Голос из прошлого

– Добрый вечер, а вот и я, – никто даже не обернулся.

– Марина, ты меня покормишь? – как можно доброжелательнее спросил Владимир.

– Ужин на столе, разогреешь сам, – донеслось в ответ, холодное и безжизненное.

После скудного перекуса начальник розыска прошёл в комнату. Свет был погашен, телевизор выключен. Дети лежали лицом к стенке на двухъярусной кровати, а супруга укрылась отдельным одеялом на большом семейном ложе. «Это война», – мелькнуло в голове у Климова. Однако едва коснулся головой подушки – и тут же провалился в глубокий, изматывающий сон. Усталость, как известно, бывает не только физической… Проснулся ровно в 7:45: внутренний хронометр, отлаженный годами службы, не подвёл – никаких будильников не потребовалось. Через сорок минут он уже подъезжал на своей красной «шестёрке» к кладбищенской сторожке. Возле входа, с лопатой в руках, одиноко стоял высокий крепкий мужчина лет тридцати. На нём были телогрейка и спортивная шапочка. Мороз стоял под пятнадцать градусов ниже нуля.

Климов подъехал почти вплотную, приоткрыл окно и коротко бросил:

– Дмитрий, привет. Лопату бросай в багажник, а сам прыгай на пассажирское сиденье. По дороге всё объясню.

Приглашать дважды не пришлось. Молодой человек быстро забрался в машину, и мужчины обменялись крепкими рукопожатиями. Дорога, промёрзшая после вчерашней оттепели и снегопада, покрылась ледяной коркой. Климов, не отличавшийся особым опытом вождения в таких условиях, не стал испытывать судьбу. Спидометр показывал ровно сорок километров в час, когда оперативный работник начал инструктаж:

– В общем, Дима, будем искать труп во дворе одного дома в деревне Жарки, что под Решмой. Подъедем к отделу – ты оставайся в моей машине. Не надо, чтобы тебя мои коллеги видели с лопатой. А то скажут: кого-то допрашивали до смерти, сейчас закапывать повезут… – он усмехнулся. – Это я шучу, конечно. Двигатель глушить не буду – не замёрзнешь. Я отправлю с тобой молодого, но хваткого лейтенанта – он всё объяснит подробно, чтобы тебя не перегружать лишней информацией. Если захочешь покурить у отдела – можешь выйти из машины, но ни с кем не разговаривай. Притворись немым. Договорились?

– Прям как в кино… Всё понял. А ждать долго?

«Куда ты торопишься? – мысленно усмехнулся Климов. – На морозе очередную могилу копать?». Но вслух он ответил лаконично:

– Минут пятнадцать…

Без пятнадцати девять Владимир Александрович вошёл в дежурную часть. За командирским столом, перед россыпью телефонов, восседал старший лейтенант Евгений Михайлович Сидоренко. Напротив, полусидя на подоконнике, расположился оперативный работник Ефимов. Милицейская форма сидела на нём так непринуждённо, будто он и родился в ней. Заметив начальника, он поднялся – не по стойке «смирно», а просто, чтобы выразить искреннее уважение. Дежурный же, напротив, резко вскочил со стула, явно торопясь ошеломить главного сыщика новостью:

– Товарищ майор, тут Воробьёв в журнале оставил информацию: в деревне Жарки – убийство! Я ждал вас. В каком составе мне собрать оперативную группу?

Владимир Александрович едва заметно улыбнулся про себя: «Не подвёл Иваныч, всё сделал так, как я просил». Вслух же он спокойно спросил:

– А где сам-то Воробьёв? Может, какие подробности знает? На утреннюю оперативку ушёл?

Старший лейтенант, по-прежнему стоя навытяжку, доложил:

– Так точно. Майор Воробьёв докладывает офицерскому составу оперативную обстановку за прошедшие сутки. Толком ничего не сказал. Он скоро должен вернуться. Кстати, вы тоже должны там присутствовать.

Климов на мгновение изобразил лёгкое замешательство, но тут же взял себя в руки и, словно не расслышав последней фразы Сидоренко, размеренно произнёс:

– Хорошо… Раз запись в журнале оставил, дело, видать, серьёзное. Давай срочно машину. Состав группы я решу сам, но Ефимова однозначно заберу.

Он сделал небольшую паузу, окинув взглядом помещение, и добавил:

– Сегодня первый рабочий день после каникул – моим операм предстоит разгребать накопившиеся «темнухи». Но ты не переживай: если что-то случится в городе, сразу выделю тебе самого опытного сотрудника.

Ефимов, до этого молча наблюдавший за разговором, коротко кивнул, давая понять, что готов выдвигаться. Сидоренко же, хоть и остался, слегка озадачен, тут же принялся выполнять распоряжение – звонить в гараж, чтобы дежурный Уазик немедленно появился у центрального входа.

После этого начальник розыска обратился к своему подчинённому:

– Максим, пошли в сторонку, пару минут пошепчемся, пока дежурный машину ищет.

Как только они оказались вдвоём в длинном коридоре, по обе стороны которого выстроились двери с номерками, Климов понизил голос и заговорил быстро, чётко, без лишних отступлений:

– В общем, так, лейтенант. Возможное убийство не свежее, как думает Сидоренко, а произошло лет восемь назад. Может, и больше… Поэтому тебе нужно срочно ехать в деревню Жарки. Вдруг Воробьёв вернётся с оперативки, расскажет Сидоренко, что «убийство с бородой» – старое, – и подстрахует сам себя. Дежурные между собой переговорят – и «УАЗика» не выделят, по крайней мере, сегодня. Да и тебя самого на какую‑нибудь кражу отправят. А ты мне нужен.

Он сделал короткую паузу, проверяя, насколько внимательно слушает его лейтенант, и продолжил:

– С тобой поедет профессиональный копальщик со своим инструментом. В деревне спросишь, где живут Епифановы. Хозяйку, Галину, – ей, где‑то сорок пять–пятьдесят лет – вежливо, но настойчиво пригласишь в машину и предложишь добровольно поехать в наш город. Скажешь: «У начальника розыска имеются к ней вопросы».

Климов поднял палец, словно подчёркивая важность следующего указания:

– Да, чуть не забыл: копальщика, его Дмитрий зовут, она видеть не должна – ни в коем случае, тем более с лопатой. Придумай сам, как его в деревне спрятать. Когда машина с Епифановой скроется из виду, найдёшь её детей – либо сына Ивана, двадцати пяти лет, либо дочь Елену, она чуть моложе, – и предложишь им добровольно показать, где закопали труп их отца.

Он пристально посмотрел на Максима, давая понять, что дальше – самое серьёзное:

– Если будут отпираться – приглашай понятых и перекопай весь двор вдоль и поперёк. Если не найдёшь ничего, перед руководством отвечать буду лично. Ты просто выполняешь мой приказ.

Про себя он с горькой ухмылкой подумал: «Вот примерно так я и „зарабатываю“ взыскания. А если что‑то раскрою – реабилитируют в глазах коллектива».

Но вслух сказал совсем другое:

– В любом случае мне сразу звони. В сельсовете должен быть телефон – найдёшь кого‑нибудь, сегодня они тоже работают. Всё понял, лейтенант?

– Товарищ майор, а где этот Дмитрий‑то? – уточнил Максим.

Климов усмехнулся:

– В моей машине прячется перед входом в милицию, лопата – в багажнике. Не забудь.

Лейтенант, желая показать начальству личную заинтересованность в выполнении деликатного поручения, осторожно спросил:

– А вы уверены, что там труп лежит?

Начальник УГРО, на этот раз без улыбки, ответил твёрдо:

– Нет, не уверен. Давай одевайся, пошли на улицу – «УАЗик», наверное, подъехал. Я вас провожу.

Как только Климов отправил подчинённого с почти тайной миссией в деревню Жарки, он почти бегом поднялся к своему кабинету. У дверей уже собрались все его подчинённые – в ожидании пятиминутки у непосредственного начальника. «Значит, общая оперативка закончилась, – подумал Владимир Александрович.

– Воробьёв, видимо, зашёл к начальнику милиции, вот‑вот спустится в дежурную часть… Молодец я, успел провернуть такую операцию».

Когда оперативники – почти два десятка молодых и достаточно крепких мужчин – расселись на стульях и устремили на майора неотрывные, внимательные взгляды, тот, выдержав короткую паузу, произнёс с привычной для него ироничной твёрдостью:

– Сегодня пятиминутка пройдёт в пять раз быстрее. Сводку вы уже выслушали, каждый получил свою пачку «темнух» – теперь пора их разгребать. Но… – майор сделал акцент на этом коротком слове, и его голос стал жёстче, – все до единого в течение сегодняшнего рабочего дня обязаны встретиться со своей агентурой и проинформировать о случившемся: об убийстве женщины в районе Санта‑Барбара. Нам нужна любая зацепка – малейший намёк, обрывок разговора, странный взгляд… Вопросов нет?

Не давая подчинённым и мгновения на то, чтобы открыть рот, он сам себе ответил с едва заметной усмешкой:

– Вопросов нет. Вперед, по коням! Костин, ты останься.

Офицеры быстро поднялись и молча покинули кабинет, оставив майора наедине с сыщиком. Климов подошёл ближе, понизил голос и произнёс, чеканя каждое слово:

– Сергей, мотай на стройку – туда, где нашли женщину. Подними на ноги всё начальство, но добейся своего: составь списки всех рабочих, задействованных в строительстве нового микрорайона. Особо отметь тех, у кого за плечами судимость. Про сторожа обязательно расспроси – с кем кентуется, кто с ним водку пьет. Ты всё знаешь, не мне тебя учить. Звони каждый час – где найти телефон, твоя проблема. Работай. А я ещё раз побеседую с Морковкиным. Выясню, что болтают его сокамерники о своих делах, да заодно осторожно наведу справки о его друзьях – собутыльниках. Человек он, судя по всему, не замкнутый, значит, приятели у него точно есть. Давай, не засиживайся. Я всё сказал. Жду новостей.

Климов вышел из кабинета следом за своим оперативником, не забыв запереть дверь на ключ, и направился вниз – в следственную камеру. Его шаги гулко отдавались на пустой лестнице. Но не успел пройти в ИВС, как в дежурной части его окликнул Сидоренко:

– Товарищ майор, тут мужчина пришёл – заявляет о пропаже матери в ночь на Рождество. Мне Воробьёв передал по смене, чтобы о подобных случаях докладывать лично вам.

– Всё верно, – коротко ответил начальник розыска, мысленно отметив: «Ай, умница Воробьёв – ничего лишнего не сказал ни Сидоренко, ни начальнику милиции, подполковнику Коломейцу».

Он обернулся к молодому мужчине, который тихо стоял напротив дежурного офицера, – тот выглядел растерянным, лицо посерело от тревоги. Климов кивнул ему и произнёс уже мягче:

– Гражданин, пройдемте ко мне в кабинет. Там спокойно поговорим, и я приму от вас заявление.

Глава шестая. Между тем в ИВС…

Изолятор временного содержания (ИВС), приютившийся на первом этаже милиции позади дежурной части, состоял из нескольких тесных камер. Попасть сюда можно было двумя путями: либо пройти мимо дежурного офицера – человека, привыкшего считывать намерения по одному взгляду, – либо свернуть в коридор у лестницы, ведущей на второй и третий этажи. Там, в конце короткого прохода, ждала железная дверь со звоночком. При нажатии на кнопку она приоткрывалась, но путь преграждала вторая преграда – массивная металлическая решётка во весь проём, запертая изнутри. За ней неизменно маячил милиционер, ответственный за порядок в этом для многих зловещем месте. Он не пропускал «чужих», да и «своих» впускал далеко не всех. Местные остряки шутили: попасть в ИВС легко, минуя все формальности, – достаточно нарушить закон. И в этой горькой шутке, увы, крылась доля истины.

На следующий день после Рождества Христова Морковкин оказался здесь именно таким путём. Пока лишь по подозрению в нарушении Уголовного кодекса Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. Накануне Климов провёл с Семёном беседу «с глазу на глаз» в своём кабинете, а затем передал задержанного следователю прокуратуры Горшкову. Тот лично сопроводил Морковкина через дежурную часть в следственную камеру – помещение, специально предназначенное для оперативно‑следственных мероприятий. Здесь, вдали от лишних глаз, допрашивали тех, кто мог решиться на побег или выкинуть какой‑нибудь фортель.

Милиционер при изоляторе встретил визитеров с абсолютным безразличием. Во‑первых, он хорошо знал следователя; во‑вторых, был уверен: таким путём, через дежурную часть, «враг явно не пройдёт».

Войдя в мрачную комнату без единого окна, Семён огляделся. У левой стены от входа и у дальней стены стояли два металлических стола, рядом – две лавки. Вся мебель была намертво замурована в бетонный пол – предусмотрительная мера, исключавшая возможность использовать её в качестве оружия против сотрудников правоохранительных органов. Голые стены, тусклый свет лампочки под потолком, тяжёлый запах сырости – обстановка давила, заставляла нервничать даже тех, кто привык к лишениям.

– Присаживайтесь, Семён Андреевич, – произнёс опытный работник прокуратуры, указывая на лавку напротив.

Сам он уселся за стол, раскрыл папку с бумагами и положил перед собой ручку. Начался долгий, изматывающий допрос – по крайней мере, таким он показался задержанному. Николай Михайлович задавал вопросы размеренно, чётко, а ответы педантично заносил в протокол, время от времени поднимая взгляд на Морковкина.

Семён старался отвечать коротко, избегая подробностей, – боялся запутаться и противоречить самому себе. Ему казалось, что он держится уверенно, не говорит лишнего и не добавляет к ранее сказанному начальнику розыска ничего нового. Но стоило следователю чуть изменить формулировку вопросов о времени ухода со стройки и прихода в квартиру матери, как ответы Морковкина становились противоречивыми. Он не смог назвать ни одного строителя, с которым был бы ближе, чем с остальными рабочими. На вопрос о том, с кем обычно выпивал, Семён уверенно заявил: всегда в одиночку. Этот факт вызвал у следователя явное недоверие – слишком уж неправдоподобно звучало такое признание. Постепенно Семён и сам осознал неубедительность своих показаний. Он понимал: повторить их при иных следственных действиях будет непросто. В груди нарастала тревога, а в голове крутилась одна мысль: «Где я ошибся?»

По его субъективному мнению, «влип он капитально» – и вряд ли удастся выпутаться. А с точки зрения юриста Горшкова, для обоснования ареста Морковкина в деле пока не было ничего весомого. Тем не менее, следователь прокуратуры всё‑таки решился задержать Семёна на трое суток – столько позволял тогда

Уголовно‑процессуальный кодекс. Милиционер при изоляторе, словно упиваясь своей властью, с особым удовольствием возле обитой железом двери с цифрой «четыре» отдал приказ:

– Лицом к стене, руки за спину!

С неприятным скрипом провернулся ключ в давно не смазанном замке, и тут же прозвучала следующая команда:

– Пошёл!

Семён от подобного обращения ещё не отвык, но условия даже временного содержания его сильно расстроили.

Камера оказалась небольшой – примерно четыре на четыре метра, без окон. Стены изнутри были оштукатурены «под шубу», над дверью горела тусклая лампочка, отбрасывая дрожащие тени. Вместо привычных нар – деревянный настил во всю ширину помещения, приподнятый над бетонным полом примерно на метр. Ни белья, ни подушек, ни крана с водой, ни туалета. Слева у самой двери стояло обыкновенное ведро с весьма специфическим, тошнотворным запахом. Посреди этой «гостиницы» в позе героя из фильма «Джентльмены удачи» сидел молодой, до пояса голый, худощавый мужчина. Тело покрывали тюремные наколки, а взгляд – наглый, бесцеремонный – сверлил вошедшего. «Нас всего двое… Возможно, это стукач», – мелькнула мысль у Семёна. Но тут же он вспомнил, что сам был стукачом, и невольно ухмыльнулся своим мыслям. Тем не менее, произнёс дежурное приветствие:

– Мир в «хату»…

В ответ раздалось:

– Мир‑то мир. А по какой статье ты ко мне в гости заглянул?

Семён знал: обвинение в насилии над женщиной в тюрьме авторитета не добавляет, скорее наоборот. Но всё же ответил:

– Шьют групповое изнасилование и убийство, какой‑то бабы. Но я этого не делал – только обнаружил труп и позвонил «ментам».

Выяснять причину задержания своего нового соседа Семён не решился: побоялся, что на «зоне» за такой вопрос могут спросить. Подобный интерес к делам «крутого зэка» мог спровоцировать драку, в которой тот, судя по телосложению, вряд ли вышел бы победителем. В местах лишения свободы «блатные» всё про всех знают, и за избиение своего «коллеги по масти» могли жестоко отомстить.

Решив резко прекратить не слишком приятное общение, Семён забрался на деревянный помост и улёгся возле стены, отвернувшись от соседа. Несмотря на отсутствие наколок, Орлов понял, что перед ним – бывший зэк, живший на «зоне» «мужиком». Поэтому не стал придираться с вопросом «чего меня игнорируешь?», а остался в прежней позе, погрузившись в свои раздумья. А мысли его были лишь о том, как выслужиться перед куратором, получить обещанные деньги и не «спалиться» перед сокамерниками. «Опачки… Про групповое харево мне опер Сергей Юрьевич ни слова не кидал», – отметил про себя опытный агент‑камерник. – «Он лишь обронил: „Нашли голую бабу меж плит на стройке в районе Санта‑Барбара, и мокрушник будет с тобой в хате. Его надо расколоть“.

Интересно, нарочно ли он мне всю раскладку не выложил или сам пока в тумане? С ходу такого фраера не расколешь – надо выждать, дать делу созреть. Пусть повисит, понервничает, скука сама его развяжет – начнёт языком молоть. По прошлым ходкам знаю: эти молчуны, что поначалу держатся, зубы стиснув, потом, когда на душе накипит да нервы на пределе, – самые разговорчивые оказываются. Хочется ему выговориться, душу излить, хоть каплю сочувствия от такого же сидельца поймать… Эх, глядишь, завтра уже и начнёт про себя лишнее болтать – главное, не торопить, дать ему самому на язык наступить…»

Через некоторое время дверь в коридор снова открылась с противным скрипом. На пороге появился невзрачный худой мужичок лет пятидесяти – в потрёпанной куртке, с бегающими глазками. Он перешагнул через порог и почти с тем же ритуальным приветствием бросил:

– Добрый день в «хату»!

Семён от неожиданности вскочил и сел на колени, молча разглядывая вошедшего. А «крутяшок», ничуть не смутившись, спокойно ответил:

– Добрый, добрый… Да не для всех. Тебя‑то за что к нам подселили? – особо выделил он последнее слово, бросив косой взгляд на Морковкина.

В этом «подселили» читался чёткий намёк на «подсадили» – мол, вот стукачок, а я нормальный, мне можно доверять. Подобные словесные игры «раскусить» мог не каждый, а лишь тот, кто прошёл «огонь, воду и медные трубы».

Пётр Иванович – а это был именно он, бывший агент под псевдонимом «Петров», не раз «зону топтавший», – уловил подвох, но виду не подал. Максимально миролюбиво он произнёс:

– Да с бабой поскандалил, не сдержался, пару раз вмазал меж ушей. Живём в деревне Жарки, недалеко от Решмы. Участковый протокол составил – сначала по «административке» в соседнюю «хату» определили. Эта дура, видать, заявление серьёзное накатала – думаю, дело возбудят. Вот и перевели к вам… Если не секрет, молодой человек, тебя‑то за что?

«Жуков» (он же Орлов) понимал: сейчас важно не сорваться. Мог бы, конечно, нахамить – рявкнуть «не твоё собачье дело», как делают некоторые, чтобы показать свою крутость. Но это означало бы потерю контакта. Разговора не получится – а значит, и положенных тридцати рублей за успешную разработку не видать. Смягчив тон, он ответил:

– На АЗЛК моему знакомцу перо в бок загнали. Он пока без сознанки, в реанимации. Меня подозревают. Враждовали мы слегка.

«Петров» от камерных этикетов успел отвыкнуть и продолжал лезть с расспросами:

– Вижу, ты в авторитете среди братвы… Как зовут‑то? Я многих в городе знаю.

– Серёга Орлов, погоняло «Орёл». Слышал про такого? – бросил «Жуков», стараясь держаться уверенно.

«После этих слов надо и самому обозначиться», – мелькнуло в голове у бывшего агента из деревни Жарки. Он намеренно проигнорировал вопрос о том, слышал ли он про «Орла», и произнёс с нарочитой небрежностью:

– А я – Пётр Иванович Иванов. В своё время, когда лямку тянул в Бородино, погоняло приклеилось «Вано». Но давно это было, меня вряд ли кто помнит. Отошёл я от дел, в деревне скромно живу…

Минуту помолчав, «Петров» переключился на Морковкина:

– А ты, добрый человек, какими судьбами?

– Да, как и ты – из‑за бабы… Только не трогал я её.

И тут что‑то дрогнуло в душе «убивца», и он, не сдерживая ярости, произнёс:

– Все беды из‑за этих тварей… Жил с одной – пока за водкой бегал, она с моим корешком улеглась. Сука! Я топором махнул – знакомцу башку срубил начисто, эту стерву только поранил. Надо было добить… Всё равно четырнадцать лет – от «звонка до звонка».

– А где? – вполне заинтересованно спросил Орлов. – Погоняло, там было?

Обратился с вопросом не просто так: как бы далеко человек ни отбывал наказание, слухи о нём зачастую доходят до самой глубинки. В воровском мире память долгая, а язык длинный – один неверный шаг, и репутация летит под откос.

– В исправительной колонии № 3, посёлок Харп, Приуральский район, Ямало‑Ненецкий автономный округ, – словно в суде прокурору доложил Морковкин. – И кличка была… «Маклай».

Про первую свою судимость, связанную с изнасилованием, он благоразумно умолчал. «И так лишка болтанул», – мелькнуло в голове у Морковкина, и он вновь отвернулся к стенке, приняв лежачую позу. Знали бы эти двое, что опытный опер устроил им настоящую игру – поместил, словно «тараканов в банку»: двух бывших стукачей под псевдонимами «Петров» и «Стриж» и одного настоящего – «Жукова». Каждый разрабатывал двух остальных и при этом был твёрдо убеждён, что он – единственный «охотник за информацией». Впрочем, «бывшими» они реально не бывают. При случае сдадут и друзей, и даже мать родную… И Климов твёрдо знал это. Он любил в узкой компании вспоминать один весьма редкий случай…

Было это в прошлом – а именно в 1989 году. Замок на входной двери рабочего кабинета Климова не закрывался до конца: щёлкал, но не фиксировался, словно насмехаясь над всеми мерами безопасности. В эту секретную «каморку» при огромном желании и полном отсутствии страха мог проникнуть любой отчаянный преступник – достаточно было чуть сильнее толкнуть дверь. Не раз и не два начальник оперативного отдела подходил к старшине, отвечающему за бытовые удобства сотрудников, и требовал сменить запирающее устройство на более надёжное. Но всякий раз получал один и тот же уклончивый ответ:

– Как только, так сразу…

Жаловаться руководству уважаемый начальник авторитетного подразделения милиции не мог: его бы не поняли даже подчинённые. И он терпел – стиснув зубы, с досадой поглядывая на предательски щёлкающий замок.

Однажды, когда Климов разбирал занудные, но необходимые для работы документы – перебирал папки, сверял даты, проверял отметки, – в кабинет вошла худощавая женщина лет шестидесяти. Её лицо избороздили глубокие морщины, а взгляд был острым, цепким, будто привык выхватывать детали из хаоса. После короткого, почти формального приветствия она настойчиво попросила выслушать её. Ну что‑что, а слушать майор умел – терпеливо, внимательно, не перебивая.

– Гражданин начальник, – заговорила женщина, явно не понаслышке знакомая с уголовным кодексом, – я раньше была негласным сотрудником у вашего оперативника Быкова. Давно это было, лет двадцать назад. Потом на «зоне» куму помогала. Кличка у меня была – «Барыня».

Она сделала паузу, словно взвешивая каждое слово, и продолжила:

– Недавно у меня освободился сын – Михаил Васильевич Кумачов, сорок один год. Поселился со мной в однокомнатной малосемейке. Нигде не работает, камнем на шее висит. Пьёт, одолел просьбами: «Дай денег на водку». А я сама полуголодная, кроме пенсии никакого приработка не имею.

Её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки и заговорила дальше:

– Вчера пришёл домой и хвастает: «Меня начальник розыска вызвал, а сам, куда‑то уехал. Я из его кабинета радиоприёмник украл, многоканальный». Сначала, конечно, я не поверила. Слыханное ли дело – у самого начальника УГРО? Гляжу, а у него в руках и в самом деле прибор весьма красивый, не мог он такого купить. Дорогой, наверное. Решила по старой памяти вам сообщить. Только поспешите, а то продаст и пропьёт.

Климов невольно вспомнил подарок, который получил на День милиции, 11 ноября: за раскрытие какой‑то кражи. Сам начальник УВД, генерал Романов, лично вручил ему радиоприёмник. При этом произнёс с пафосом:

– Работай так, чтобы по нему о твоих заслугах перед родиной и народом говорили.

Любил генерал грешным делом произносить такие напыщенные пожелания. Майор иногда включал подарок в розетку и слушал лёгкую музыку – чтобы хоть как‑то привести нервы в порядок после тяжёлого дня.

Не оборачиваясь туда, где на полке должен был стоять презент от генерала, Климов твёрдо заявил посетительнице: