Голос из прошлого

– Свободен, рядовой. А вы, гражданин, присаживайтесь на стульчик напротив – и поскорей объясните, зачем в выходной день заставляете меня работать?

Незнакомец, похоже, давно привык к такому «ментовскому юмору» – не дрогнул, не усмехнулся, лишь молча опустился на стул, аккуратно положив руки на колени. Затем, чуть помедлив, тихо попросил:

– Гражданин начальник… Сигаретой не угостите? А то у меня всё забрали.

Как раз на такой случай в столе у начальника розыска лежала открытая пачка «Примы». Он молча протянул её арестованному. Тот, не спрашивая разрешения, с удивительной сноровкой, несмотря на сковывающие движения наручников, выудил две сигареты. Одну быстро зажал за ухом, вторую поднял, вопросительно глянув на майора.

Владимир Александрович понял без слов: достал зажигалку и дал прикурить. Когда первый сизый дымок медленно поплыл по комнате, он вытащил из кармана пиджака свой «Кент», закурил и, выдохнув дым, произнёс:

– Слушаю вас очень внимательно.

Иванов пристально посмотрел на сотрудника милиции – словно взвешивал, достоин ли тот услышать то, что он собирался сказать. В его взгляде читалась смесь недоверия и отчаянной решимости. Наконец, он глубоко вздохнул и начал свой рассказ:

– В общем, я долго был вашим негласным сотрудником под псевдонимом «Петров». До вас в этом кабинете сидел другой начальник – как раз с такой фамилией. Видимо, шутки ради он мне и предложил так подписываться… Приходилось подсаживаться и в камеру – чтобы нужные сведения добывать. Зэк зэка, сами знаете, завсегда поймёт. Я и сам за решёткой побывал – вот и шли со мной на контакт, доверяли. А кто доверяет – тот и проговорится, рано или поздно. А когда я уехал с сожительницей в деревню Жарки, пользы от меня стало мало и…

Климов не выдержал «подхода издалека» и резко перебил собеседника, не дав ему договорить:

– Довольно хождений вокруг да около. Давайте ближе к сути: что вам от меня нужно? И будьте добры представиться – я должен знать, как к вам обращаться.

– Пётр Иванович Иванов, – слегка смутившись, произнёс мужчина. – А хочу я предложить вам сделку: я раскрываю убийство – вы отпускаете меня домой.

«Уж не сегодняшнее ли?» – молнией пронеслось в голове Климова. Но он сдержал порыв и, стараясь не выдать внутреннего напряжения, неторопливо произнёс:

– Во‑первых, до недавнего времени у меня не было нераскрытых убийств. Во‑вторых, судья выписал вам пятнадцать суток – я не властен, отменить его решение.

Бывший агент вдруг оживился, словно услышал именно то, что ждал. Глаза его загорелись, и он торопливо выпалил:

– Да не нужно ничего отменять! Вы просто выпустите меня под свою ответственность, а по документам я как будто остаюсь здесь.

«Ну и тип этот Иванов, – мысленно усмехнулся Климов. – Сейчас начнёт плести какую‑нибудь невероятную историю про преступление, о котором я и слыхом не слыхивал». Но внешне он остался невозмутим и холодно ответил:

– Вы хотя бы отдаёте себе отчёт, насколько ценной должна быть ваша информация, чтобы я рискнул погонами? Допустим, я вас отпущу, а вы, к примеру, убьёте свою сожительницу за то, что она на вас заявление написала… И тогда уже я буду сидеть – и, возможно, рядом с вами.

Арестованный, похоже, ожидал примерно такого ответа. Он выпрямился, вскинул руки к груди и театрально заверил:

– Клянусь всем, что мне дорого, – пальцем её не трону! Наоборот, извинюсь перед ней и буду тише воды, ниже травы…

Майор натянуто усмехнулся, покачал головой:

– Все вы так говорите, пока в клетке сидите… Ну, ладно. Рассказывай про убийство. Потом будем торговаться.

Иванов неторопливо затянулся сигаретой, выпустил дым и вновь оценивающе поглядел в глаза «гражданина начальника» – будто взвешивал, стоит ли доверять.

– Хорошо, только не обманывайте, – произнёс он, наконец, в голосе прозвучала скрытая угроза.

Климов ответил твёрдо, без тени улыбки:

– Слово офицера. Давай уже, не тяни.

Не спрашивая разрешения, бывший осведомитель загасил окурок в пепельнице, стоявшей на краю стола, и, откинувшись назад, начал свой рассказ:

– В общем, так. Лет восемь назад к нам в деревню Жарки, что недалеко от Решмы, приехала семья Епифановых – откуда-то из Прибалтики. Муж – Васька, лет сорока восьми, супруга Галька, его погодка… С детьми: пацан Иван, пятнадцати годков, да девочка Лена, школьница. Сразу купили дом – довольно большой по нашим меркам, завели корову. Васька устроился пастухом в колхоз, жена – дояркой. И вроде бы баба-то тихая, неприметная, а он её ревновал почём зря – к каждому столбу. Из-за этого и колотил, словно сидорову козу. Как напьётся – так кнутом гоняет её по всей деревне.

Участковый Макаров прознал про этого деспота, предложил Гальке заявление накатать. Та отказалась. Тогда Макаров вызвал драчуна на беседу: мол, посажу рано или поздно – за любую мелочь. Трезвый-то Васька кивал, соглашался, обещал образумиться. А напьётся – опять за своё. Видно, у его благоверной терпение-то лопнуло… В субботу натопили баню. Галина из неё первая ушла. Мужик приходит в дом – а на кухне, на столе, бутылка водки стоит, картошечка жареная, солёные огурчики. Он ничего понять не может: ради чего такое внимание и уважение? Но от угощения не отказался. Только когда пил первую рюмку, хмуро спросил:

– Отравить хочешь?

Супруга промолчала. Васька расправился с первой бутылкой, а Галька уже вторую выставляет – неслыханное дело… В это время дети после бани устроились в комнате перед телевизором. Родители не ругаются – они и рады: наконец-то хоть какой-то покой. Распаренный мужик, одурманенный спиртным, уснул прямо за столом. А Галька тем временем бесшумно прошла в коридор – топор она приготовила заранее. Зашла на кухню и – бац по шее. Да, видно, не хватило силы: Васька заорал во всю глотку, разбудив весь дом. Дети выскочили на кухню – и вот она, мать, на их глазах, заносит топор снова. На этот раз – со всей силы. Удар такой, что голова отлетела в сторону.

– А ну, сиротинушки… – глухо проговорила Галька, глядя, куда‑то мимо детей. – Ступайте в сельсовет… милицию зовите. Да быстрее.

При этом зарыдала в голос, как белуга. Ленка бросилась к ней, обхватила руками, тоже заливаясь слезами. А Иван молчал – ему-то самому от отца доставалось не раз.

– Давайте, – говорит, – закопаем тело во дворе, рядом с туалетом и клеткой для поросёнка. А соседям скажем, что он уехал в Прибалтику – мол, здесь мало платят.

Вот ведь щенок какой… Той же ночью они выкопали яму во дворе – земля под крышей ещё не промёрзла. И закопали Ваську. Даже маленькая Ленка помогала, старалась изо всех сил. Лет восемь пролежал он без должных похорон – наверное, уже сгнил весь…

Начальник розыска слушал, не перебивая. Когда Иванов – или «Петров», как он себя назвал, – закончил и вновь попросил сигарету, майор молча протянул пачку, чиркнул зажигалкой. Только после того, как осведомитель с наслаждением затянулся, Климов спросил:

– Откуда же вам такие подробности известны?

Иванов выпустил дым, усмехнулся уголком рта:

– Дык… вся деревня знает. Ванька-то подрос, пить начал, мать обижать. А пьяный – что трещотка: всё, что было, да и чего не было, разболтает.

Владимир удивлённо вскинул брови:

– И никто участковому не сказал? В милицию не позвонил?

Иванов пожал плечами, словно подчёркивая свою необычную гражданскую позицию:

– А кому это надо? Да и Гальку-то жалко. Баба не злая, работящая – лучшая доярка района. Почто ей жизнь ломать?

Сыщик решил слегка поддеть собеседника, напомнив о «гражданской сознательности»:

– Ну, а ты-то по старой памяти почему не приехал, не сообщил операм? Хоть тому же Петрову – он в следственном отделе до пенсии дорабатывает. Скоро провожать будем.

Иванов резко встрепенулся, в голосе зазвучало искреннее возмущение:

– Да зачем мне всю деревню против себя настраивать? Стукачом себя выставлять?

«Так ты и есть стукач», – мелькнуло в голове у начальника розыска. Но вслух он произнёс спокойно, почти доверительно:

– Не знаю почему, но я тебе верю. Прямо сейчас отпустить не могу – сначала проверю то, что ты рассказал. Но людей в новогодние праздники поднимать не стану. Восемь лет покойничек ждал – пару дней ещё потерпит. Если подтвердится твоё сообщение, отпущу под свою ответственность… При одном условии: никому ни слова. И пока будешь сидеть дома – носа на улицу не высовывай.

Иванов затянулся сигаретой, выпустил дым и вздохнул, в голосе прозвучала неприкрытая тоска:

– Да я, конечно, понимаю… Но я уже отвык от ваших камер, тошно мне там. К тому же шесть человек в одной «хате», вентиляции нет. Да там от ведра вонь… нестерпимая просто. То один подойдёт, то другой – ну, кто по большому, кто по малому… Дышать нечем, сил нет.

Климов едва заметно ухмыльнулся, подумав про себя: «А, вот оно что – на чём твоя сознательность держится». Вслух же он бросил коротко, с лёгкой иронией:

– Ну, это я прямо сейчас исправлю.

При этом в голове опытного оперативника уже созревала ещё более хитрая и сложная комбинация… Но сначала он набрал номер своего домашнего телефона.

– Марина, не обижайся, – произнёс Владимир Александрович довольно твёрдо. – Я сегодня к Рунцовым пойти не смогу. Завалило неотложной работой – выше головы. А водку они и без нас выпьют под салаты, не пропадёт добро…

Затем терпеливо выслушал в трубке поток упрёков – о его работе, о нём самом, о безответственном отношении к воспитанию детей… Жена говорила долго, горячо, с нажимом – Климов не перебивал, лишь изредка кивал, будто она могла это увидеть. Наконец, когда поток эмоций начал иссякать, он спокойно резюмировал:

– Приду сегодня поздно. Ложись спать без меня.

И положил трубку. Всё его внимание теперь было обращено к собеседнику. Он пристально посмотрел на Иванова и произнёс:

– Пётр Иванович, давай так. Я распоряжусь, чтобы тебя перевели из камеры, где сидят «мелкие хулиганы», в четвёртую «хату» – к уголовникам. Там, помимо тебя, либо уже находится, либо вот‑вот приведут после допроса некоего Семёна Морковина – очень для нас интересный тип. И ещё Орлов, имя забыл. Первый подозревается в убийстве женщины в районе «Санта‑Барбара», а второй – «перо» в живот мужику воткнул. Тот в реанимации, между жизнью и смертью, уже третий день.

Климов сделал паузу, давая Иванову осмыслить сказанное, и продолжил:

– В общем, аккуратненько поработай с ними. Ненавязчиво порасспроси – за что, да как. Ну, вы, судимые, знаете, как между собой общаться. А я завтра‑послезавтра, в зависимости от обстановки, отправлю оперов в деревню Жарки – твою информацию проверять. Спешить нам некуда: дело старое, покойничек подождёт. Подтвердится – сразу отпущу. Договорились?

Иванов заметно приуныл – не такой реакции он ожидал на свою информацию. Лицо его вытянулось, плечи опустились. Но вариантов не было.

– А чего… – протянул он неуверенно. – Разве у меня есть выбор? Лады… Только без обмана. Да, а что соседям‑то сказать? Чего меня к ним перевели из «административной хаты»?

Климов вспомнил, что именно этот вопрос беспокоил и Морковина. Уголок его рта дрогнул в едва заметной ухмылке.

– Скажешь как есть, – ответил он. – Мол, жену избил – по протоколу участкового дали пятнадцать суток. Потом, видно, решили дело возбуждать. Теперь, как пить дать, посадят.

Главный сыщик снял трубку прямого телефона, связался с дежурным:

– Иваныч, прокурорский следак ушёл?

В трубке раздался лаконичный ответ:

– Минут пять назад.

«Но от меня ты так легко не отвертишься», – с ухмылкой подумал начальник УГРО и продолжил:

– Задержанного Морковкина ты в четвёртую камеру посадил?

Воробьёв ответил сдержанно, привычно кратко:

– Так, как ты и просил…

Владимир постарался говорить максимально миролюбиво – не стоило задевать самолюбие старого работника.

– Хорошо. Присылай ко мне конвойного. Пусть Иванова заберёт, но не на старое место вернёт, а в четвёртую «хату».

Мысленно он усмехнулся: «Нечасто случается, что три стукача сидят в одной камере – и каждый пытается „разрабатывать“ оставшихся двоих. Эх, были бы у нас микрофончики, как в КГБ, – обязательно бы поставил в каждую темницу. Интересно знать, о чём они на самом деле говорят, а то насочиняют в три короба, лишь бы иудины сребреники заполучить». Не случайно подобные мысли посетили матерого оперативника. Не раз бывало: два негласных сотрудника оказывались в одной компании одновременно, а потом рассказывали о происшедшем по‑разному. Порой отличия выходили почти кардинальными. Каждый «кроил своё»: то друга не хотел подставлять, то пытался приукрасить заслуги перед куратором. Мол, вот какую ценную информацию я для тебя добыл – не выделишь ли деньжонок чуть больше?

Глава пятая. Опять пропали выходные…

Когда все, кому положено было сидеть, уселись по местам, а тот, кто по теории должен был отдыхать, закурил в своём рабочем кабинете, то время словно остановилось. В голове матерого розыскника зрели весьма специфические мысли… «Так… Эти три гуся друг друга будут „разрабатывать“. Погляжу, что из этого выйдет. Пока личность погибшей не установлена, Костин пусть жену развлекает – и сам отдохнёт. На стройке в праздники никто не работает, опрашивать некого… А дальше, может, придётся „пахать“ по двадцать часов в сутки, и даже не вспоминать о том, что у нормальных людей раз в неделю бывают выходные. Про покойничка я, конечно, пошутил – мол, подождёт. Завтра с утра организую проверку. Деревня Жарки – „земля“ Панкратова Володи, его пока тревожить не стану. Супруга вот‑вот родит – наверное, весь издёргался уже.

…Однако при условии, что дежурный опер по графику… Кто там у нас?» – Климов бросил взгляд на листочек под оргстеклом, лежавший на столе. – «Ага… Лейтенант Ефимов. Молодой, но толковый сотрудник. Его и отправлю на машине дежурного. На всякий случай в отдел приеду на своей „ласточке“. Мало ли в городе какое ЧП – придётся ехать самому и на ней. Но копать землю… Задействовать административно задержанных? Лопаты им искать, потом в камере болтать будут… Не вариант. А позвоню‑ка я своему старому знакомому Алексею, бригадиру кладбищенских копальщиков. Может, он выделит пару человек с инструментом? Чай, не забыл, как я „спустил на тормозах“ тот случай, когда они в свежую могилу ещё и умершую собаку прикопали. Хозяин пса денег заплатил, чтобы в лесу похоронили, а они вот так удумали. К тому же лапу землёй не прикрыли – а у вдовы, хоронившей мужа, от подобного зрелища случилась истерика и обморок. Заявления потом писала во все инстанции. Еле отписался, чуть очередной выговор не заработал…».

Климов глянул на свои наручные часы – подарок Маринки. Девятнадцать часов двадцать минут. В записной книжке нашёл нужный номер и снял трубку телефона:

– Алё, Алексей, ты?

В трубке раздался явно нетрезвый мужской голос:

– Я, а кому же ещё быть в моей квартире?

Владимир не удержался и громко рассмеялся – прямо как конь на водопое, – но тут же добавил с шутливой серьёзностью:

– Мало ли кому, может, собаку подселили…

В ответ раздался смех, затем – уже более собранный голос:

– Владимир Александрович, привет. Извини, по голосу сначала не признал. Слушаю.

Начальник уголовного розыска перешёл на деловой, спокойный тон:

– Мне твои профессионалы нужны с личным инструментом – труп в деревне искать.

Собеседник искренне удивился и с ноткой сарказма произнёс:

– Так у меня спецы по закапывать, а не по раскапывать. А если серьёзно?

Климов вложил в ответ максимально дружеские нотки:

– Куда уж серьёзнее, Лёха. У бабы муж пропал восемь лет назад, а в деревне болтают, мол, сама убила и закопала во дворе. Помоги с земляными работами.

Несколько секунд бригадир копальщиков молчал – видно, что‑то прикидывал в голове. Наконец озвучил решение:

– Владимир Александрович, я тебе только одного могу выделить. Люди умирают пачками, работы полно. Но ты не думай – копает, как экскаватор, и не болтливый. За полчаса весь двор в траншеях будет. А глубоко бабенка-то спрятала благоверного от дурных глаз?

Несмотря на усталость, Климов не сдержал улыбки:

– Да я спросить не успел. Но сначала найти надо… Без неё. Её в отдел ко мне привезут.

Алексей, видя, что начальник, которому он обязан свободой, вполне согласен на одного работника вместо целой бригады, повеселел:

– Понял. Во сколько заедешь за человеком‑то? Мы с восьми утра возле сторожки соберёмся.

Такое решение вполне устраивало Климова.

– В девятом часу и заеду. А как зовут‑то… твой экскаватор? – с улыбкой уточнил он.

Сквозь смех в трубке прозвучало:

– Дмитрий. Да ты его и без имени узнаешь – молодой, здоровый и с лопатой.

Снова раздалось хихиканье. «Ему‑то хорошо – пьяненький и дома», – подумал Владимир Александрович, но спокойно произнёс:

– Спасибо, Алексей, договорились. Скажи работнику: я на своей красной „шестёрке“ буду, а то побоится ко мне в машину‑то…

Теперь уже Климов не смог сдержать усмешки. «Давно заметил, – подумал сыщик, – подурачишься с кем‑нибудь, и усталость как рукой снимает».

Он оделся, запер кабинет и спустился в дежурную часть. Воробьёв отвечал кому‑то из граждан по одному телефону, держа в руках второй. Интонация была раздражённой – видно, собеседник не мог толком объяснить, чего хочет от советской милиции в новогодние праздники. Климов встал напротив и молча ждал, пока обе трубки лягут на свои места. И тут вновь раздался звонок. Владимир жестом остановил коллегу, не дав поднять трубку, и сказал:

– Иваныч, пять минут. Разговор есть с глазу на глаз. Пусть пока твой помощник, сержант, поработает.

«Спорить с этим бугаем бесполезно», – мысленно заключил Воробьёв и поднялся из‑за пульта. Оба офицера направились к выходу. По пути Михаил взял с лавки шинель с майорскими погонами и бросил сержанту Клыкову:

– Посиди за меня. Нам с «гражданином начальником» переговорить надо.

Два майора вышли на улицу: один в гражданской одежде, другой – в милицейской форме. Оба невольно подняли глаза вверх. Снова заметно потеплело: крупные снежинки, кружа замысловатые хороводы, мягко опускались на землю. Но ни одному из них не было дела до этой зимней сказки. Один готовился обратиться с непростой просьбой, готовой нарушить инструкцию, а другой уже догадывался, зачем начальник оперативного подразделения отозвал его в сторонку. Они достали сигареты – каждый из своей пачки. У Владимира, словно у фокусника, зажигалка оказалась наготове: он ловко поднёс её к сигарете старого и уважаемого коллеги.

– Иваныч, я к тебе с челобитной, – начал Климов. – Ты завтра перед самой пересменкой… Кстати, во сколько она реально происходит?

«Чего это он спрашивает, – подумал дежурный. – Сам всё прекрасно знает. Отвлекает, наверное, от главной темы, которую хочет через меня протолкнуть». Но вслух ответил спокойно:

– Так‑то в девять утра. Но завтра меня заменяет старший лейтенант Сидоренко, а он всегда приходит на полчаса раньше – выслуживается. А ты‑то чего хочешь?

Климов наклонился к уху собеседника почти шёпотом, будто доверяя великую тайну:

– Тебе, как родному, скажу. Получил информацию: в деревне Жарки баба мужа завалила и закопала во дворе, рядом с поросёнком. Завтра с утра нужна машина дежурной части и опер Ефимов – а он будет в распоряжении у Сидоренко. Не хочу, Иваныч, сельскому сыщику Володе Панкратову отгул ломать: у него жена рожает. С копальщиками я договорился, ваших «мелких хулиганов» просить не буду. Их я сам привезу часикам к девяти. А ты в журнале перед приходом сменщика сделай запись: мол, аноним позвонил, сказал – убийство в Жарках произошло. Ну, чтобы никто не возмущался, что я дежурную часть без машины оставляю и без опера.

Воробьёв строго поглядел на начальника розыска:

– Мне сорок девять лет, служить осталось год до пенсии, а ты хочешь меня под такую авантюру подписать. Тебе самому‑то тридцать пять – пахать и пахать. Выгонят – без работы не останешься. Скажи как есть Сидоренко. Он парень неглупый.

«Не‑е‑е, майор, даже не пытайся увильнуть – я тебя всё равно додавлю», – мысленно усмехнулся матерый сыщик, а вслух произнёс:

– Да не сложились у меня с ним отношения. Не люблю карьеристов… Сто причин найдёт, чтобы сорвать мне операцию. Ну не боись, Иваныч. Если что, скажешь: под пистолетом заставил. Да не смотри ты на меня, как на «врага народа». Я ведь сам «без выходных и проходных»… Коньяк с меня.

Дежурный докурил, подошёл к урне у входа, аккуратно бросил окурок и бросил:

– Литр коньяка, а не одну бутылку.

– Да как скажешь, с первой же премии куплю, – легко согласился Владимир Александрович.

Это была давно придуманная им отговорка. Все в отделе знали: как правило, Климову премий не дают, а поощряют «снятием ранее наложенного взыскания». Но никто и никогда особо не возмущался, когда обещанный коньяк так и оставался на полке в магазине. Все понимали: человек старается не для себя, а ради общих показателей отдела милиции. При плохой раскрываемости преступлений премий не получит никто – ни сыщик, ни постовой, ни дежурный. Когда Воробьёв развернулся, собираясь вернуться на рабочее место, Климов добавил просящим тоном:

– Иваныч, уж раз ты целую литровку у меня выторговал… Выдели машиненку мне до дому?

Дежурный криво ухмыльнулся, словно смакуя какие‑то свои, не озвученные вслух мысли, и неторопливо изрёк:

– Повезло тебе, Володя. Сейчас опергруппа соберётся – и прямиком на квартирную кражу. Как раз к тебе в соседний дом.

Климов обречённо вздохнул, будто заранее смирившись с неизбежным:

– Ну, спасибо, благодетель… Ещё одну «темнуху» мне повесишь?

Воробьёв, явно желая больнее наступить на любимую мозоль собеседника, едко добавил:

– Так если не доверяешь своему оперативнику, можешь сам всё осмотреть, преступников найти и в отдел доставить.

Климов устало покачал головой:

– Злой ты сегодня, Иваныч. «Типун» тебе на язык. Я еду домой – и никуда больше. Малинкин разберётся без меня.

Дежурный, не скрывая ехидной усмешки, протянул:

– Да уж… Разберётся…

Когда оперативная группа и начальник УГРО уселись в «УАЗик», Климов, стараясь сохранить видимость авторитета, обратился к своему подчинённому:

– Анатолий, сначала осмотрись на месте. Если увидишь что‑то заслуживающее внимания – подскажешь следователю Куликовой.

Людмила Викторовна, женщина сорока двух лет, с десятилетним стажем службы, лишь еле заметно усмехнулась, но промолчала. Климов продолжил, чеканя каждое слово:

– Затем обойди всех соседей. Может, кто‑то видел кого‑то подозрительного или просто знает что‑то полезное для нас. Всё записывай в блокнот – включая данные возможных свидетелей. Доложишь следователю, а заодно и дежурному. Раскроешь кражу – премию обещаю.

– А мне? – не удержалась Куликова, решив добавить в разговор нотку лёгкости.

Климов, уловив её настрой, ответил с едва заметной улыбкой:

– А вы, Людмила Викторовна, не из моего ведомства.

В салоне машины на мгновение повисла тишина. Начальник УГРО погрузился в тяжёлые раздумья: «Смотришь кино – и видишь: целых пять работников милиции, включая начальника розыска, трудятся над одним делом… И, само собой, всегда докапываются до истины, вылавливают преступников и сажают их за решётку. А на практике? „Темнухи“ сыпятся, как из рога изобилия. Только возьмёшься за одну, только наметишь план работы – а тут ещё два тяжких преступления. Хоть умри на работе – всё равно никогда не раскроешь. Вот супруга-то и ругается… Видно, она понимает то, что я принять никак не могу: зло иногда выходит победителем. И что я сейчас скажу? Что завтра с утра опять в отдел – на весь день? Что у меня одно нераскрытое убийство, а другое, может, и раскроется? Ей это вряд ли интересно… Да и Рунцовы, наверное, обидятся – в пятый раз намечаем встретиться, посидеть, выпить, поговорить. И всё никак…»

– Владимир Александрович, приехали, – прервал его размышления голос водителя. – Вам тут пятьдесят метров до подъезда, чай, дойдёте.

Попрощавшись с коллегами, Климов вышел из автомобиля и медленно направился к подъезду панельной пятиэтажки – к своему «логову» на третьем этаже. Оправданий перед супругой он заранее придумывать не стал: в глубине души теплилась надежда на внезапную импровизацию, способную смягчить неизбежный разговор. Дверь он открыл своим ключом. В квартире повисла пугающая тишина. Марина и дети – шестилетний Влад и четырёхлетняя Вика – сидели перед телевизором и смотрели мультики. На его приветливое: