущен побег, который за одни сутки был ликвидирован. Во время ликвидации побега, было допущено нарушение социалистической законности, за что отец был уволен из армии, а через четыре года был восстановлен и в звании, и в должности. В это время, наша семья жила в посёлке Молодёжном Приаргунского района Читинской области. Посёлок этот, отец сам же и строил в 1955 году, во время освоения целинных и залежных земель по призыву партии. О нём был написан большой очерк, который вошёл в сборник «Октябрьский марш», изданный Восточно-Сибирским книжным издательством в 1977 году. Этот посёлок Молодёжный стал местом рождения моего брата Александра, так что этот этап жизненного пути был вовсе не случаен. Мы похоронили там нашу маленькую сестрёнку. Она умерла в девятимесячном возрасте, и судьба подарила нам брата, который стал продолжателем дела отца.
Когда отца восстановили в МВД, он уже постоянно проходил службу в войсковой части №6578, дислоцировавшейся в городе Чите.
Первая любовь
Погружаясь в воспоминания, я всё больше и больше убеждаюсь в том, что судьбу мы не выбираем – нас уверенно ведут по жизни по хорошо разработанному сценарию.
Мистика? Нет, это не мистика. Это судьба. Судьба, предначертанная Богом.
Чита. Март. 1972 год. Мороз ещё крепкий, хотя уже весна. Я зашёл к бабушке погреться. На кухне тепло, пахнет свежезаваренным чаем, от этого очень уютно, не хочется выходить на улицу.
– Ой, внучек, а молочка-то нет. Какой же чай без молока. Сбегай быстренько в «Восточный», купи бутылочку молока, пока чай настаивается, – скороговоркой сказала она, как бы извиняясь.
– Конечно, бабуся, сейчас я мигом сбегаю.
На ходу застёгивая пальто, побежал к магазину и на крыльце столкнулся с двоюродным братом Валеркой.
– Ты куда бежишь, Юрка, – каким-то хриплым голосом спросил он.
– Я от бабушки. Просила молока купить к чаю…
– А ты куда? – уже, выходя из магазина, спросил я его.
– В поликлинику. Подрался, голову пробили.
Валерка рассказал мне о ночном приключении и, уже у бабушки, в коридоре, стянув шапку, показал под волосами рану, которая кровоточила. Бабушке, конечно, он сказал, что упал в котельной. Чай пить не стали – Валерка попросил меня пойти с ним.
– Идите вместе. Вдруг Валере станет плохо – так ты, Юра, поможешь ему дойти до поликлиники.
В этой поликлинике, «на Гагарина», я не бывал никогда – потому что у меня, как у сотрудника УВД, а раньше – как у члена семьи военнослужащего, была своя ведомственная поликлиника. Войдя в здание, я вдруг почувствовал какое-то внутреннее оцепенение, как будто переступил невидимую черту.
Стоя у регистратуры рядом с братом, я как бы растворился в прошлом времени – совсем забыл, зачем я здесь. Из оцепенения меня вывел голос:
– А вам, молодой человек, к какому врачу?
– К зубному, – сказал я.
– Фамилия ваша? – вежливо спросила девушка.
– Луханин. Павел Владимирович, – уточнил я каким-то не своим голосом.
Карточку моего другого двоюродного брата, Павла, она нашла быстро и убежала по коридору.
– Ты что? Зачем? – испуганно спросил меня Валерка.
– Да ладно, покажу зуб. Всё равно тебя ждать. Да и вообще, мне давно надо зуб дёргать. Бабушка звонила Яну Генриховичу – он в нашей поликлинике работает. Он же бабушкин друг, ты знаешь?
– Вот и иди к Яну, – настаивал Валерка, чего-то опасаясь.
– Хорошо. Иди к хирургу. Если быстро выйдешь, то уйдём отсюда вместе.
Прошло минут пятнадцать, и я вдруг услышал:
– Луханин, заходите к доктору.
Я вошёл в кабинет спокойно, улыбаясь. Одно из кресел было свободным, и я уверенно направился к нему.
– Нет, садитесь вот в это кресло, молодой человек, – сказала беленькая, симпатичная врач.
– Какой зуб будем лечить? – машинально задала она вопрос.
– Восьмёрка нижняя, слева, – повторил я слова Яна Генриховича.
Когда он осматривал мой рот, я знал, что эту восьмёрку нужно удалять, и тянул время – боялся, не шёл к нему на приём.
Врач осмотрела мои зубы, поморщилась и сказала:
– Седьмой, шестой и шестой справа надо лечить, а эту восьмёрку надо удалять, но зуб очень сложный, я не могу. Приходите завтра, вот за тем креслом работает врач Прохорова, она вам удалит этот сложный зуб. Хорошо, молодой человек?
Когда я вышел из кабинета стоматолога, Валерка меня уже ждал.
– Ну что? – спросил он, облегчённо вздыхая.
– Завтра сказали прийти к Прохоровой – она удаляет хорошо.
– Вот и хорошо, вместе пойдём. Мне тоже надо на перевязку.
Мы вышли на улицу. Ярко светило солнце. Снег сверкал как множество бриллиантов, рассыпанных на снегу. Душа моя радовалась солнцу, этому необычному дню и ждала перемен.
Утром следующего дня я у бабушки ждал Валерку, почему-то нервничал. Прохорова принимала во вторую смену. Надо было идти к двум часам, и чтобы зайти первым, нужно было прийти пораньше. Время шло, а Валерки всё не было.
Наконец он прибежал.
– Пойдём, меня папка только на один час отпустил, – задыхаясь, выпалил он. – За драку ругал, что поддался. Короче, я побежал, процедурная до часу!
Я вышел ровно в час и, не спеша, направился в поликлинику. Мысль в голове всё время одна: зачем? Зачем? Можно не ходить. Зуб пока не болит, потом пойду к Яну. А ноги идут и идут, кто-то невидимый подталкивает меня.
Незаметно подошёл к поликлинике. Вошёл. Сдал пальто в гардероб, постоял ещё у окна, обдумывая – надо или не надо заходить в кабинет врача. Решаю – надо! И уверенно направляюсь к кабинету №15, возле него два человека.
– Кто к Прохоровой? – спросил я сдавленным голосом.
– Мы к Ведуновой, а к Прохоровой вы будете первым, – ответила мне одна из женщин.
Я стал ждать, постоянно глядя на часы. И вдруг сердце ёкнуло и как бы сжалось. По коридору стремительно шла девушка в светлой фетровой шляпке с козырьком, одной рукой придерживая голубую лёгкую косынку. Сердце моё стучало так громко, что совпадало ударами со стуком её каблуков.
Я весь подался вперёд – ей навстречу. Взгляды наши встретились, и между нами сверкнула как бы молния, пронзившая наши сердца. Когда она вошла в кабинет, пробежал лёгкий ветерок, коснувшись меня едва уловимым запахом духов и свежести. Я в напряжении ждал, когда снова почувствую этот запах, когда снова взгляну в глубину этих тёмных глаз – и утону в них навсегда.
Как выстрел, хлопнула дверь. Вышла врач, которая вчера осматривала меня – её смена закончилась, она спешила домой.
– Луханин, заходите. Лариса Павловна вас ждёт, – улыбнувшись, сказала она и добавила: – Не волнуйтесь, всё будет хорошо.
Когда я вошёл в кабинет, от волнения не мог говорить – язык прилип к нёбу, руки вспотели, меня била лёгкая дрожь. Это волнение было не от страха перед зубной болью – это было совсем другое чувство, которого я раньше никогда не испытывал.
Сидя в кресле, кроме её глаз я не видел никого. Моё сознание было в какой-то прострации. Когда она ко мне прикасалась, по телу пробегала волна дрожи. Её руки тоже были холодными, но я не чувствовал, что она делала – я видел только её глаза.
Странно, я даже не чувствовал боли. Для меня в этот момент ничего не существовало: я был дух, я был вселенная. Я никогда не испытывал такого чувства.
Это была любовь. Любовь, которая коснулась меня в первый раз и опьянила моё сознание. Меня не стало прежнего – в этом стоматологическом кресле родился совсем другой человек.
Лариса Павловна просила меня прийти через неделю – пока не заживёт ранка на месте удалённого зуба. Сказала ещё, что будем лечить все зубы.
Я ликовал. Ждал следующей встречи как свидания, считал дни – а они тянулись мучительно медленно…
В поликлинику я ходил как на свидания. Уже знал её подруг, и, сидя в кресле, рассказывал им разные истории о криминальном мире – о том, что знал не понаслышке, не из газет. Всё подбирал момент, чтобы наконец сказать, что я не Павел и что фамилия моя вовсе не Луханин.
Случай представился в конце апреля. Мы готовились к первомайской демонстрации, получили новую парадную форму – и я решил пойти к ней в парадном мундире.
Все, конечно, удивились моему торжественному виду – да ещё с букетом сирени. Пришлось рассказать им всё, а в заключение я предложил отметить завершение лечения в ресторане.
– Мы согласны, – сказала Лариса, глядя на Лидию Николаевну.
– Нет, я не могу… – пыталась отказаться Машукова.
– Идёт, идёт! – сделала заключение Лариса.
День выдался солнечным и тёплым, весна чувствовалась всё отчётливее.
Я подъехал к поликлинике на такси, забрав их прямо из кабинета, и повёз в ресторан «Забайкалье». Выбрав столик у витрины, откуда открывался вид на площадь им. Ленина, осмотрелся. У противоположной стены сидела шумная компания кавказцев, а слева – трое парней, которых я буквально несколько дней назад освобождал из СИЗО. Они дружески поздоровались:
– Привет, начальник! А ты, молоток – сразу двух подцепил!
Делать заказ я не умел, поэтому коротко сказал официанту:
– Шампанское, коньяк и закуску на твой выбор.
– На какую сумму рассчитываем? – уточнил официант, поняв, что пояснений не будет.
– Неси – расплатимся, – резко отпарировал я.
Пожав плечами, официант ушёл и через несколько минут заставил стол закусками – как я ему и сказал, по своему выбору.
В ресторанах я, конечно, бывал, но в обществе врачей – никогда, и поэтому чувствовал себя скованно. Затем мы проводили Лидию Николаевну и ещё долго гуляли по улицам. Город изменился вместе со мной – всё было наполнено поэзией, и в моих мыслях постоянно возникали поэтические строки.
Наконец мы остановились напротив её дома, зашли в ветхие ворота какого-то двора, и, затаив дыхание, Лариса сказала, что ей пора домой. Я неловко обнял её и впился губами в её губы. Она ждала этого – рот её был горячим, я чувствовал учащённое дыхание.
Поцелуй был долгим и страстным. Мы как бы прислушивались к своим чувствам, оценивая происходящее.
События стали развиваться стремительно. Лариса рассказала мне, что в тот вечер у дома её ждал муж. Он видел нас и требовал объяснений. Она сказала ему, что между ними уже давно нет ничего общего, что она давно приняла решение расстаться с ним – просто ждала случая.
И вот я решил как можно быстрее расставить все точки. Для себя я уже давно всё понял: это – любовь. Без Ларисы я уже не представлял себя. Необходим был серьёзный разговор – и я его готовил.
День выдался солнечным. Настроение – отличное, хотелось увидеть Ларису. Прохоров теперь часто бывал у неё в кабинете, ждал её и провожал домой. Необходимо было быть осторожным.
Я взял такси и поехал в поликлинику. Остановив машину у входа, попросил водителя подождать девушку, а сам пошёл к телефонной будке, которая стояла напротив окна регистратуры. Набрав номер, я попросил пригласить Прохорову.
Когда в трубке раздался знакомый голос, я сказал:
– Привет, Лора! Видишь такси под окном? Это для тебя. Отпросись и выходи – нам надо поговорить. Возражений не принимаю. Видишь меня в будке телефона-автомата? – помахав ей рукой, я повесил трубку.
Спустя пару минут Лариса вышла и села в такси. Машина тронулась, а за углом остановилась. Когда я сел на заднее сиденье, Лариса, рассмеявшись, сказала:
– Ну ты и конспиратор! Действуешь по всем правилам уголовного жанра. Его не было в кабинете, он меня вечером встречает. Мог бы спокойно прийти и поговорить.
Машина остановилась возле особняка, окружённого забором – с большими тёсовыми воротами и высокой калиткой с тюремным глазком. Этот особняк когда-то принадлежал командующему пограничным округом, затем его передали войсковой части, и в нём жил заместитель командира полка по тылу. Теперь вот в нём жила наша семья.
За домом был большой сад и баня – главная достопримечательность. Я взял Ларису за руку и увлёк за собой: показал комнаты брата, сестры, родителей, и через большой зал провёл её в свою комнату. Устроившись в уютных креслах, я слушал её неторопливый рассказ о родителях, живущих в Краснодаре, и о её взаимоотношениях в семье.
Проговорив до вечера, я пошёл её провожать. Долго бродили по ночному городу и, остановившись у её дома, Лариса сказала:
– Прохорова нет дома. Он с Андреем у матери в Нерчинске. Приедут завтра.
Она держала мою руку, как бы приглашая зайти. Соблюдая осторожность, Лариса шла впереди – чтобы случайно не встретить соседей. Стараясь не стучать каблуками, мы поднялись на четвёртый этаж, в её квартиру.
Мы целовались до рассвета. Часы показывали пять – пора было уходить… Я шёл по ещё спящему городу, обдумывая своё поведение. Возможно, надо было быть настойчивее и поступить иначе – ведь она замужняя женщина…
Нет, – сказал я себе, – всё правильно.
Так я пришёл домой – и, счастливый, завалился спать.
А через два дня меня разбудил настойчивый звонок. Открыв ворота, я увидел красный «Москвич». За рулём сидел подполковник в лётной форме. На заднем сиденье лежали вещи, а на них – сидел мальчик.
Обернувшись, я заметил Ларису: она стояла за створкой ворот.
– Я забрала Андрея из садика, чтобы Прохоров не украл его. Пока, если можно, поживём у вас, а через неделю мы улетаем в Краснодар, к маме, – выпалила Лариса всё сразу, не дав мне и слова вставить.
– Хорошо, – наконец сказал я первые слова. – Давай заносить вещи в дом, а Андрей пусть играет во дворе, осваивается.
Мы занесли в мою комнату нехитрый скарб: телевизор «Горизонт», ковёр, узкие дорожки зелёного цвета. Мама в это время молча готовила завтрак, и, когда мы закончили раскладывать вещи, пригласила пить чай – так в Забайкалье называют и завтрак, и обед, и ужин.
За столом Лариса рассказала, что совсем ушла от мужа – он ударил её, и щека была немного припухшей.
– Нет сил больше терпеть издевательства. Улечу к родителям, в Краснодар. Оставлю Андрея, а сама прилечу в Читу – буду оформлять развод, – говорила она быстро, чтобы мы с мамой задавали меньше вопросов. – Только теперь я почувствовала, как устала, как разбита… Я – как выжатый лимон.
Я побледнел. В её глазах появилось то же выражение, которое поразило меня при нашей первой встрече. Я протянул руку и взял её ладонь. Крепко сжал её.
– Я не хочу, чтобы у тебя был такой вид, – сказал я. – Мне это слишком больно. Я хочу, чтобы ты была счастлива – и буду стараться делать всё для этого.
– Я на всё согласна. Я ни разу, ни на миг не пожалела, что встретила тебя и полюбила. Мы пока будем жить вместе. Спать на твоей кровати будем вдвоём, а Андрей – в кресле. Оно же раскладывается, – утвердительно сказала Лариса, чтобы ни у мамы, ни у меня не возникло вопросов по этому поводу.