Семейные истории. Воспоминания. Очерки

В расстёгнутом полушубке, весь в клубах морозного пара, я мчался по коридору в сторону родильной палаты. За мной бежала, пытаясь остановить, пожилая санитарка.

– Ой, батюшки-светы! Да что же это такое! Остановите этого сумасшедшего! Шубу хоть сыми! – Эти слова я запомнил навсегда. В них не было злости – каждый тембр её голоса напоминал радостную мелодию, давая понять: с женой и дочкой всё в порядке.

Сбросив на ходу полушубок на руки этой санитарки, я обнял её и поцеловал.

– Да вот же она! – добродушно сказала она, указывая на каталку.

Я увидел Ларису – бледную, но счастливую. Она улыбалась одними глазами.

– Ты как здесь оказался? – едва шевеля губами, спросила она.

– Дочка где? Покажите мне дочку! – взволнованно кричал я, держась за горячую руку жены.

– Иди, сынок, на улицу – тебе её в окно покажут, – сказала санитарка, набрасывая на меня полушубок. – Сумасшедший он у вас… Значит, любит, – заключила она, уже обращаясь к Ларисе.

Выбежав на улицу и обогнув здание больницы, я стал искать глазами окно. В одном из них увидел знакомое лицо – Лариса показала на соседнее.

С трудом влез на цокольный выступ, постучал по замершему стеклу. Меня увидела девушка в белом халате и, улыбнувшись, взяла со стола маленький свёрток. Чуть наклонив, показала мне.

Я увидел маленькое припухшее личико с заплывшими глазками.

– Неужели это существо – моя родная дочка, моя кровиночка… – подумал я почему-то мамиными словами.

Ящик с шампанским открыли прямо в автобусе, по пути из штаба на обед. А вечером все собрались у нас в квартире – отметить радостное событие.

Маша Кеменова и Людмила Шаврина хлопотали на кухне, готовили закуску. Народу было – полон дом. Поздравляли, обнимали, пили не только шампанское… Утром, собирая Андрея в детский сад, я с удивлением обнаружил гору пустых водочных бутылок.

В этот момент в дверь позвонили. Я удивился, увидев на пороге Анну Михайловну Волкову.

– Юра, извини за ранний визит, – торопливо заговорила она. – Но я пришла за шарфиком, который, возможно, Наташа оставила у вас вчера вечером. А то Лариса приедет – могут быть неприятности…

Говорила она так быстро, что я не сразу понял, о чём речь. Честно говоря, я вообще с трудом вспоминал, кто был у меня вчера.

– Разреши, я всё-таки посмотрю, пока ты одеваешь сына, – не дожидаясь ответа, она юркнула в прихожую, быстро перебрала пальто и шубы, выудила злополучный шарф – и, извившись, поспешно убежала.

Два дня я чистил и наводил порядок в квартире, ожидая жену с дочкой домой. Начиналась новая веха нашей жизни…

Знакомство со «Сталиным»

Служба захватила меня целиком – я растворился в ней полностью и, казалось, только этим и жил.

Начальника нашей колонии перевели в областное УВД, а на должность начальника ИТК-11 назначили майора Шагербаева из Приморского УВД. Нас поразило его внешнее сходство со Сталиным. Он это знал – и сознательно подражал «отцу народов» во всём: говорил с акцентом, курил трубку, не вынимая её изо рта.

В это время я исполнял обязанности замполита. Владимира Кирилловича, моего непосредственного начальника, на момент вступления нового начальника в должность не было – он был на сессии. Учился уже тринадцатый год и часто шутил:

– Первые десять лет тяжело, а потом привыкаешь.

Шагербаев с первых дней вёл меня за собой повсюду: на совещания в стройуправление, в окружком, в окрисполком. Я выступал вместо него – пока лучше знал положение дел на стройке и умел говорить с присущей мне эмоциональностью, что нередко определяло нашу «победу» в спорах и обсуждениях.

В своём кабинете Шагербаев повесил портрет Сталина над головой, а портрет Ленина – над дверью. Его не все замечали: выходили из кабинета, понурив головы. Об этом вскоре узнал начальник политотдела, полковник Власов – и позвонил мне.

– Как ты это допустил? Ведь это же антиполитично! Ты что, ему сказать не можешь? – рычал в трубку полковник.

– Как он это объясняет? Ты его спрашивал? – продолжал возмущаться Власов.

– Да у него не только портрет Сталина, у него весь книжный шкаф забит полным собранием сочинений Сталина, – тоже раздражённо доложил я Власову.

– А по поводу портрета над столом он мне пояснил, что каждый входящий в его кабинет должен, увидев портрет Сталина, понимать: служба – это серьёзно, и за нарушения устава будут спрашивать строго. Портрет Ленина у него перед глазами потому, что он – учитель и вождь. Я не смог ему возразить, не нашёл аргументов, – пояснил я начальнику политотдела и замолчал, не кладя трубку.

Власов тоже молчал, я слышал его дыхание – видимо, соображал, что предпринять по этому поводу. Ничего не придумав, заключил:

– Ты с ним не очень говори о политике, я ему сам всё объясню. Или подождём Владимира Кирилловича.

Время шло, отряд, которым я командовал, уверенно занимал первое место в соревновании. Я первым ввёл вологодский метод работы с осуждёнными и получил грамоту МВД за достижение высоких показателей в выполнении социалистических обязательств.

Однажды, сопровождая колонну осуждённых, мне пришлось превысить полномочия, предотвратив нападение на охрану. Вырвав автомат у солдата, я дал очередь вверх и положил осуждённых на дорогу лицом вниз. Затем, приказав отконвоировать нарушителей в штрафной изолятор, разрешил начальнику караула продолжать движение к объекту работы.

На следующий день оперативные работники доложили в ОИТУ УВД о происшествии и не разрешили мне заходить в зону в целях моей безопасности. В колонию приехал начальник ОИТУ УВД полковник Кристалинский, который принял решение ходатайствовать перед начальником УВД о моём переводе на другое место службы.

Перевод на равноценную должность означал наказание, но так как я проявил находчивость, меня решили перевести с повышением – на должность старшего инженера собственного производства лечебно-трудового профилактория.

В ноябре 1976 года был подписан приказ начальника УВД Читинского облисполкома.

Я, конечно, возмущался: как это – политработника назначать старшим инженером? Я и станков ни разу не видел, меня директор производства не поймёт.

Представлять меня коллективу поехал начальник производственного отдела, подполковник Бурдуковский. В купе мы были одни, и я пытался убедить его поговорить с Кристалинским об аннулировании приказа, хотя прекрасно понимал – это практически невозможно.

Посёлок Линево Озеро встречал нас ясной морозной погодой. На станции нас встретил сам директор производства на ГАЗ-69. Дорога петляла по заснеженному лесу. Снег был такой белизны, что от него слепило глаза. Над посёлковыми домами стояли столбы белого дыма, подпирающие голубое небо.

Говорить о работе не хотелось, но я всё-таки убедил директора поговорить с начальником ЛТП и отпустить меня в УВД – на приём к генералу Щелканову. После дружеской беседы я вернулся в Читу один, без подполковника Бурдуковского.

В приёмной начальника УВД, предварительно записавшись у секретаря, я ожидал вызова. Вдруг в приёмную вбежал Кристалинский. Он, гневно взглянув на меня, попросил разрешения войти в кабинет и скрылся за дверью. Я понял – ему доложили о моём возвращении, и он решил форсировать события сам.

Ждать приёма пришлось довольно долго. Через какое-то время в кабинет вызвали полковников Палкина и Власова – они, погрозив мне, исчезли за дверью кабинета.

Наконец начальник УВД подписал новый приказ о моём назначении на должность начальника отряда ИТК-2, отменив свой же приказ №314 по личному составу.

Оленгуйская ИТК-2 дислоцировалась в посёлке Шара-Горохон, где проходил службу мой отец. Здесь же жил мой друг Кириллович, которого тоже перевели на должность директора производства. Продолжал службу и друг моего отца Собиров – в доме у него я и остановился. После смерти жены он жил один.

Через две недели я решил снова штурмовать кабинет начальника УВД и просить перевода на прежнее место службы в ИТК-11, где жила жена с двумя детьми. Решил: если откажут – подам рапорт об увольнении из органов.

Приехав в Читу, встретил Палкина. Он жил в соседнем доме, и долго оставаться незамеченным было невозможно.

Разговор в кабинете Кристалинского был долгим и всё время срывался на крик. Я клал рапорт на стол – Кристалинский его сбрасывал. Затем позвонил Шагербаеву и попросил пригласить к телефону Ларису Павловну. Услышав её отказ переезжать в ИТК-2, начальник нервно забарабанил пальцами по столу.

– Ты понимаешь, что я скажу генералу? – Кристалинский говорил, не глядя на меня. – «Отмените приказ, мы ошиблись с переводом, потому что этот пацан не желает выполнять приказы»? Уволить тебя тоже невозможно – месяц назад писали представление на награду… Он замолчал, задумчиво глядя в окно. Все молчали, утомлённые долгим разговором.

– Надо позвонить Шагербаеву. Пусть он решает, – сказал Палкин, нарушив затянувшуюся тишину.

– Вот сам и звони, – буркнул Кристалинский, выходя из-за стола.

Вскоре после незначительных, приветственных фраз мы услышали спокойный голос с кавказским акцентом:

– Мне товарищ Полуполтинных здесь очень нужен. Я гарантирую ему безопасность. Только у меня нет свободных вакансий – нужно ввести дополнительную должность в штатное расписание. – Он делал ударения на последний слог, почти каждого слова, от чего слова принимали весомое значение и звучали убедительно.

Кристалинский встал и, не сказав ни слова, вышел из кабинета. Прошло около получаса. Он вернулся с новым приказом в руках. Вручив его мне, сухо произнёс:

– Это в последний раз. Возвращайся. И чтобы я тебя больше здесь не видел.

Партийное задание

Риск работы в колонии, конечно, был. Шагербаев поручил мне заниматься вопросами, связанными со строительством, хотя специально для меня была введена должность инструктора политчасти.

На одной из планёрок присутствовал первый секретарь окружкома КПСС Намдаков. Он довёл до присутствующих стратегическую задачу, поставленную партией и правительством, – о сокращении сроков строительства.

Потребовалось срочно вводить в строй вспомогательные объекты, важнейшим из которых был объект «Склады». Намдаков просил уделить этому направлению особое внимание и предложил назначить меня главным координатором – с предоставлением машины и дополнительных полномочий.

Я взялся за это дело незамедлительно. Во-первых, мне нужен был авторитетный человек из числа осуждённых, который мог бы возглавить бригаду строителей. И, конечно, это был Сурин – но он отбывал наказание в ПКТ за инцидент на дороге, связанный с моим участием. Оперативники посчитали его виновным и посадили в ПКТ на шесть месяцев. До освобождения оставалось два месяца, но я настоял, чтобы его освободили.

Сурин охотно взялся за выполнение поставленной задачи – формирование строительной бригады, половину которой пришлось досрочно освободить из ПКТ. Работа закипела. У нас была чёткая договорённость: беспрекословная дисциплина и, кроме чая, никаких спиртных напитков.

Кроме того, Сурин пользовался телефоном, который ему без возражений подавали в окно начальники караулов с КПП.

Однажды он срочно вызвал меня прямо с совещания. Сурин ждал меня в тамбуре КПП.

– ЧП! – сказал он интригующе. – На объекте водка. Пять бутылок у меня в каптёрке. Если не изъять, могут выпить, – скороговоркой, задыхаясь, выпалил Сурин и, уже на улице, громко говорил о проблеме цемента, который действительно не завезли, как обещали ещё вчера.

Пройдя по стройке, и осмотрев пустые цементные ёмкости, я попросил Сурина, угостить меня чаем. Он стал отказывать, потому что за нами как привязанные ходили несколько человек его приближённых, они знаками показывали ему не задерживать меня. Не обращая внимания на возражения, я направился в прорабку. Сурин следовал за мной. Закрыв за нами дверь, он кинул перчатки на холодную печь, показав мне, где водка. Надо было теперь найти повод изъять её. Дверь открылась, и на пороге появился один из его приближённых с электрической плиткой.

– Э, нет, я хочу с дымком. Мне дома надоело на газовой печке чай кипятить. Дайте мне самому заняться растопкой, – и, не давая им возразить, открыл дверцу печи, начал шуровать поленьями.

– Стоп. Там что-то есть, – ткнув с силой поленом, услышал характерный звон и, не обращая внимания на осуждённых, вынул пакет с бутылками.

Дальше всё происходило стремительно. Сурин что-то кричал, кто-то пытался оправдываться, а я уже стоял у шлагбаума под прикрытием караула. Не говоря ни слова, я ударил пакетом о железную трубу. Водка брызнула на шинель и сапоги, а на снегу растеклась искрящаяся на солнце лужица.

Позади послышался чей-то стон. Не оборачиваясь, я пересёк КПП и вышел.

По оперативным данным, моё пребывание в колонии вызывало опасения. Было принято решение направить меня на учёбу в Ленинградское высшее военно-политическое училище МВД СССР.

Однако принимали туда только членов КПСС или кандидатов в члены партии. Получив три рекомендации от старших товарищей, в мае 1976 года я стал кандидатом в партию, чем очень гордился.

Перед вылетом в Ленинград меня лично инструктировал начальник политотдела полковник Власов. Артём Евстафьевич просил меня найти и познакомиться с выпускником ВВПУ капитаном Федорасом Сергеем Васильевичем и убедить его попросить направление в УВД Читинского облисполкома, сориентировав на Новоорловск. Там он должен был занять мою квартиру, а я – его в Ленинграде.

Ленинград встретил меня сезоном белых ночей. Я впервые увидел это явление природы и осознал поэтические строки великого поэта:

«ОДНА ЗАРЯ СМЕНИТЬ ДРУГУЮ, СПЕШИТ, ДАВ НОЧИ ПОЛЧАСА».

Красиво, но холодно и сыро. Гуляя по городу, я постоянно одевал плащ-накидку – в ней было теплее, и руки можно было держать в карманах брюк, так что патруль не замечал нарушения устава.

С Федорасом я, конечно, познакомился, и не только с ним, но и с его семьёй – женой Галиной и сыном Виталиком. Они стали моими экскурсоводами и гидами. По выходным наши культпоходы длились по восемь, десять часов. Усталые, мы ужинали в их небольшой квартирке, пристроенной на четвёртом этаже лестничного марша, высокой, но удобной, с маленькой кухней и ванной комнатой, затем они провожали меня на такси.

Я на всю жизнь запомнил исторические сооружения и сейчас без труда узнаю их в художественных фильмах.

Учиться предстояло четыре года, и все офицеры решали проблемы трудоустройства своих жён и местожительства. В УВД города мне сказали, что жену примут на работу только в качестве вольнонаёмного врача, но ни в коем случае речи о переводе её на аттестованную должность быть не может. Я понял, что не жить мне в этом прекрасном «городе на Неве», который так и называли на Западе. Слушая зарубежное радио, мы услышали сообщение: «В городе на Неве проведён очередной выпуск офицеров полевой жандармерии». Вот, оказывается, кем я был – «офицером полевой жандармерии».

В решении вопроса о возвращении домой сыграла телеграмма от Ларисы: «У Наташи заглоточный абсцесс. Срочно везу в Читу на операцию». Это подтолкнуло меня к действию. Я написал рапорт о направлении на прежнее место службы и, получив проездные документы, помчался в Пулково – на самолёт.

Чита, как и прежде, приветливо встречала меня. Радостно сверкал на солнце Кенон, над головой простилалось голубое небо, какого я не видел в Ленинграде почти месяц. Я знал, что моё возвращение вызовет негодование у руководства. Единственным утешением была весть о том, что я выполнил задание, и уговорил капитана Федораса получить направление в распоряжение УВД Читинского облисполкома. Его назначили заместителем начальника колонии по политико-воспитательной работе с осуждёнными, а я стал его заместителем, в качестве инструктора по ПВР.

Наша дружба крепла, Сергей был моим наставником во всём, даже в семейных отношениях, потому что наши жёны стали подругами. Мы отмечали вместе все государственные и семейные праздники, в число которых входила и Пасха. Общение доставляло нам удовольствие, мы веселились, как умели, пели украинские песни, рассказывали анекдоты, шутили. Федорасу нравилось в Новоорловске, у него была хорошая четырёхкомнатная квартира в пятиэтажном доме, весь первый этаж которого занимал промтоварный магазин. Он с удовольствием строил дачный домик своими руками. Мне нравилось, как они с Галиной тщательно обрабатывали свой земельный участок – ровно лопата к лопате вскапывали землю под картошку. Я же делал всё наспех, трактором пахали мне землю, не ровно, какими то кривыми закруглёнными бороздами, которые я не ровнял, а прямо в них кидал картошку, и потом не окучивал и не пропалывал. Сергей с Галей только шутили. А урожай у нас был таким же, как и у них. По двадцать мешков накапывали картошки и съедали её за долгую зиму. Для строительства дачного домика, пиломатериал мне привёз командир взвода с солдатами. Он отказывался, но командир батальона, подполковник Пилипенко, приказал. Кеменов возмущался вечером за столом у нас на кухне. Они с Машей жили с нами на одной площадке, и мы часто выпивали вместе.

– Что это командир так о тебе заботится? Солдат дал и заставил доски доставить на твою дачу. Мне своей нет времени заниматься – на службе днём и ночью, а я на твою дачу должен доски возить, да ещё приказал сложить аккуратно, – жуя всё время, говорил незло Кеменов.

– Что ты всё жуёшь? – спросил я пьяным голосом Мишку.

– Да, блин, колбаса жёсткая попалась. Так, причём здесь командир? – без перехода допытывался он, продолжая жевать.

– Отец попросил его, когда Пилипенко в полку был, обедали вместе у отца в столовой. Говорит, в отпуске буду, поеду строить сыну дачный домик, а то он никогда не построит.

– Нам с этой службой, конечно, нет времени дачами заниматься, пусть бабы в земле роются. – Согласился со мной Мишка, дожёвывая колбасу.

Папа с Сашей, действительно, вскоре приехали в Новоорловск. Погостив сутки, он принялся за дело. Поставил на дачном участке палатку, забрал с собой Сашу и Андрея, начал строить домик. Вечерами мы с Ларисой навещали их, приносили продукты. Беседовали подолгу у костра, прихлёбывая крепкий, с молоком, чай. Отец с довольным видом посматривал на мальчишек, хвалил их за помощь.

В воскресенье мы пришли помогать в окончании работы. Унылый участок словно переродился. Домик весело смотрел на улицу стёклами небольших окон. С южной стороны ограды на врытых в землю столбиках были скамейки. Работа ещё кипела. Отец уже закончил крыть крышу, и сегодня по тёмному от пота желобку на военной рубашке я понял – сделал немало. Саша с Андреем складывали в ящик у ограды обрезки досок, брёвен, щепки и даже стружки. Папа любил порядок во всем и требовал это от нас.

– Ну как, ребята, вид? – весело спросил отец, подойдя к нам. – Хорошо, шибко хорошо! – сам же и ответил на свой вопрос.

Уже закатилось солнце, в воздухе повеяло вечерней прохладой, но никто не хотел уходить, мы ещё долго любовались новым домиком.

Учеба в Москве

Служба шла своим чередом. Постепенно я овладевал навыками психологии и ораторского мастерства. Мне необходимо было продолжать учёбу, и поэтому Федорас, согласовав предложение с Власовым, решил отправить меня в Москву – в Институт повышения квалификации руководящих работников органов внутренних дел МВД СССР.

4 января 1979 года я, экипированный по уставу, улетел в Москву. Институт дислоцировался в полутора километрах от города Домодедово, окружённый со всех сторон лесом.

И вот опять – мистика. В одной группе со мной учился старший лейтенант Ярыгин, инструктор по ПВР одной из краснодарских колоний. А так как к тому времени я уже хорошо знал Краснодар (у родителей жены жил Андрей), я сдружился с Ярыгиным и рассказал ему об этом.

Мы с ним планировали в один из выходных дней слетать туда – билет был недорогим, стоил 28 рублей, а аэропорт находился рядом. Но Ярыгин в последний момент отказался лететь, а я один не решился.

За период учёбы в Москве мы многое повидали. Главным событием стало посещение Мавзолея В. И. Ленина. Весь наш курс – 480 человек – ввели в строй граждан, движущихся непрерывным потоком к мавзолею вождя.

В Александровском парке, перед Могилой Неизвестного Солдата, когда мы всей шеренгой поравнялись с ней, прозвучала команда: «Приставить ногу!». Нас построили колонной, а очередь пропустили вперёд. Четыре курсанта строевым шагом возложили цветы, все офицеры приняли «стойку смирно» и взяли под козырёк. Со стороны это выглядело очень торжественно и длилось не более десяти минут.

Затем общее движение колонны продолжилось по Красной площади. У Мавзолея церемониал с возложением венков повторился. Перед чёрными воротами, слева и справа, застыл караул Поста №1. Неожиданно появились два офицера с синими околышами – сотрудники КГБ. Они внимательно осматривали нас с ног до головы.

Спереди по цепочке передали команду: «Вынуть перчатки из карманов шинели и надеть их». Это касалось всех, даже гражданских, которые шли следом: в руках нельзя было держать ничего, а карманы не должны были оттопыриваться. Мавзолей охранялся от возможных террористических актов – Москва готовилась к Олимпийским играм.

После возвращения из Москвы мы с Ларисой стали думать о моём переводе в Краснодар. В апреле 1980 года я направил в Москву два рапорта о переводе. Главным аргументом, на который мы ссылались, было проживание сына Андрея в Краснодаре у родителей жены – по климатическим условиям ему было противопоказано жить в Сибири.

Из управления кадров в Москве пришёл ответ, в котором затребовали обоснование от врачей. Пришлось действовать решительно, подтверждая необходимость переезда медицинскими справками.

В марте 1981 года Лариса подала рапорт на увольнение из органов, чтобы дополнительно аргументировать мой перевод решением жены оставить службу. В апреле мы собрали контейнер для отправки вещей в Краснодар, и она улетела к родителям на юг.

Я оставался один в пустой квартире с мебелью, которая состояла из одной разваленной кровати и стола на кухне, на котором стоял неработающий телевизор «Горизонт». Возвращаясь с работы, я смотрел на тёмные окна нашей квартиры, вспоминая строчки из песни: «На третьем этаже квадратики огня – теперь они уже горят не для меня».

В пустой квартире я находиться не мог – всё напоминало о семье. Я отдал её лейтенанту Тарских, а сам перешёл в однокомнатную квартиру лейтенанта Дуброва. К этому времени Федораса тоже перевели в г. Нерчинск на должность начальника ВТК.

Наконец пришёл ответ из управления кадров МВД СССР с требованием направить моё личное дело в УВД Краснодарского крайисполкома. Мне оставалось лишь ждать вызова, но его всё не было. Пришлось взять кратковременный отпуск и полететь в Краснодар.

В УВД Краснодарского крайисполкома вопросами моего перевода занимался кадровик. Он знакомился с семьёй моей жены, осматривал квартиру. После изучения личного дела пришёл официальный ответ на рапорт: связи с Краснодаром не усматривается. Поэтому мне снова пришлось лететь с рапортом в Москву, в управление кадров МВД СССР. И вот – чудо! Сам бы я, наверное, никогда на это не решился, но какая-то сила будто подталкивала меня. Неожиданно для себя я попал на приём к самому Чурбанову.

Огромный кабинет поразил меня. Впечатлял и сам генерал-полковник Чурбанов. Его чёрные, набриолиненные волосы сверкали в лучах солнца. Лица я не видел – он сидел, наклонившись над документами. Не поднимая головы, каким-то резким, металлическим голосом он спросил:

– Что у вас?

Я сбивчиво начал объяснять ему ситуацию: рассказал о семье, о том, что кадровики УВД не усматривают оснований для моего перевода в Краснодар. Пояснил, что жена с детьми живёт в Краснодаре и работает в исполкоме.

Чурбанов протянул руку:

– Ваш рапорт.

Он крупно писал прямо на рапорте и, ставя точку, проткнул лист бумаги. Затем, не поднимая головы, передал его мне и сказал:

– Передайте секретарю.

Я вышел и прочитал его неразборчивый почерк на моём тексте: «Перевести в г. Краснодар или города Краснодарского края на равноценную должность».

Передав рапорт в канцелярию, я направился в аэропорт. Но билетов на ближайшие семь дней до Читы не было. Ехать поездом означало опоздать. Нужно было что-то предпринимать.

На читинский рейс №110 уже шла регистрация, я ждал, но свободных мест не оказалось. Рядом оформлялся рейс на Красноярск. По радио объявили, что на этот рейс есть свободные места. Я рванул в кассу, купил билет и пошёл на посадку. Самолёты стояли рядом. Около самолёта рейса №110 стоял человек в лётной форме. Его лицо показалось мне знакомым, я стал мучительно вспоминать, где и когда видел этого человека. И вдруг вспомнил, что когда-то в молодости я работал у него заправщиком на самолёте АН-2. Я сразу начал с вопроса: