Семейные истории. Воспоминания. Очерки

У нас в это время гостил мой брат Александр. Свадьбу играли с присущими кубанскими традициями под руководством тамады.

В конце года, 11 декабря, играли вторую свадьбу. Выходила замуж Наталья, её избранником был Сергей Яглов, которого через неделю забрали в армию, и Наташа жила с нами.

А в промежутке между свадьбами произошло событие, потрясшее весь мир. В Москве был расстрелян «Белый дом», в котором заседал СОВЕТСКИЙ парламент России. Саша полетел в Читу через Москву и, конечно, побывал на месте трагических событий, сфотографировавшись на фоне обгоревшего «Белого дома».

Это событие круто изменило мое понимание политики. Я, наконец, понял, кто есть кто. Закончилась демократия, а вместе с ней – и Советская власть в России. Зарождавшаяся демократия, процессы становления которой проходили так неуверенно, под прикрытием непонятных политических терминов, тормозивших преобразование экономики, утратила свою значимость. Многие политики это осознали, но поздно. Была поставлена жирная точка демократических преобразований, к власти пришли «воры в законе», захватившие государственную собственность в свои руки, народу оставив лишь атрибуты демократии – выборы.

Многие демократы первой волны, такие как Юрий Афанасьев, Гавриил Попов, ушли из команды Ельцина, который был опьянён властью и не понимал происходящих за его спиной процессов разграбления страны.

История временных рамок совместила октябрь 1917 года с октябрем 1993-го, поставив знак равенства между выстрелом «Авроры» по Зимнему дворцу и выстрелами из танков по Белому дому. Когда «Альфа» ворвалась в здание, они увидели следующую картину: повсюду валялись обрывки бинтов, повязок, ваты, остатки еды, грязь. Коридоры завалены мебелью, сваленной в кучу. Это зрелище напоминало кадры из фильма «Взятие Зимнего».

Рейтинг Ельцина стремительно пошёл вниз. Это усугублялось его поведением в заграничных визитах: то он смешил, как скоморох, Клинтона, который хохотал до слёз, то дирижировал оркестром и пел «Калинку» в Германии, то не вышел из самолёта в Шенноне на встречу с премьером, будучи смертельно пьяным. Все эти кадры показало НТВ. Некоторые плакали от стыда за нашу страну, нам всем было стыдно за такого президента. Когда я узнал, что вся пресс-служба, которой руководил В. Костиков, состояла из людей, чьи взгляды и поведение мне были неприятны, возненавидел Ельцина.

Страна знала, что президент болен, у него были инфаркты один за другим, и все удивились, что в конце 1995 года он принял окончательное решение идти на выборы на второй срок. Заработала машина «грязной» предвыборной технологии под лозунгом «Голосуй сердцем». Был создан штаб под руководством Чубайса, который поручил И. Малышенко, возглавлявшему в то время независимый телеканал, отвечать за пропагандистскую часть. И НТВ начал обратный процесс: если раньше они эффективно разрушали имидж Ельцина, то теперь за выборные миллионы должны были реанимировать облик президента. Работали над имиджем и американские консультанты, которых пригласил Чубайс. По рекомендации американцев, например, Ельцин, выступая перед избирателями в Ростове, продемонстрировал публике молодой дух и сплясал для достоверности под зажигательную музыку, а Наина Иосифовна тоже пыталась топтаться на месте. Народ свистел, орал, некоторые зрители многозначительно крутили у виска пальцем. Несмотря на эти выкрутасы, в Ростовской области он набрал голосов в два раза меньше, чем Зюганов. А у нас, в Краснодаре, – в три раза меньше Зюганова, хотя Краснодар встречал Ельцина, как будто это был Белодар.

Страна жила напряжённой жизнью. Но жизнь есть жизнь. Наташа родила сына Виталика, и это внесло в нашу жизнь настоящую радость. Это небесное создание очаровало не только нас с бабушкой Ларисой, но и буквально всех вокруг. Фотографии младенца с завитками светлых волос и удивительно ангельским взглядом долго украшали витрину фотоателье. Прошло полтора года. Зять, вернувшись из армии, забрал Наташу с Виталочкой в свой частный дом. Наташе пришлось познать условия жизни, совершенно ей не знакомые. Она родилась и жила в квартирах со всеми удобствами, а жить без этих элементарных удобств, да ещё с ребёнком – это неудобно. Заботы о малыше затмили всё, хотя трудности ощущались – денег не хватало.

Мне на заводе перестали выдавать зарплату, и пришлось окунуться в бизнес. В 1996 году я прошёл обучение и стал работать консультантом в швейцарской фирме ZEPTER, совмещая это с работой на заводе. На начальном этапе у меня были хорошие успехи, и я стал менеджером. Мне нравилась работа, современный офис, проведение презентаций. Нас, успешно работавших менеджеров, пригласили в региональный офис в Ростове на цептербал – там изысканно угощали в шикарном ресторане, на эстрадной сцене которого весь вечер пела Люба Успенская.

Это – хороший кусок времени. Времени и для страны, и для каждого из нас, очень своеобразного. Оно подавало надежды, и оно же разочаровывало. Кстати, наш острый на язык народ придумал поговорку про «демократизацию»: демократия отличается от демократизации тем же, чем канал от канализации. Время ломки многих сложившихся представлений, стереотипов, формирования новых идей, новых подходов и вместе с тем – время невозможности полной реализации идей и неудачи начинаний.

Я не был в родном городе долгих пять лет – после неудачной коммерческой поездки в конце 1991 года. Скучал. Часто повторял слова из песни М. Ножкина: «А я, Лариса, в Читу хочу, я так давно не видел маму». В письмах обещал приехать, и вот решение пришло. В начале июня 1997 года к нам прилетел Саша. Он привёз от родителей видеописьмо, снятое своей камерой. На экране телевизора мы увидели родителей. Они приглашали меня в гости, папа сказал:

– Да, Юра, ты обещал приехать, так сдержи своё обещание. Выходи из положения и вместе с Сашей приезжайте на мое семидесятилетие, а то мы уже старые, сегодня живы, а завтра…

– Летите лучше самолётом, а то на поезде долго, да и еды надо с собой брать много, а на самолёте – раз и дома, – давала наставления мама, говоря в камеру, как профессиональная артистка.

Конечно, мы с Сашей полетели самолётом. Душа моя ликовала. Я испытывал тот же восторг, что и много лет назад от встречи с родителями и городом. Меня радовало всё: и дождь, и песок, и солнце. Это была радость со слезами на глазах. Этот отпуск в Чите запомнится мне на всю оставшуюся жизнь.

Мы втроём – я, Саша и отец – бродили пешком по городу, по памятным местам, рассматривали город с Восточной сопки, а затем спустились на площадь Декабристов и на рынке около магазина «Весна» снимали репортаж «специально для Краснодара». Позже с братом совершили восхождение на Титовскую сопку, перевалив её, посетили могилы бабушки, тёти Гали и двоюродной сестры Светланы.

Незабываемой была поездка с мужем и друзьями моей родной сестры Татьяны в верховье Ингоды на рыбалку. Я тогда близко познакомился с тестем и тёщей моего племянника Димы. А друг со школьной скамьи Сергей Пак провёз меня по всем улицам Читы с остановками в памятных местах, и в завершении мы поехали на дачу к его сестре Анне, где пили шампанское. Саша всё это снимал на камеру.

А Ельцин в это время менял премьеров. Он только что назначил председателем правительства Сергея Степашина, и я сказал отцу, что этот, видимо, тоже не последний. Все смеялись и, наверное, запомнили юмористическую фразу: «Не так сели». Вернувшись в Краснодар, вдруг услышал эту, ставшую крылатой, фразу от Степашина на одном из заседаний правительства. Он сказал, произведя изменения в правительстве: «Я никого пересаживать не буду», и это стоило ему должности – Ельцин снял его через 82 дня.

Я ввёл этот фрагмент только потому, чтобы показать читателю, как всё-таки несерьёзен был президент. Он не серьёзен был и в самый ответственный момент новейшей истории России, когда втянул армию в чеченский конфликт. На примере чеченского кризиса мы ещё раз убеждаемся, как непопулярен был Ельцин даже у тех, в ком едва теплилась жизнь. Например, Азербайджан, терпящий поражение на армянском фронте, но всё же посылающий своих боевиков на помощь Дудаеву. Или Эстония, которая не может набрать армию больше одного полка, не упускает возможности лягнуть Россию и посылает в Чечню женщин-снайперов убивать русских солдат и офицеров.

Я говорю это потому, что сотни тысяч россиян лично столкнулись с этой бедой – как для русского, так и для чеченского народов.

У родителей в соседней квартире живёт пожилая женщина, сестра, бежавшая из Грозного. Тысячи погибли, и многие тысячи продолжают страдать. Таких примеров можно приводить множество. В результате ельцинского руководства наш народ доведен до обнищания – зарплату не платят, а выдают продукцией. Вот и приучают людей торговать – жить-то надо.

25 мая 2003 г.

Вехи. Молодёжный посёлок

дополнение к «Воспоминаниям»

Судьба, иногда делает такие виражи в жизни, которые становятся вехами на жизненном пути. Одной из такой вех, стал посёлок Молодёжный, когда-то именовавшийся совхозом Приаргунским. Здесь было всё впервые, первый вагончик, первый дом, первые похороны, первая свадьба моей двоюродной сестры Светланы и моя первая юношеская любовь.

В далёком 1954 году, мой отец вместе с маминым родным братом Манаевым Петром Спиридоновичем поехали по призыву партии, осваивать целинные и залежные земли в приаргунской степи. Отец стал бригадиром строителей, о нём был написан большой очерк, который вошёл в сборник «Октябрьский марш», изданный в 1977 году. Он по праву получил возможность занять первый дом, построенный в совхозе. В этом доме мама родила девочку, назвав её Ольгой. Условия жизни были трудными, особенно для детей. Оля заболела и умерла по дороге в районную больницу, которая была в Бырке. Помню почерневшие от горя лица родителей, которые не смогли жить в совхозе, и отец подал рапорт на продолжение службы в армии. Мы переехали в Читу, получили квартиру от воинской части, я пошёл в первый класс. Но служба военная особенная, отца часто переводили с одного места дислокации на другое, и семья колесила по Забайкалью, а я жил с бабушкой в нашей городской квартире. Так я и учился в школе №1 города Читы до восьмого класса.

В 1963 году отец во время ликвидации побега осуждённых превысил полномочия, был отстранён от службы.

Родители, забрав младшую сестру Таню, уехали в Приаргунский совхоз, где жил мамин брат.

Я закончил 7 класс, но у меня была школьная практика, и поэтому сразу не поехал с родителями. Через некоторое время получили от папы письмо. Он писал, что принял ферму, но пока гурт находится на летнем пастбище. «Прилетай на самолёте, тебя встретит Нэлин муж на аэродроме».

Ждал с нетерпением, бабушка причитала: «Как это ребёнок полетит один, где будет искать в степи родителей?» Крёстная проводила меня в аэропорт и, когда я пошёл на посадку в самолёт, почему-то заплакала. Но я радостный, что впервые полечу на самолёте, ликовал. Серебристый ЛИ-2 взмыл в воздух, и я на протяжении полутора часов не отрывался от иллюминатора.

Когда самолёт приземлился на пыльном аэродроме Приаргунска, взволновался немного. Вышел, осмотрелся. Я не знал Петра Абрамовича, но зато по описаниям отца знал его машину «Москвич-408»: бежевый верх и зелёный низ – так было написано в письме. Машину я увидел, но раньше меня увидел Абрамович. Он подошёл ко мне и сказал, подавая руку: «Здорово, целинник, ты же открывал этот совхоз, когда был маленьким. Вот первоцелинникам и почёт, видишь, на машине встречает главный инженер совхоза?»

Машина неслась по хорошо укатанной дороге, и вскоре я увидел в степи маленький оазис густо разросшихся тополей и черёмухи.

– А вот и дом твоего дяди, он приехал с отары встретить тебя и отвезти на летник, где живут и работают родители.

– О, Юрка, какой ты здоровый стал, – дядя тискал меня в сильных мужских объятиях и говорил: – Мама-то как, не болет? Нюся работат? – это он спросил о моей крёстной, его младшей сестре Анне.

– А тётя Шура где? – спросил я его, едва успев вставить вопрос в его бурлящую речь.

– Шура с ребятишками на отаре, а я вот приехал за продуктами. И тебя встретить. Сейчас вот чай попьём и поедем, я тебя к Вале с Гошей отвезу. (Моего отца все звали Гошей, хотя по документам он был Мефодий).

Какая же всё-таки красивая степь, запах необыкновенный, наполненный цветочными ароматами цветущих марьиных кореньев, которые белыми мохнатыми шапками встречались нам на пути. Я лежал в телеге смотрел на облака в высоком голубом небе и слушал дядю Петю, который громко восторгался свободой и простором приаргунской степи.

– Вон, Юрка смотри, домик под косогором видишь? – громко спросил меня дядя Петя, показывая рукой,

– Вижу, а тётя Шура там? – спросил я его, просто чтобы поддержать разговор.

– Вон она на коне сидит верхом – хлёшится, пауты, зараза, заели, – и он с силой врезал себе по шее, убив паута. – Ничё, Юрка не сыдят, привыкнешь, оне поначалу новеньких пробуют – пошутил дядя Петя и громко на всю степь захохотал. Видно было по его настроению, что ему нравится и работа, и степь.

Пообедав на отаре, приготовленным тётей Шурой пловом с бараниной, поехали дальше по степи на летнюю стоянку гурта. Дядя Петя пел на всю степь песню «Бродяга к Байкалу подходит», и я ему тоже подпевал. Родители были рады моему приезду, да и дяде Пете тоже. Сидели за столом под навесом. Кругом степь, к перилам навеса привязана лошадь, которая громко хрумкала овёс из привязанного к бревну ведра. Вокруг неё кружили пауты, и она с шумом изредка отгоняла их, махая хвостом, а в вагончике было темно и прохладно, там спала маленькая Таня.

Это было на Троицу, мама в вагончике расстелила на вымытый пол траву, и Таня сладко спала, вдыхая аромат разнотравья. Я даже позавидовал ей. Это был райский уголок. Папа всё говорил слова, когда мы садились за стол: «Троица, Троица – зелёным лес покроется». Праздновали долго. Я тогда не понял: то ли отмечали наш с дядей Петей приезд, то ли Троицу. Вечером, уже подвыпивший дядя Петя, лёг в телегу, а папа привязал вожжи к облучку и, хлопнув лошадь рукой по холке, сказал: «Пошла! Теперь сама его привезёт на отару», – а сам тоже завалился в телегу наполненную свежей скошенной травой. И ещё долго по степи слышался голос дяди Пети: «Едут новосёлы по земле целинной, песня молодая далеко летит!»

А когда было уже поздно, загнав гурт в загон, легли спать в вагончике. Мама постелила мне на полу, подложив матрац, набитый травой и такую же травяную подушку. Мы лежали, и я долго рассказывал маме, недавно прочитанную книгу «Овод» – это, оказывается, паут по-забайкальски. Когда я услышал, что мама стала посапывать, замолчал, и через минуту услышал голос сестры: «Давай дальше рассказывай, чё замолчал!» Я ей сказал: «Спи, а то маму разбудим, завтра продолжу рассказывать», – и через мгновенье вырубился сам, утомлённый дорогой и днём. Этот день показался мне длинным, длинным и счастливым.

На следующий день приехал помощник отца Иван Дружинин. Маленький рыженький мужичок. Он был одет в широкие штаны, заправленные в сапоги, синюю рубаху в полоску, выпущенную поверх штанов, и почему-то застегнутую на верхнюю пуговицу. Кстати дядя Петя был одет так же. Почему запомнил их одежду? Потому что папа был одет в привычную для меня военную форму без погон, он постоянно носил даже ремень, но без портупеи. Ванька, как называли его родители, спал в телеге, над которой был натянут брезент, а папа на лежанке под навесом. Мы же с Таней, с мамой – в вагончике.

Степь пьянила меня. Мне тоже нравился этот бескрайний простор, по которому я носился верхом на лошади с огромным удовольствием.

– Папа, я поеду заверну коров, а то они уже далеко ушли, – с нытьём просил я отца, который мне часто не разрешал садиться на коня.

– Рано, – говорил отец, сидя на маленькой скамеечке с хомутом на коленях. Он всё время, что-то чинил, ремонтировал, а Ванька постоянно пил чай.

– Ваня, давай ты сгоняй, заверни гурт, и направь коров в падь, а то они за сопку перевалят, а там Погодаевский покос, – приказным тоном обращался он к Ивану.

– Щас, Гоха, чай допью и сгоняю, а то Юраха, уже с непривычки задницу поди стёр, – неохотно отвечал дядя Ваня, пошвыркивая чай.

Так пролетело лето. Где-то в середине августа пришли два трактора. Один из них подцепил вагончик, а второй – большие сани, на которые были сложены щиты от загона и весь скарб. Мы ехали на телеге.

Я помню, сидел надутый, потому что мне надо было улетать в Читу, а во-вторых, отец мне не разрешил ехать в вагончике, который по степи тянул трактор, громко урча и выбрасывая клубы синего дыма из трубы, торчащей на капоте. Отец, хлопнув вожжами лошадь, прибавил скорость, и наша повозка, обогнав две рычащие машины, трясясь на ухабистой дороге, изрезанной тракторами, быстро удалялась от странного обоза.

Переехав на место постоянной дислокации гурта, на молочно-товарную ферму, родители временно жили тоже в вагончике, но уже в большем по размеру. Папа шутил, называя его двухкомнатной квартирой. Я помню тамбур, и налево, и направо – по комнате. К зиме им дали квартиру в щитовом четырёхквартирном доме, рядом с таким же щитовым клубом.

Я увидел эту квартиру, когда прилетел вновь в совхоз на весенние каникулы в марте, прихватив с собой портфель с книжками и дневником, в котором были выставлены оценки за третью четверть.

Стремился к родителям поехать, потому что хотелось увидеть маленького брата, родившегося 16 ноября 1964 года.

Было ещё морозно, но степь уже очистилась от снега почти совсем. Он лежал ещё в распадках между сопок. Привёз меня с аэродрома опять же – Пётр Абрамович.

В квартире родителей было тепло, в комнате, в подвешенной к потолку зыбке, посапывал ребёнок. Я подошёл и увидел смугленького малыша с чёрными волосами. Рот закрывало розовое кольцо соски. Мама набросила на стропы, которые удерживали зыбку, одеяльце и шёпотом сказала:

– Пускай спит, пошли на кухню, сейчас папка с фермы приедет на обед.

Я рассказывал маме и Тане о Чите, о бабушке и обо всех новостях наших многочисленных родственников. Позже, когда приехал, отец, объявил о своём решении, что в Читу больше не поеду, буду последнюю четверть 8 класса учиться в совхозе. Папа согласился, сказав: «Ладно потеплее станет, переедем в новую квартиру Толи Кривицкого, там места всем хватит, дом большой двухквартирный, а ты, Юра, если экзамены хорошо сдашь за восьмилетку, получишь в подарок мотоцикл „М-104“, тут в магазин привезли».

Это был хороший стимул. Тем более уровень моих знаний, полученных в городских школах, был намного выше, чем у совхозных ребятишек. Постоянно получал пятёрки почти по всем предметам. Хулиганил, правда, тоже, осталась привычка развязанного поведения без родительского контроля. Помню на первомайские праздники, девчонки приглашали меня в гости, но я упирался и не хотел идти. Они просили маму уговорить меня пойти, долго упрашивали, но я проявил свой упёртый характер и не пошёл к ним на вечеринку. Это была тоже привычка, воспитанная во мне бабушкой, она никогда меня не отпускала вечерами. В театр я ходил только с Крёстной.

Хорошо запомнил учительницу Веру Ивановну, она была классным руководителем и всегда хвалила меня за знания и ставила в пример остальным, даже девчонкам.

Экзамены я сдал все на пятёрки, которые повлияли на оценки в свидетельстве о восьмилетнем образовании, там была только одна тройка по русскому языку.

(Пришлось посмотреть свидетельство за 8 класс: по русскому «4» и по литературе «4», а вот единственная «3» – это по химии.)

Итак, лето наступило вновь в Приаргунской степи. Так же цвели жарки и марьины коренья, придавая степи живой неповторимый вид. Мотоцикл мне отец, конечно, купил, выбрав почему-то зеленый цвет. Я гонял на нём по бескрайним просторам степи, прыгая на естественных трамплинах. Эти катания были куда интереснее, чем скачка на лошади. Ветер упругой струёй бил в лицо и рвал за спиной рубашку, надувающеюся огромным пузырём. Мальчишки, не имеющие мотоциклов, пытались меня догнать на велосипедах.

Теперь необходимо вспомнить о речушке. Мы приезжали туда по утрам и купались до обеда, пока нас не выгоняли злые пауты.

Кончилось лето, и вот мне помнится поезд, который увозил нас – кого куда, для продолжения обучения. Я ехал в город Нерчинск поступать в зооветеринарный техникум. Не знаю сейчас, чем было вызвано это решение, но особой тяги к зооветеринарной работе я не имел. Хотя сейчас с высоты своих лет, оцениваю этот поступок, как генетическую тягу к сельскому труду, ведь мои предки по линии отца были зажиточными крестьянами (кулаками), их всех раскулачивали и ссылали за пределы Читинской области.

Вообще, хорошо помню, что встретил там давних знакомых сестёр Шавриных Людмилу и Галину, они пришли в комнату, где я жил поздравлять меня с успешной сдачей вступительных экзаменов. В аттестационном листе были все пятёрки. Видимо, Нерчинская земля предков благословляла меня на ратный колхозный труд.

Нет, учиться я там не стал, забрал документы и укатил в совхоз. Что влекло? Наверное, юношеская влюблённость, чувства первой любви, которые я испытал к девочке, с утончёнными чертами лица. Её звали Галина. Галочка, как я её называл. Я писал ей стихи и робел перед нею, когда мы оставались вдвоём.

Я не люблю молчание угрюмое», —Ты бросила, когда мы шли в степи.А я молчу лишь потому, что думаю,А думаю я – только о тебе.

В общем-то, я был не робким, а, наоборот, дерзким и вздорным, избалованным мальчишкой. А перед Галей робел, терял дар речи и молчал. Помню, как-то у Галины сломался велосипед, и я не смог его починить. Мы шли пешком в посёлок, а я насуплено молчал, перебирая в памяти строчки стихов. Мне памятны эти мгновения: первого поцелуя, трепетного и воодушевлённого, первого признания в любви, неумелого и смелого.

Зато это уже была веха, навсегда оставившая память о посёлке и девочке, которую любил, чистой юношескою любовью.

Был потерян ещё один год. Сейчас понимаю, что терял многое, но всё же понимаю, что судьба готовила мне совсем другую карьеру. Я работал у отца на ферме в котельной, которая отапливала два цеха: доильный и для содержания телят, а когда кончился отопительный сезон, отец посадил меня на трактор, маленький такой с кузовом впереди. Я подвозил на нём корм для телят и пустые молочные бидоны. Подвозил доярок на обед.

Летом я работал с лётчиками сельскохозяйственной авиации. Летал с ними в кабине пилотов, открывая створки распылителя гербицидов. Однажды на день молодёжи, который праздновался на берегу речушки, мы решили приземлиться на дорогу, и я в лётной форме предстал перед девчонками. Конечно, гордился, прилетел на самолёте повидать Галочку.

Я мчался на аэродром —Себя опередить.Крен, разворот,Земля – ребром.Естественная прыть.Над синей лентою реки,Скользит от крыльев тень,В душе рождаются стихи —Какой счастливый день!И пусть полёты высоки,Пусть унесут меня…Но если б не было тебя —То не было б и дня.

В сентябре следующего, 1967 года, отца призвали в армию на сверхсрочную службу, и мы переехали в Читу. А я поступил с Сергеем Поплавским в ГПТУ на Камвольном (Читинский камвольно-суконный комбинат (КСК) – ред.). Предполагаемая профессия должна была быть слесаря-сантехника, но она меня тоже мало прельщала. Три года обучения опять пропали даром. В 1969 году пошел служить в органы МВД СССР. С этого времени и началась моя военная карьера.

На пороге века

(из дневника)

Начал писать дневник по совету врачей, как психотерапевтическое средство при стрессах. Я заболел, появился депрессивный синдром. Мучили головные боли. Мне хотелось знать, что предшествовало концу двадцатого века и каким будет начало двадцать первого. Как будет меняться мировоззрение людей и наше лично. Какие изменения произойдут в обществе. Ведь это конец века и конец второго тысячелетия. В начале первого тысячелетия родился Христос, а в начале второго – произошло Крещение Руси. Что нам принесёт конец второго и начало третьего тысячелетия?

16 декабря 1998 года.

Сегодня Б. Клинтон отдал приказ о бомбовых ударах по Багдаду. Еду в троллейбусе, наблюдаю за людьми. Лица хмурые. Люди одеты плохо и как-то странно, очень плохо. Мужик рядом – в засаленной куртке и военной шапке со следами кокарды. Старушка – в шале и короткой потёртой шубке. Около нашего подъезда встретил уборщицу в калошах. Отправил открытку в Читу в самодельном конверте, потому что нигде нет конвертов.

25 января 1999 года.

Татьянин день – день рождения моей дочери. Ей уже 24 года. На улице тепло, +10, газоны зелёные. Все одеты легко. Приехали Хвостовы. Разговоры за столом – о торговле и моей работе в фирме «Паллада». Я начал изучать маркетинг, читать Карнеги.