Семейные истории. Воспоминания. Очерки

Андрей беззаботно играл в саду. Для него эта свобода была настолько необычной, что он ни разу не промолвил ничего, что могло бы помешать нашему нелёгкому разговору.

Вечером, когда собралась вся семья, мы выпивали – за нашу помолвку и за знакомство…

Так пролетела неделя нашей совместной жизни. Я провожал её с сыном в аэропорт на два дня позже запланированного – Лариса поменяла дату вылета, чтобы Прохоров не смог помешать.

Оставшись один, я потерял покой. Всё моё сознание было обращено к ней. Я страдал, ничего не ел, запирался в своей комнате и читал стихи:

О, неужели, милая моя,И у тебя болит и ноет сердце,И ту же боль ты чувствуешь, что я —Боль, от которой никуда не деться…

Её фотографии были расставлены повсюду. Я смотрел на это любимое лицо днём и ночью, думая о ней:

И, как ты, я гляжу на книги,На картину, где брезжит Крым…И слова твои вдруг возникли —Адресованные другим.Ты – далёкая, в неизвестном.И понять ты ещё не смогла:Эта комната мне дороже —Потому что ты в ней была…

Ждать пришлось невыносимо долго. И вот – долгожданный день наступил. Я встречал её в аэропорту с букетом алых роз. Очень волновался, но, увидев её улыбающейся, понял: всё хорошо – она прилетела ко мне…

Мы жили в доме родителей и по заданию отца искали обмен нашего дома на благоустроенную квартиру, потому что обслуживание огромного дома стало для всех обременительным занятием. Отец привозил с полка солдат – для сбора ягод и фруктов, и всю собранную продукцию отправлял в полковую столовую.

Наконец обмен был осуществлён. Мы с Ларисой нашли хорошую четырёхкомнатную квартиру в микрорайоне Сосновый Бор, и в начале сентября переехали. Квартира устраивала всех – для нас с Ларисой была выделена отдельная комната.

21 октября 1972 года в этой квартире мы сыграли нашу свадьбу…

Пакет особой важности

Я работал в областном отделе фельдъегерской связи в должности офицера особых поручений. Работа была интересной и довольно престижной. Нас, кроме формы, хорошо одевали. Потому что мы постоянно ходили в штатском, а я почти ежедневно бывал в зданиях КГБ, обкома партии, управления Забайкальской железной дороги и штаба ЗабВО.

Однажды мне пришлось доставлять пакет особой важности – серии «К», который лично получает первое лицо. Меня долго инструктировал начальник ООФС о фиксировании времени по каждой операции получения и передачи документа, начиная с борта самолёта рейса 112 Москва – Владивосток. Во время дозаправки самолёта я, в сопровождении двух человек, вошёл в салон, предъявил документы фельдъегерю, летящему этим рейсом во Владивосток, получил от него пакет, завизировав время, сбежал к машине, ожидавшей меня у трапа. «Волга» рванула с места и помчалась в сторону города. Уже в городе водитель коротко бросил:

– Куда?

– На дачу командующего ЗабВО, – тоже коротко ответил я.

Машина, визжа сиреной и тормозами, подкатила к воротам дачи и остановилась в пяти шагах от калитки, спрятанной в стене. Нажав кнопку звонка, я увидел, как калитка сразу открылась, и я, с двумя охранниками, оказался в маленьком тамбуре.

– Офицер особых поручений Полуполтинных, с пакетом особой важности – лично командующему, – отрапортовал я адъютанту командующего.

– А я не могу принять? – спросил он меня.

– Нет, серия «К» вручается лично первому лицу, – немного волнуясь, ответил я майору. – Доложите, пожалуйста, командующему, что время вручения пакета ограничено рамками протокола, – вежливо напомнил я, помня наставления начальника. Через минуту послышался знакомый мне звук электрического замка, и майор разрешил мне пройти одному, без сопровождения. Я оказался ещё в одном тамбуре.

– Оружие есть? – спросил майор.

Я, откинув борт пиджака, показал ему рукоятку «Макарова».

– Сдайте! – резко приказал он.

Поставив пистолет на предохранитель, я передал его лейтенанту, сидевшему у пульта связи.

Мы шли по длинному коридору, мягко ступая по ковровой дорожке, и остановились перед дверью из красного дерева. Войдя в кабинет, я увидел огромный стол, который занимал почти всё пространство. Свободными оставались лишь два участка: у окна, где помещалось одно большое кресло, и у двери, где можно было только стоять по стойке «смирно».

Я поставил чемоданчик на стол и стал набирать код замка. Оставалось только нажать кнопку, чтобы он открылся. Ждал. Я не заметил, когда в этом пространстве у окна появилась огромная фигура командующего. Он застёгивал форменную рубашку с погонами генерала армии.

– Здравия желаю, товарищ командующий! Вам правительственный пакет. Щёлкнул замок, я извлёк пакет красного цвета и протянул его генералу. Но так как стол был длинным, пришлось подтолкнуть его в сторону командующего. Он поймал пакет, прижав рукой к столу. А я за пакетом протянул ему реестр – но это был стандартный лист, и он не «летел», как пакет. Мне пришлось почти лечь на стол, и вытянутой рукой я доставал до середины. Генерал нагнулся, протянул руку и едва достал реестр.

Этот кабинет явно не предназначался для подачи рапортов.

– Что я должен написать? – спросил генерал армии, рассматривая реестр.

– Получил, лично, в 11:55, дата и подпись, – пояснил я генералу. И он крупно, на двух строчках, написал – и ещё на двух расписался: Белик.

Он встал и протянул мне реестр, нагнувшись над столом. Теперь мне пришлось ложиться на стол, чтобы забрать листок.

– Печать поставит адъютант, – коротко бросил Белик, через очки рассматривая пакет.

– Есть! – по-военному ответил я и, повернувшись кругом, вышел из этого странного кабинета.

Печати на даче командующего не оказалось. Мне пришлось, включив сирену, нестись в штаб округа, чтобы в положенное время сдать реестр в специальную часть областного отдела фельдъегерской связи.

Работа мне нравилась. Я был горд, что именно мне поручали вручать документы особой важности – первым лицам области, ездить на чёрной «Волге» в сопровождении охранников. Мне нравилось летать на самолётах, ездить в почтовых вагонах – в специально оборудованных купе. Я любил приходить домой, где меня ждала любимая жена. Театрально снимал кобуру с пистолетом, небрежно бросал её под подушку и страстно целовал жену, вдыхая её волнующий запах.

Город, где зимой цветут розы

Всё было хорошо, но у Ларисы с мамой не складывались взаимоотношения, и мы решили уехать в Краснодар, где у родителей Ларисы жил Андрей. Это был самый весомый аргумент в пользу нашего решения.

Чита провожала нас холодной, морозной погодой, хотя была уже середина марта. Настроение моих родителей тоже соответствовало погоде. Мама плакала. Отец молчал и, обняв на прощание, сказал:

– Если будет трудно – возвращайтесь домой. Я помогу, если потребуется.

Москва встретила нас тоже зябкой погодой. Снег был мокрым и серым. За окном автобуса, который стремительно нёсся в аэропорт Внуково, мелькали подмосковные высокие деревья, а в лесу снег лежал глубоким белым покрывалом. Я молчал, думая о том, почему оставил родной город, родителей, работу… и зачем еду в незнакомый. В памяти всплывали строчки стихов: «Я покинул родимый дом, голубую оставил Русь…» А почему Русь покинул? Мы же в России, а не за границей будем жить…

Внуково. Объявили наш рейс – 3349. Самолёт – Ил-18. Ту-104 в Краснодар не летают: взлётно-посадочная полоса короткая.

В самолёте – тоже молчим. Разговаривать невозможно из-за шума двигателей. Лариса дремлет, а я смотрю в иллюминатор на проплывающие внизу облака. В динамиках слышен свист и голос стюардессы:

– Наш самолёт произвёл посадку в аэропорту города Краснодар. Температура воздуха в городе – плюс 15 градусов.

– Вот это да! Плюс 15! В Чите было 20 градусов мороза, в Москве – два градуса, а здесь – 15 тепла, – произношу я первые слова после двухчасового полёта.

Выйдя на трап, ещё больше удивляюсь: воздух – как в теплице, пахнет землёй. Мы в меховых шапках, Лариса – в зимнем пальто. Жара. У нас много вещей.

С аэропорта в душном автобусе ехали до железнодорожного вокзала. Кругом – машины, люди, троллейбусы. Через мост, проходящий над железнодорожными путями, выходим по Лунному переулку на улицу Карла Либкнехта.

Поднявшись на пятый этаж, Лариса дрожащей от усталости рукой нажала кнопку звонка. Дверь открыла женщина. Она широко улыбалась и приговаривала: – Андрюша, внучек, где ты? Мама приехала! Куда ты спрятался? А мы вас ждали вечером. Папа скоро придёт.

Говорила она скороговоркой, почти не делая пауз, не давая нам проронить ни слова.

Но мне всё же показалось, будто эта ещё незнакомая женщина посмотрела на меня с удивлением. А впрочем, пожалуй, и нет – попадая в чужой дом, ситуацию всегда оцениваешь по-разному.

Андрей, прижавшись к матери, почему-то плакал. Наверное, от радости.

Вечером, когда собралась вся немногочисленная семья, мы сидели за большим праздничным столом, который был накрыт, должен признаться, с большим вкусом. Однако же в этом доме я мог наблюдать тот же самый образ жизни и те же самые мысли, те же манеры, те же традиции, что и у нас. Родители Ларисы – и отец, и мать – старались показать, что они рады нашему приезду, хотя в глубине души переживали за нас.

Начался краснодарский период нашей жизни. Андрей с радостью принял весть, что мы остаёмся в Краснодаре. Лариса занималась обстановкой квартиры – она действовала поспешно, чтобы скорее распрощаться с прошлой жизнью и почувствовать себя дома. Она вернулась к родным корням. Ей нужна была эта поддержка. Вторым её прибежищем стал Краснодар. У неё появилось желание бродить по городу, и вскоре эти прогулки стали потребностью.

Мы искали работу не только в городе, но и в станицах. Отправляясь в неближний путь, мы не знали, кто и где сможет нас приютить.

Я же был разочарован – мне не нравился город. Он больше подходил к станице. Южный город жил своей жизнью. Большинство обитателей неказистых домиков торговали прямо у калиток, выставив в ведрах сирень, цветы, фрукты и даже банки с консервированными овощами. Они на фоне облупившихся фасадов выглядели, будто из пятидесятых годов.

Ларисе посчастливилось устроиться на временную работу в стоматологическую поликлинику, а я – на ХБК кладовщиком-грузчиком. Здесь я столкнулся с предприимчивостью кубанцев: они умели извлекать выгоду из ничего. Например, легко шли навстречу просьбам водителей по недогрузу фур на одну треть, оставляя им свободное место. Водители же использовали это пространство под загрузку овощей и фруктов для перевозки их на продажу в другие города страны. За это водители платили грузчикам и кладовщику хорошие деньги.

Побег в Читу

Я хорошо понимал, что грузчики здесь как бы ни при чём, а вот мне предстояло при отчётах занижать объём фур, оставляя свой личный след на бумаге. Транспортные площади не соответствовали отправленному товару, и в конце месяца выплывала цифра затоваривания складских помещений. Отдел сбыта заказывал дополнительные машины, а это увеличивало транспортные расходы. Я подал заявление об уходе, ничего не сказав жене. Купил билет на самолёт за 15 дней до вылета и отрабатывал две недели по закону на ХБК.

Рассказал жене всё, когда получил расчёт. Разговор был трудным. Получалось, что я бросаю семью и сбегаю от трудностей. Но переубедить меня уже было невозможно. Я принял решение, вынашивая его долгих пять месяцев. Главным моим аргументом была фраза: «Здесь живут одни дельцы, и мне, простаку, здесь делать нечего». Я с полной уверенностью заявил, что сразу получу работу и квартиру, и через месяц заберу Ларису с Андреем к себе. Мне, конечно, никто не верил. Павел Михайлович осуждающе смотрел на меня. Его доводы не действовали. Тёща громко причитала, ругая дочь, что связалась со мной…

Всю ночь не спали, а утром, в гробовой тишине, попрощавшись, я уехал в аэропорт. Моё сознание переключилось на предстоящую встречу с родителями. Одобрения моего поступка я не ждал, а вот поддержку и понимание знал, что получу. Настроившись на получение удовольствия от полёта и от скорой встречи с родным городом, увлёкся красотой земли, простиравшейся под крылом самолёта…

Проспал почти весь полёт. И когда самолёт подрулил к аэровокзалу, я снова почувствовал этот восторг радости – душа рвалась домой.

И вот, судьба… Я снова повторяю эту фразу, потому что утром следующего дня, около дома, встретил полковника Палкина. Он служил с отцом и хорошо меня знал с детских лет. Он знал, что я в Краснодаре, поэтому удивился, увидев меня. Спросил, что случилось, почему я в Чите? И я рассказал ему, что не мог там найти работу и что жена работает на временной работе.

– Поедем в УВД, у меня есть предложение, надо кое-что согласовать. Согласен?

– Согласен, Дмитрий Ильич! – уверенно заявил я, радуясь неожиданной встрече.

В управлении меня долго расспрашивали о Краснодаре. Все были удивлены, что в УИТУ нет вакансий. Мне же предложили на выбор несколько должностей в системе исправительно-трудовых учреждений, но мне ещё нужна была квартира, поэтому я согласился поехать с Палкиным в Новоорловск.

– Когда поедем? – спросил я Дмитрия Ильича.

– Да вот сейчас и поедем. Я передаю колонию майору Иванову Юрию Григорьевичу. Ты, Юра, его знаешь. Он в Падь-Сахе с твоим отцом служил. Так что встретишься со многими. И подружка твоя Людмила, дочь полковника Шаврина, тоже в колонии работает. Сейчас заедем к отцу в полк. Он нас покормит, и – в путь. К вечеру будем в Орловке.

Палкин был в хорошем настроении. Они с отцом хорошо выпили, и Дмитрий Ильич всю дорогу шутил, рассказывал анекдоты…

Когда проехали окружной центр Агинское, наш ГАЗ-69 запылил по гравийной дороге, которая проходила вдоль небольшой речушки. Переехав мост, шофёр свернул с гравийки в сторону леса, и машина запетляла по лесной дороге. Запахло таёжными ароматами. Когда-то в детстве я много раз с отцом ездил по таким дорогам, поэтому с нетерпением ждал встречи с таёжным посёлком, но неожиданно в распадке двух сопок увидел несколько пятиэтажек, озарённых заходящим солнцем. Дома сверкали на солнце множеством окон. Сопка, освещённая солнцем, вся пестрела цветами – их было такое множество: красных, жёлтых, синих и белых, и разбросаны они были по зелёному фону в таком живописном беспорядке, что сопка казалась нарядной, словно кто-то нарисовал живые узоры.

– Красота, – невольно вырвалось у меня после долгого молчания.

– Это ещё не всё. Тормозни-ка у источника, водички испить, – приказал полковник солдатику.

Машина остановилась, и Палкин тяжело вышел, разминая затёкшие ноги, направился к источнику. Он, опираясь на деревянный сруб, зачерпнул кружку прозрачной воды и подал её мне.

– Пей, Юра, и благодари Бога, что я тебя сюда привёз. Вижу, тебе здесь понравится.

Я начал пить холодную, искрящуюся воду, наслаждаясь её вкусом. Вода была сильно газированной и отдавалась содой.

– Рядом с нашим домом есть ещё один минеральный источник – тот после похмелья хорош. Идёшь утром на работу, голова болит, кружку минеральной воды выпьешь – и боль как рукой снимет, – рассказывал мне Дмитрий Ильич о достопримечательностях Новоорловска.

Мне очень понравилось в этом строящемся городе. Здесь было много интересного. Во-первых, строилась обогатительная фабрика по добыче тантала – третья в мире. Одна в Китае, вторая в Эстонии и третья, российская, в посёлке Орловский, которая добывала тантал в малом количестве. Политическая и экономическая обстановка складывались так, что в стране не стало электрических лампочек и других нагревательных приборов. Партия и правительство решили строить фабрику на месте залегания руды.

Размеры строительства поражали. Достаточно сказать, что с верхней точки обозревался весь Агинский национальный округ, а по ступенчатой кровле разъезжали «Белазы» как по проспекту – можно без труда представить себе масштабы строительства.

Конечно, хотелось быстрее сообщить жене, что я получил назначение и квартиру – двухкомнатную на третьем этаже, которую мне сразу показали. Пока шло оформление на службу в органы внутренних дел, я жил у родителей, ожидая Ларису с Андреем и подписания приказа.

Стояла сухая, жаркая погода. Полтора месяца не было дождей. В воздухе висела пыль, и от неё голубое небо выглядело серым. Лариса с Андреем прилетела накануне своего дня рождения, и для неё новое место жительства было дорогим подарком.

Правда, два месяца мы жили в штабе. Старший лейтенант Капанин ждал приказа о переводе на другое место службы и не освобождал квартиру, а потом ещё был ремонт. Обставили квартиру мебелью, присланной из Краснодара – по тем временам шикарной. Ларису назначили начальником медико-санитарной части, а меня – начальником отряда, вместо Капанина.

Мне нравился мой кабинет, обставленный пышной растительностью, за которой любовно ухаживал мой завхоз. Я засиживался в кабинете до позднего вечера для индивидуального знакомства с осуждёнными моего отряда. А по утрам, отправив осуждённых на объект работы, изучал личные дела, одно из которых меня заинтересовало.

Это был бывший «вор в законе», осуждённый Сурин. Нельзя сказать, что «воры в законе» держали зоны, как в пятидесятых годах – им дали хороший урок, физически уничтожив «паханов», хотя эта акция была незаконной, зато эффективной. До конца семидесятых зонами управляла администрация, а не авторитеты.

Его личное дело украшала красная полоса, проведённая по диагонали. Это означало склонность к побегу. Хотя сила и власть были у администрации, с ними как бы сотрудничали, и через них узнавали многие секреты.

Придя в кабинет, я вызвал к себе завхоза и приказал пригласить на беседу осуждённого Сурина.

– Извините, гражданин начальник, можно я вам дам совет? – запинаясь, сказал мне завхоз.

– Пожалуйста, – одобрил я.

– Вам к нему лучше подойти самому, для вашей же пользы, – загадочно убеждал меня завхоз.

Я не стал возражать и на следующий день, обходя помещения отряда, зашёл в небольшую чистую секцию, примыкавшую к моему кабинету. В дальнем углу на кровати лежал человек, на подоконниках стояли горшки с цветущей геранью. Когда я приблизился, он встал, поздоровался, с любопытством меня рассматривая.

– Помню, помню. Как же, похож на отца. Я же его давно знаю. Толковый начальник, его на зонах уважают. И тебя… извините, Вас вот таким помню. – Он показал рукой, держа её чуть выше метра от пола. – Присядьте вот на эту кровать, на ней никто не спит, – он кинул на кровать светлый коврик, приглашая к беседе.

Осторожно присев, я задал ему вопрос, чуть поперхнувшись:

– Вы, Сурин, почему не на работе? Это нарушение режима. Вы же знаете, что отказчиков от работы строго наказывают.

– Я, гражданин начальник, когда холодно, на объект не выхожу, – он сделал ударение на слово «объект», показывая мне, что не на работу, потому что он никогда не работал и работать не будет, а на объект выходит ради разнообразия и прогулки – и только в хорошую погоду. – Но у меня есть освобождение, ваша жена дала.

Он лукаво посмотрел на меня, ничуть не смущаясь; на его лице играла, знакомая мне с детства, лукавая улыбка.

Я помнил многое: и парикмахера Шапиро, и самого Сурина, и закройщика в швейной мастерской, который шил для меня габардиновый костюм к школе. Я помнил свои стрижки и запах дорогого одеколона, который они тщательно прятали и, явно выдавая себя, не жалели для меня, мальчишки, этого маленького мирка с воли. Они были благодарны моему отцу, потому что он один доверял меня зэкам. До него и после никто больше этого не делал.

– Вы, гражданин начальник, не волнуйтесь, в нашем отряде всё будет на мази, и теперь ни один лишний волосок не упадёт с вашей головы, если вы, как отец, будете справедливы. Мы все будем вам помогать, – весело улыбаясь и показывая ряд золотых зубов, заключил он нашу короткую беседу.

23 февраля 1974 года на торжественном собрании, посвящённом Дню Советской Армии и Военно-морского флота, был зачитан приказ министра внутренних дел СССР о присвоении мне звания «младший лейтенант внутренней службы». А вечером, по неписанному закону, все офицеры подразделения ЯГ-14/11 собрались в нашей квартире, чтобы обмыть первую офицерскую звёздочку, которую опустили в мой хрустальный бокал.

Итак, я стал офицером. Форму очень любил и носил её с гордостью – она шла мне, я казался выше ростом, подтянутым, строгим. За мои деловые качества меня уважали и даже любили.

Моим другом стал замполит Иванов Владимир Кириллович – он, уходя в отпуск, всегда оставлял меня за себя. Меня даже прозвали «замзама», а вместе нас называли Кирилл и Мефодий.

В один из выходных дней в нашей квартире раздался резкий, продолжительный звонок в дверь. Я подумал: «тревога», и сразу открыл. На площадке стоял офицер в полевой форме, рукава мундира были закатаны по локоть, кобура с пистолетом сдвинута к пряжке ремня. За его спиной стоял ещё один офицер с погонами капитана и автоматом на плече. Сразу, поняв, что это Прохоров, я захлопнул дверь.

– Лариса, там за дверью Прохоров, что делать? – шёпотом спросил я взволнованную жену. – Выйди, поговори с ним спокойно, от него можно ожидать всё что угодно, – сказала Лариса, вытирая полотенцем руки.

Накинув военную рубашку с погонами, я вышел на площадку.

– Где Лариса? – спросил с вызовом Прохоров и, не ожидая ответа, без какого-либо вступления начал говорить:

– Я по поводу алиментов. Вы собираетесь или нет усыновлять моего сына? Думаете, я буду платить алименты? Не выйдет! Где Андрей?

Стараясь быть спокойным, я объяснил ему, что мальчишку сейчас лучше не травмировать: он уже привык, называет меня папой, не знает, что у него другой отец. Здесь, в садике, он на нашей фамилии, а когда пойдёт в школу – объясним, что у него другая фамилия. Алименты идут на его книжку. Когда вырастет, распорядится ими сам.

Напряжение нарастало с каждой минутой. Дверь подъезда хлопнула, и я услышал тяжёлые шаги – на площадку третьего этажа, тяжело дыша, поднимался старший лейтенант Туранов. Его огромная, внушительная фигура застыла за спиной Прохорова.

– Какие проблемы? Вы что-то хотели узнать, товарищи офицеры?

– Всё, уже поговорили, – доложил я.

– Юра, иди домой, Лариса переживает, а я сам провожу ваших гостей, – отрывисто приказал Туранов и почти запихнул меня в квартиру.

Лариса рассказала мне, что, увидев в глазок пистолет, очень испугалась и позвонила Туранову.

В июле нам дали отпуск, и мы, взяв с собой Андрея, полетели в Краснодар. Появившись перед родителями Ларисы в парадном мундире с золотыми погонами, я, конечно, их изумил. Ещё год назад им это казалось детским лепетом. Я вспоминал грустные глаза моего тестя, которые сейчас светились радостным блеском. Он был искренне рад за нас обоих, расспрашивал про службу, наши бытовые условия, удивлялся, что у нас есть газ, горячая вода, отопление. В качестве подарка он отправил нас на свою базу в Кабардинку.

Отдохнув три недели и вернувшись в Краснодар, мы с Ларисой бродили по городу, пили холодное вино, любовались парком Горького с его жёлтыми песчаными дорожками и почти дикими зарослями. Я отдыхал душой, удовлетворённый своими достижениями.

И вот мы летим домой. В иллюминаторе я увидел Яблоновый хребет и за ним вскоре – родной город, освещённый первыми лучами восходящего солнца. Улицы города пестрели уже жёлтыми деревьями, кое-где курчавились сизые дымки. На зеркальной глади Кенона отражались прибрежные кусты и проплывающие над озером белые, как вата, облака. Из моей груди вырвался визг. Я всегда, приезжая или прилетая в Читу, испытываю эту собачью радость, потому что здесь мой дом. Это моя малая Родина.

Рождение дочери

Прошло два с лишним года. Мы жили в Новоорловске и уже полюбили этот райский уголок в Агинской степи – за природу, за красоту экспериментального городка. Зима в тот год наступила раньше обычного: снега выпало много, и морозы стояли суровые. 1975 год встречали дома. Лариса была на последнем месяце беременности, и я очень переживал за неё, помогал во всём, чаще бывал дома, постоянно звонил. Дежурных по роте и по колонии держал в готовности, чтобы они могли без промедления прислать машину. Лариса успокаивала меня и решила лечь в больницу чуть раньше. 23 января, ранним морозным утром, её увезли в Агинское – там была окружная больница. А через два дня меня разбудил резкий телефонный звонок:

– Юрка! Хватит дрыхнуть – у тебя родилась дочка! Быстро одевайся, я уже отправил тебе машину! – голос Сашки Гранина звенел, как будто это у него родилась дочка.

Над лесом стоял морозный туман, сквозь него тускло пробивалось зимнее восходящее солнце. Машина неслась по ровной снежной дороге. Скорость не пугала меня – какая-то сила несла вперёд, сердце клокотало где-то в горле, оно рвалось навстречу крохотному существу, появившемуся сегодня на свет.