Голос из прошлого

– Ну, Миша, теперь продолжай сам.

По имени Климов обращался к подчинённым лишь тогда, когда хотел побудить их к более активной работе. Затем он подошёл к милицейской машине и сказал водителю:

– Николай, забыл тебе напомнить: попроси дежурного прислать автофургон. Нужно доставить тело в морг.

После этого Владимир Александрович вернулся к месту, где лежал труп…

Когда тело стало возможным извлечь, Мухин и Морковкин вопросительно взглянули на начальника розыска. Получив его одобрительный кивок, они осторожно вытащили его на промёрзшую землю.

– Чем‑то бы надо накрыть, – тихо произнёс Мухин, но ответа не последовало.

Вместо этого он получил новое распоряжение:

– Так, слушай задачу. Дождёшься труповозки, сопроводишь тело в фургон – и можешь отдыхать. Ты сегодня и так переработал.

Климов намеренно выбрал слово «сопроводишь», а не «загрузь», оставляя решение не самой приятной задачи на усмотрение подчинённого. Затем он обратился к сторожу:

– Гражданин Морковкин, а с вами мы пройдём, осмотрим охраняемый объект.

Он бросил взгляд на следователя и эксперта, которые как раз завершили первичные действия:

– Думаю, нам стоит осмотреть помещение той постройки, что используется как бытовка.

По правилам, при выезде на место происшествия старшим группы автоматически становился следователь – будь то представитель прокуратуры или милиции. Но у Климова был особый дар – подчинять ситуацию и людей своей воле, когда дело касалось раскрытия преступления. Исключение составляли лишь начальники с «большими звёздами».

Работники правоохранительных органов последовали за сторожем к одиноко стоящему дому. «Никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу», – мысленно процитировал Морковкин фразу из фильма «Семнадцать мгновений весны». Картина настолько впечатлила его в молодости, что её смотрели всем бараком, когда Семён отбывал первый срок в исправительно‑трудовой колонии. Заключённые после каждой серии горячо обсуждали увиденное, переживали за судьбу разведчика… И теперь Морковкин невольно ощущал себя словно тот самый герой: ещё вчера он предусмотрительно убрал почти догоревшие свечи подальше от кладовки – на всякий случай. Несмотря на обеденное время, внутри помещения царил полумрак. Ни у кого из сотрудников милиции не оказалось фонаря, хотя, по логике вещей, эксперт должен был иметь такой инструмент при себе.

Войдя в единственную комнату, заваленную лопатами, ватниками, ломами, рулонами рубероида и прочими строительными материалами, Климов быстро окинул взглядом обстановку и мысленно зафиксировал детали: «Слева от входа – небольшой кухонный стол. На нём: две пустые бутылки с надписью „Водка пшеничная“, четыре гранёных стакана, закопчённый коричневый чайник, пять пустых дюралевых кружек и старая зелёная кастрюля. Рядом – три деревянных табуретки. Справа – самодельная буржуйка, рядом сложены берёзовые дрова вперемежку с обрезками досок. У левой стены – матрац без постельных принадлежностей и скомканное байковое одеяло, лежащее бесформенной кучей…».

Кстати сказать, эрудит в звании майора обладал не только фотографической памятью. При осмотре помещения он надолго запечатлел в сознании даже окружающие ароматы: едва уловимый берёзовый, резкий смоляной – характерный для рубероида – и стойкий запах алкогольного перегара, которым, казалось, пропитались даже стены. Климов решил уточнить у сторожа:

– А как же ты спишь без простыни и подушки? Ведь не стоишь же на посту всю ночь?

Морковкин ухмыльнулся и неторопливо ответил:

– Гражданин начальник, подремлю, конечно. Но не крепко… В буржуйку дрова время от времени подкидывать надо, а то замёрзнешь. Да и стройку разок‑другой обойти не помешает.

При этом Морковкин подумал: «Как хорошо, что простыню с верхним матрацем я спрятал под пол, а сверху завалил рубероидом. А то мало ли какие следы найдут после своих экспертиз…».

Следователь прокуратуры Горшков, слегка щурясь возле грязного окна, добросовестно записывал в протокол осмотра всё увиденное. Климов не стал его отвлекать и обратился к Сироткину:

– Ну, что скажешь, Геннадий Андреевич?

– Темновато здесь для поиска отпечатков пальцев, – отозвался эксперт. – К тому же тут не меньше сотни человек побывало – строители. Могу забрать в отдел винные бутылки и стаканы для тщательного осмотра. Пусть следователь отметит в протоколе, что я их изъял на экспертизу. Кружки, думаю, стоит оставить. Пусть рабочие пьют чай – искать на них что‑либо бессмысленно.

Дождавшись, пока Николай Михайлович Горшков завершит составление протокола, Климов твёрдо заявил охраннику строительных ценностей:

– Гражданин Морковкин, вам придётся проехать с нами на допрос.

Тот сразу насупился, но промолчал. Все направились к машине. Последним вышел Семён. По пути он, где‑то подобрал навесной замок, демонстративно запер его на два оборота и положил ключ сверху над дверью. Предусмотрительно, чтобы избежать лишних вопросов, произнёс:

– Он всегда здесь лежит. Все строители знают.

Когда подошли к милицейскому «УАЗу», Климов, несмотря на свободное место в салоне, не пустил сторожа внутрь. Он попросил водителя поместить задержанного в бокс для перевозки подозреваемых в совершении преступлений. Мысленно добавил: «Пусть привыкает смотреть на волю через решётку».

Машина, пыхнув чёрным выхлопным газом, двинулась в сторону улицы Гагарина, осторожно объезжая огромные ямы и выбоины возле стройки.

– Тело, гляжу, Мухин уже увез, – протянул начальник розыска. – Значит, труповозка подъехала, пока мы осматривали дом.

Краснов негромко рассмеялся и ответил:

– Тут целая история вышла. Водитель прибыл один, без помощников, отбывающих у нас пятнадцать суток. Опер говорит мне: «Давай помогай грузить». Я ему: «Я водитель, а не грузчик». Он как закричит: «Я опер!» Втроём – два водителя да сыщик – кое‑как погрузили тело. Мухин ещё вас передразнил: «Иди, отдыхай, ты переработал…». Теперь, мол, ему придётся ехать в отдел, требовать «мелких хулиганов», чтобы разгрузить тело в морге. «Я капитан милиции, а не носильщик трупов, – жаловался он. – Ещё сопроводительную записку писать, чтобы патологоанатомы по ошибке не перепутали, кого вскрывать». Всю дорогу ругался…

Климов выслушал словоохотливого шофёра, не перебивая, и сказал:

– Костин, наверное, уже подъехал. Разберётся и отпустит этого нытика домой.

Дальше ехали молча, каждый погрузился в свои мысли…

Глава третья. Допрос

У центрального входа в отделение милиции резко затормозил «УАЗик». Колёса скрипнули по обледенелому асфальту, а из‑под них брызнули комья снега, перемешанного с песком, которым посыпали дорогу. Краснов, сжимая в руке ключ от бокса, шагнул на улицу. Климов, уже поджидавший у машины, коротко кивнул – и Николай понял без слов. Он распахнул заднюю дверцу, и наружу, чуть пошатываясь, выбрался временно задержанный Семён. Оперативная группа тут же разделилась. Эксперт поправил в руке тяжёлый рабочий чемоданчик с потёртой ручкой – за годы службы тот стал почти частью его самого – и направился в лабораторию. А следователь Горшков устало поплелся следом за начальником розыска – вверх по лестнице, на второй этаж, к кабинету № 7.

Проходя мимо дежурной части, Климов машинально повернул голову влево. За массивным пультом, куда стекалась информация со всех районов города и его окрестностей, неподвижно сидел майор Воробьёв. «Значит, пересмена уже прошла, – размышлял начальник розыска. – Капитан Киселёв передал дела и отправился отдыхать… Да, десятый час», – без нужды взглянув на запястье, мысленно подвёл итог оперативник. Добравшись до своего кабинета, Климов отпер дверь, жестом пропустил вперёд Морковкина и следователя, а затем тщательно запер замок изнутри. «По ходу, будут бить, – пронеслось в голове у Семёна. – Да только один чёрт – не расколете».

Он невольно огляделся. Запах табака, смешанный с запахом сырого бетона и старой мебели, ненавязчиво щекотнул ноздри. Захотелось курить так остро, что он машинально потянулся к карману, но тут же одёрнул себя. Помещение оказалось нешироким, но непривычно длинным, словно вытянутым в глубину, – и в этой вытянутости чувствовалась какая‑то давящая напряжённость. На большом окне тускло поблескивала решётка. У стены стоял полированный чёрный стол, рядом – старинный сейф, будто перенесённый сюда из другого времени. Напротив, справа от гладкого бюро, на котором почему‑то выстроились в ряд два телефона, тянулись шеренги стульев, плотно прижатых друг к другу, словно готовые к допросу свидетели.

Представитель прокуратуры уселся рядом с главным оперативником, аккуратно положив на колени папку с документами. Семёна же разместили прямо напротив стола – так, чтобы каждый его жест был на виду.

– Семён Андреевич, – обратился к задержанному Климов, и голос его прозвучал на удивление доброжелательно. – Прежде чем мы начнём официальный допрос, давай поговорим по‑человечески… Ты в каком году и где родился?

– В тысяча девятьсот сорок третьем, здесь, в Кинешме, – выпалил Морковкин скороговоркой, не скрывая растерянности. В голове мелькнуло: «Мягко стелет…».

Климов улыбнулся, неторопливо достал из ящика стола пачку сигарет «Кент» и протянул Семёну:

– Угощайся, будь как дома… Когда ещё таких покуришь.

Задержанный, бывший зэк с немалым опытом, намёк понял отлично. Но ответил сдержанно:

– Спасибо, гражданин начальник. Если позволите, я своей «Примой» побалуюсь? Не стоит к хорошему привыкать.

– Ну‑ну, кури свои, – кивнул Владимир и протянул зажжённую зажигалку.

Семён чуть привстал, прикурил и, глубоко затянувшись едким дымом, снова опустился на стул. Климов бросил короткий взгляд на следователя прокуратуры – мол, ты с нами?

Тот покачал головой:

– Спасибо, Владимир Александрович, я месяц как завязал. Решил здоровье беречь.

– Как скажешь, – коротко отозвался хозяин кабинета и вновь обратился к Морковкину: – Ну, расскажи нам подробненько про весь вчерашний день…

Семён выдохнул клубок сизого дыма, посмотрел начальнику прямо в глаза и начал:

– Так, гражданин начальник… С утра поболтался на стройке часа два‑три, замёрз как собака. Опять же Рождество – выпить святое дело, а на работе я не пью…

Не удержавшись, Климов искренне рассмеялся – громко, от души, и этот смех невольно «заразил» даже следователя прокуратуры: тот тоже усмехнулся, слегка покачав головой. А Семён, словно ничего не произошло, спокойно продолжил:

– Короче, чтобы согреться, решил сделать для себя исключение. Ради праздника… Зашёл к одной знакомой – самогонщице. Она тут недалеко живёт, на Будённом. Купил пару бутылок – тех самых, что вы изъяли для экспертизы. Вернулся в бытовку. У меня там в кастрюле пяток варёных картошин в мундире – под закуску. Бутылки полторы выпил в одиночку, половину оставил на опохмелку на другой день. Согреться, правда, не получилось – в бытовке холодина. Надо было печурку разжечь, да поленился. В итоге часа в три‑четыре направился к мамке…

– К какой мамке? – резко перебил его Владимир, явно застигнутый врасплох.

Морковкин ответил спокойно, без тени смущения:

– Так к своей. Она рядом живёт, от стройки недалеко – на улице Менделеева.

Владимир ухмыльнулся, откинулся на спинку стула и прищурился:

– И чего же ты у неё, в тепле, не употребил купленный первач?

Семён ответил не сразу. Он медленно затянулся остатками сигареты, задержал дым на мгновение, а затем выдохнул его в сторону окна – тонкая струйка поплыла к стеклу, растворяясь в воздухе. Не отводя взгляда от лица хозяина кабинета, он произнёс:

– Да ругается она сильно. Ей почти семьдесят лет – чего её нервировать‑то?

Начальник розыска решил немного подыграть подозреваемому. Он откинулся на спинку стула, расслабленно скрестил руки на груди и доброжелательно кивнул:

– Ну, это, конечно, правильно… А дальше‑то что делал?

Морковкину показалось, что в этом кабинете ему действительно верят, – и голос его, прежде робкий, зазвучал увереннее:

– Так телевизор смотрел. Потом лёг спать. Утром пошёл на объект – думаю, посмотрю, всё ли в порядке, да заодно и опохмелюсь. Начал стройку обходить… а тут такое дело – труп меж плит. Это ж я вам, в милицию, и позвонил. Сказал, что сторож информирует.

В те времена далеко не каждый мог позволить себе домашний телефон: у граждан аппараты имелись в единичных случаях, а уличные автоматы регулярно выходили из строя – их то и дело ломали местные малолетние вандалы. Поэтому Климов, чуть прищурившись, уточнил:

– Откуда звонил‑то?

Семён, похоже, был готов к этому вопросу – ответил без малейшей заминки:

– От магазина на улице Менделеева. Там телефон‑автомат стоит.

Климов мысленно прикинул: «Если ты и в самом деле у матери был, может, и позвонил сразу, не разглядывая трупа? Чего бегать туда‑сюда… Но это только если сам убивал и прятал».

– Адрес матери вы можете сообщить? – наконец вмешался в опрос Горшков, до этого молча сидевший в стороне.

Морковкин повернулся к следователю, впервые за разговор удостоив его прямым взглядом, и чётко произнёс:

– Улица Менделеева, дом 78, квартира 3. Недалеко от стадиона.

Именно в этот момент в дверь кабинета кто‑то настойчиво постучал – сперва три быстрых удара, почти слившихся в один, а следом ещё два, гулких и твёрдых, будто напоминание: я здесь, откройте. Климов молча поднялся, неторопливо повернул ключ в замке и распахнул дверь. В проёме стоял оперативник Костин, уже было приоткрывший рот, чтобы, что‑то сказать, но начальник, резко подняв палец к губам, жестом велел ему молчать. Выйдя в коридор, и плотно закрыв за собой дверь, Климов взял подчинённого за предплечье и отвёл подальше от двери, вглубь пустого коридора.

– Говори! – коротко бросил он.

Оперативник, сохраняя серьёзность, но с хитринкой в глазах, чуть ли не по уставу отрапортовал:

– Товарищ майор, тело в морг доставлено, сопроводиловка оформлена. Капитана Мухина отпустил – всё-таки восемь лет в розыске отслужил, решил проявить уважение. Жду дальнейших указаний.

Климов не стал уточнять детали – как доставил, кто разгружал, всё это сейчас было не важно. Он сразу перешёл к делу:

– Короче, бери в дежурной части машину и езжай на улицу Менделеева, дом 78, квартира 3. Там живёт мать сторожа Семёна Морковкина – он сейчас у меня в кабинете. Но сначала поговори с соседями: выясни, что за семья, какие у них отношения, и главное – видели ли они вчера Семёна в течение дня. Потом аккуратно опроси его мать по тому же поводу.

Сделал короткую паузу, давая подчинённому усвоить указания, и продолжил:

– На обратном пути забери своего агента – камерника, того судимого авторитета. Определи его в свободную камеру, придумай убедительную легенду – за что задержан. Предупреди дежурного, чтобы никого к нему не подселял без моего согласования. И – пулей ко мне. Понял?

Сергей любил чёткие приказы: когда всё разложено по полочкам, не нужно гадать и уточнять. Он коротко кивнул и отчеканил:

– Всё сделаю, товарищ майор.

Вернувшись в кабинет, Климов прошёл мимо задержанного к окну и резким движением приоткрыл форточку.

– Накурили мы с тобой, Семён, – произнёс он, бросив взгляд на следователя. – Отравили Николая Михайловича. Проветрю немного.

Опустившись на своё место, он повернулся к Горшкову:

– Ну, что, Николай Михайлович, не рассказал он, куда одежду потерпевшей спрятал?

Горшков не успел ответить – Морковкин вдруг резко вскинулся и почти выкрикнул:

– Какую одежду?! Не было на ней никакой одежды!

Начальник розыска, как ни в чём не бывало, вновь обратился к коллеге:

– Думаю, надо постановление на обыск у матери выписать, прошмонать всё как следует… Может, наркоту найдём… Или ещё что‑нибудь интересное.

«Ага, найдёте вы, – пронеслось в голове у задержанного. – Подкинете, суки, и скажете: „моё“…». Но поделать с этим он ничего не мог – оставалось только сидеть и сжимать подрагивающие пальцы. Между тем главный сыщик с лёгкой, почти незаметной ухмылкой поглядел на Семёна:

– Вроде повыветрилось. Давай с тобой ещё по одному косячку затянемся, а потом и окошечко закроем.

Уговаривать подозреваемого не пришлось. Трясущимися руками он достал «Приму» и спички из кармана, долго не мог поднести сигарету к огню – пальцы дрожали, а спичка ломалась раз за разом. Работники правоохранительных органов молча наблюдали за нервной реакцией допрашиваемого сторожа, и на лицах у обоих проступала едва заметная улыбка. Наконец Семён прикурил, судорожно вдохнул дым, чуть не закашлявшись, и замер, ожидая продолжения опроса. Климов, напротив, действовал нарочито неторопливо: неспешно втянул в себя дым «Кента», задержал дыхание и плавно выдохнул. Аккуратные колечки дыма поплыли к потолку.

Тишину нарушил резкий звонок телефона – так неожиданно, что Семён невольно дёрнулся, а следователь чуть приподнял бровь. Владимир снял трубку и коротко бросил:

– Да, я слушаю.

– Это Сироткин, – раздался в трубке знакомый голос. – Не стал откладывать до рабочих дней – всё равно покоя не дашь. В общем, опылил посуду: на бутылках – отпечатки одного человека, на стаканах – двоих, пригодные для идентификации. Кто‑то ещё наследил, но след размытый, нечёткий.

Климов выслушал, чуть прищурился и ответил, слегка исказив смысл услышанного:

– Значит, говоришь, отпечатки пальцев имеются. К тому же хорошие, пригодные для исследований. Геннадий Андреевич, огромная просьба – зайди ко мне в кабинет, лично откатай пальчики Морковкину… Потом хотя бы предварительно сравни.

В ответ послышался явно недовольный голос:

– Тебе только дай палец – всю руку откусишь. Ладно, иду. Отпирай свою «пыточную».

На фразу про отпечатки пальцев Семён внешне никак не отреагировал – лицо осталось бесстрастным, но внутри напряжение достигло предела. «Может, расколоться? Да и будь что будет…» – металась мысль в голове. Однако, совладав с собой, он подавил этот порыв.

Климов докурил сигарету почти до самого фильтра, неторопливо поднялся, подошёл к двери и, щёлкнув замком, слегка приоткрыл её. В тот же миг в кабинет быстрым шагом вошёл эксперт со своим неизменным чемоданчиком. Поставив его на стол, он достал валик, испачканный чёрной краской, специальный бланк и коротко бросил Морковкину:

– Сядь ближе к столу, дай правую руку. И не пытайся сопротивляться – это пустая трата времени.

Сироткин быстро и ловко снял отпечатки, затем так же молча собрал инструменты и бланк с чёрными следами подушечек пальцев, убрал всё в дипломат и покинул комнату – так же стремительно, как и вошёл.

Начальник розыска вновь обратился к задержанному:

– Ну, покурили. Теперь расскажи, за что и в каком году тебя судили?

Поймав взгляд Семёна, прикованный к испачканным краской рукам, Климов добавил с лёгкой усмешкой:

– Чуток потерпи. Позже свожу в туалет – отмоешь краску.

Морковкин неловко положил руки на колени ладонями вверх, словно не зная, куда их деть, и ответил:

– Так, гражданин начальник, всё из‑за баб. Одна сама подбила на грех, да муж пришёл не вовремя. Она, увидев его, заорала: «Насилуют!»…

Климов усмехнулся, но не стал испытывать на прочность установившийся контакт недоверием. С прежней иронией он уточнил:

– В каком году такая несправедливость с тобой случилась?

Семён задумался на несколько секунд, что‑то мысленно подсчитал и ответил:

– Вроде в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом. Сразу семь лет отмеряли.

Владимир Александрович с видимым усилием попытался набросить на лицо маску сострадания – получилось неестественно, словно маска треснула по швам. Он неторопливо, с нарочитой участливостью уточнил:

– Отбывал‑то в нашей области?

Морковкин, не уловив в вопросе скрытого подвоха, ответил простодушно, без тени настороженности:

– А где же ещё? В Талицах, на «двойке».

Начальник розыска, уловив уязвимую точку, решил слегка прижать Семена – не грубо, но так, чтобы тот ощутил свою истинную, весьма скромную цену в этой игре. В голосе Климова зазвучали едкие, насмешливые нотки:

– Хреновато, наверное, сиделось‑то? Сидельцы твою статью не жалуют… Неужто не «опустили» невзначай?

Вопрос ударил точно в больное место. Морковкин вздрогнул едва заметно, но тут же поспешно отозвался, стараясь скрыть волнение:

– Нет! Капитан Фёдоров сразу меня в специальный барак определил.

Климов, уловив слабину, ещё сильнее надавил на «больную мозоль», бросив короткий, колючий вопрос:

– «Гашёный»?

Но Морковкин, вопреки ожиданиям, не дрогнул. Он отреагировал на выпады опытного оперативника с пугающим спокойствием, будто эти слова его вовсе не задевали. Голос его звучал ровно, почти небрежно:

– Ну, иногда и так называют… Гражданин начальник, мне бы с вами с глазу на глаз переговорить.

Владимир Александрович изобразил на лице преувеличенное, почти театральное изумление. Брови его взметнулись вверх, а губы сложились в ироничную усмешку. Он воскликнул с нарочитым удивлением:

– Вон как! Следователя прокуратуры постеснялся? Да про то, что ты там, на зоне, «стучал», и так все знают – по радио, считай, передавали. А если потребуется, мы и по этапу эту информацию пробросим, чтобы «братва» знала, с кем имеет дело, и лишнего не болтала.

У Климова был отработанный приём: задеть за живое, унизить так, чтобы человек на миг сам себя презирал, затем – резко припугнуть призрачной угрозой, а следом – бросить кроху сочувствия и тем самым установить нужный контакт.

Но Семён такого от опытного оперативника не ждал. Он‑то полагал, что подобные моменты обсуждаются лишь шёпотом, за закрытыми дверями. Обида обожгла изнутри, брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию – он насупился и замолчал, уставившись в пол.

– Да ладно, ладно, – произнёс начальник розыска нарочито миролюбиво, почти по‑отечески. – Чего ты сразу нахмурился? Давай‑ка про вторую судимость рассказывай.

Морковкин тоже не хотел резко портить отношения с людьми, от которых теперь зависела его дальнейшая судьба. Вздохнув, он заговорил:

– Так, значит, освободился я через семь лет… Получается, семьдесят пятый год. С бабенкой познакомился – красивой, бездетной, моложе меня на пять лет. Галиной зовут. Привёл её в свой дом. Нормально вроде жили…

– Погоди, погоди, – резко перебил хозяин кабинета, подавшись вперёд. Его взгляд стал цепким, внимательным. – У тебя дом был? А по какому адресу?

Семён снова замолчал. Видно было, как внутри него идёт борьба: он явно не хотел отвечать. Но тяжёлый, неумолимый взгляд начальника оперативного подразделения будто придавил его к стулу, вынуждая сдаться.

– Гражданин начальник, можно я ещё подымлю? Разнервничался чего-то… – выдавил он, наконец.

«Ага, – мгновенно отметил про себя Климов. – С домом явно, что‑то не так».

– Валяй, – кивнул он, – только не тяни кота за хвост, адрес назови. Да, чуть не забыл – пошли со мной. Руки вымоешь, а то, как грязными-то сигарету держать будешь?

Бывший зэк, зачем‑то опустил глаза на свои ладони – черные от типографской краски, с трещинами на коже. Он помедлил, будто взвешивая слова, и неожиданно бросил:

– Да ничего страшного. У меня редко они чистыми-то бывают.

«…И не в крови», – почему‑то мелькнуло в голове у Климова.

Семён сделал пару глубоких затяжек, будто набираясь сил, и наконец, словно выдавливая из себя каждое слово, произнёс:

– Так это дом, в котором сейчас каптерка у строителей. Я из‑за него и устроился на стройку – разнорабочим, а по совместительству и сторожем. Раньше там целый ряд хат стоял – обычная улица, ничего особенного.

«Вот так совпадение…» – мысленно удивился опер, но внешне остался невозмутим.

– А Галька‑то случайно не та, что мы нашли? – спросил он ровным голосом.

– Нет‑нет, другая, – торопливо отозвался Семён, избегая взгляда собеседника. – Она, чай, жива, наверное…

– Зря я тебя перебил, – спокойно произнёс Владимир Александрович. – Продолжай историю про вторую судимость. Ну, жили вы с Галькой нормально, и…?

Семён вопросительно взглянул на него, демонстративно показав докуренную сигарету. Климов уловил намёк.

– Бросай в пепельницу… И давай, не отвлекайся, – кивнул он, подбадривая собеседника продолжить рассказ.