Два выстрела

Я сглотнула. Но я посмотрела на Самюэля и поняла, что мне нужно попросить совета. Ведь мистер Хоуп явно гораздо ближе к Богу и более окрепший в вере, чем я. А я всего полгода в этом новом мире христианства.

— Мистер Хоуп. Не поймите меня неправильно, но я уже не знаю, что мне делать. До деловой встречи, ради которой Эрвин все и устроил, еще не один день, я просто уже начинаю опасаться, что еще может произойти. Что мне вообще делать с этим Эрвином. Каждая наша встреча — сущий ад. С ним невозможно разговаривать.

Пастор ответил мне не сразу. С минуту он сидел молча, глядя на дорогу. Его лицо ничего не выражало. Мне даже стало неловко от этого молчания. Я начала ёжиться на сидении. Но вскоре Самюэль аккуратно начал:

— Ты молодец, что твердо держишься верности Богу и не хочешь идти на компромисс в духовных вещах, но позволь спросить. Как ты считаешь, почему Эрвин так плохо относится к тебе?

Я пожала плечами. Ответ был очевиден.

— Он ненавидит Бога, а вследствие и меня.

— Хорошо. А почему люди ненавидят Бога?

— Потому что они злы и грех в них ненавидит Бога, — ответила я, нахмурившись.

Не понимаю, к чему он клонит?

Пастор рассмеялся.

— О, как категоричны и порывисты порой бывают новообращенные христиане. А ты не думала о том, почему Эрвин в целом оказался на том кладбище?

Я опустила взгляд. Смех… Кажется, этот разговор будет мне в обличение. И я не против. Если с моей стороны есть ошибки, я готова их признавать. Но неприятное ощущение, конечно, никто не отменял.

— Не знаю. Кто-то умер у него, видимо. Да и если он такой циник и ярый рационалист, должно быть, кто-то близкий, раз он приходит на могилу.

— Знаешь, какой самый частый аргумент атеистов в пользу несуществования Бога?

Мистер Хоуп повернулся и взглянул мне в глаза. Я сглотнула.

— Нет.

— Адель-Адель, — вдохнул пастор и покачал головой. — Порой люди просто исходят из своей боли. И зачастую у ярых атеистов тяжелое прошлое, и теперь их религиозное мышление строится на том, что «Если Бог существует — то почему он допустил это?». И заметь, именно с такими словами Эрвин и подошел к тебе, судя по твоему рассказу. У него просто, скорее всего, умер близкий человек, и он не понимает, почему, если Бог есть, Он это допустил.

— Мои родители тоже погибли. И я узнала Бога позже. Но я же не отвернулась от Бога из-за этого, — заметила я.

— И потому ты должна понимать Эрвина лучше других. Признайся, ведь в твоей голове подобные мысли были?

— Были.

Пастор бил точно в цель каждым своим словом.

— Так вот, может, Бог вас неспроста свел. У вас похожие судьбы. Вы оба что-то потеряли. И ты смогла найти выход к Богу, несмотря на все пережитое. Может, Эрвину тоже предстоит такой путь? А ты должна ему помочь?

— Ему невозможно помочь, мистер Хоуп, — возразила я. — Вы просто не видели его глаз. Они пропитаны такой ненавистью. Я не знаю, кто или что вообще способен достучаться до такого человека, как он.

Самюэль снова улыбнулся снисходительно. Я почувствовала себя глупенькой.

Пастор кивнул на библию, лежащую у меня на коленях. Ту самую, что мне бросил Харрис.

— Открой, пожалуйста, Деяния 9 главу. С первого стиха. Когда остановиться, я скажу.

Я сглотнула и, открыв нужное место писания, стала читать. Перевод был синодальным. По первости было немного тяжело его понимать, но со временем я к нему привыкла. И вот, принялась читать:

— «Савл же, ещё дыша угрозами и убийством на учеников Господа, пришёл к первосвященнику и выпросил у него письма в Дамаск к синагогам, чтобы, кого найдёт последующих сему учению, и мужчин, и женщин, связав, приводить в Иерусалим. Когда же он шёл и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Он сказал: кто Ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна. Он в трепете и ужасе сказал: Господи! что повелишь мне делать? И Господь сказал ему: встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать. Люди же, шедшие с ним, стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя. Савл встал с земли, и с открытыми глазами никого не видел. И повели его за руки, и привели в Дамаск. И три дня он не видел, и не ел, и не пил. В Дамаске был один ученик, именем Анания; и Господь в видении сказал ему: Анания! Он сказал: я, Господи. Господь же сказал ему: встань и пойди на улицу, так называемую Прямую, и спроси в Иудином доме Тарсянина, по имени Савла; он теперь молится, и видел в видении мужа, именем Ананию, пришедшего к нему и возложившего на него руку, чтобы он прозрел. Анания отвечал: Господи! я слышал от многих о сём человеке, сколько зла сделал он святым Твоим в Иерусалиме; и здесь имеет от первосвященников власть вязать всех, призывающих имя Твоё. Но Господь сказал ему: иди, ибо он есть Мой избранный сосуд, чтобы возвещать имя Моё перед народами и царями и сынами Израилевыми. И Я покажу ему, сколько он должен пострадать за имя Моё. Анания пошёл и вошёл в дом и, возложив на него руки, сказал: брат Савл! Господь Иисус, явившийся тебе на пути, которым ты шёл, послал меня, чтобы ты прозрел и исполнился Святого Духа. И тотчас как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел; и, встав, крестился, и, приняв пищи, укрепился. И был Савл несколько дней с учениками в Дамаске. И тотчас стал проповедовать в синагогах об Иисусе, что Он есть Сын Божий.»

— Вот тут остановись.

Я оторвала взгляд от экрана телефона и вернула устройство его хозяину.

Историю Савла я любила, но пока не понимала, к чему разговор сейчас о нём?

Видя же мое смятение, пастор решил мне пояснить мысль, которую пытался донести.

— Савл… Он был фарисеем, гонитель христиан. Он убивал сынов Христовых. Но позже история узнала его как апостола Павла, который написал половину Нового Завета. Этот же человек написал послания к Коринфянам, 13 главу с знаменитыми стихами «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится…» и так далее. Убийца и человек, написавший о любви. Гонитель и человек, который проповедовал Христа. Что же так повлияло на Савла? Кто оказался способен достучаться до такого человека?

— Господь, — тихо прошептала я.

— Встреча с кем, способна так изменить человека? – задал новый вопрос пастор.

— С Христом.

— Христиане призваны благовествовать миру о Христе. И ты тоже благовествуй. Бог допустил в твоей жизни встречу с таким человеком, как Эрвин. Это тяжелая борьба. Ты должна бороться против атеизма. Но ты, Адель, не должна бороться против Эрвина. Понимаешь?

Я кивнула. Хотя понять давалось сложно. Как такого ужасного, высокомерного и просто неадекватного человека можно вообще терпеть? Ему что ни слово — он тебе десять оскорблений. И как я могу вообще бороться против атеизма, точнее, самого настоящего антитеизма, но при этом не бороться против его носителя? Ведь я не могу не ссориться с Эрвином. Буквально каждый наш разговор — это просто я пытаюсь отстоять истинность христианства. И начинаю эти ссоры не я.

Теория прекрасна и логична. Но вот практика… Этого унести в голове не получалось.

Глава 12.

Я попросила мистера Хоупа отвезти меня сразу к офису. Ведь у Эрвина по-прежнему был мой телефон, без которого я не хотела возвращаться домой. Сам пастор же поехал по адресу, который я ему дала, к своему старому другу — к Натаниэлю. Должно быть, это будет радостная и трогательная встреча двух людей, что не виделись долгое время, но которые не забыли друг друга, многое вместе прошли.

А моя история на этом моменте разъединялась с их. Потому что у меня своя война. И, расправив плечи, я шагнула к двери огромного здания, на одном из этажей которого находилась сердцевина моей компании.

Не срезая невидимой веревки, стягивающей мои лопатки вместе, я прошла по холлу и направилась в лифт.

Меня никто не встречал, как обычно. Аннет не спустилась, чтоб проводить меня, но оно и не удивительно. Откуда было бы Эрвину знать, когда нужно послать за мной, если он бросил меня на произвол судьбы в другом городе, сам не зная, когда я вернусь и вернусь ли вообще. Я скривила губы.

Створки лифта почти закрылись. Но между ними в последнюю секунду вдруг появилась чья-то нога. Сработал некий механизм, и дверцы лифта снова открылись, впуская желающего зайти внутрь.

Про волка речь, а волк навстречу.

Эрвин, как и я пару минут назад, расправил плечи, возвышаясь напротив меня. Его волосы были взъерошены еще больше обычного, под глазами пролегли синяки, а костюм был явно не свежий. Пальто Харрис держал в одной из рук.

— К пяти вечера на работу, — покачала я головой. — Как безответственно.

Взгляд Эрвина заметно ожесточился. Дышал он тяжело, словно после бега. Но я не могла сдержать себя от упрека.

— А что с внешним видом? Выглядишь так, словно не спал несколько суток. Должно быть, муки совести не давали сомкнуть веки и не отпускали сознание в отдых в стране прекрасных снов и прогулок на розовых облачках? — я театрально провела рукой по воздуху, словно рисуя радугу, символизирующую самые прекрасные сны, какие вообще видели за всю историю человечества.

— Не твое дело, — процедил Эрвин.

Я приподняла бровь.

— Разумеется. Не мое дело то, что ты сделал вчера вечером или ночью. Извини уж, я точно даже не знаю, когда это произошло.

Эрвин скривился так, словно я была прокаженной и находиться рядом со мной ему было противно.

— А чего у тебя так лицо скривилось? — повела я головой, сощурившись, наигранно сочувствующим голосом. — Надеялся, что я сгнию в сугробе, не добравшись до города?

— Ты прекрасно знаешь, почему я так поступил, — процедил сквозь зубы и с силой нажал на кнопку. Лифт устремился на нужный нам этаж.

— Я? Действительно, чего это я так, — я стукнула себя по лбу и рассмеялась. Но затем улыбка резко сползла с моего лица, как и вся театральность, и, шагнув вперед, я отчеканила: — Мой генеральный директор — больной безнравственный придурок, не понимающий ничего в людях. Чему я вообще удивляюсь.

— Да ты что? — приподняв бровь, с презрением глядя на меня, спросил Эрвин.

Я скрестила руки на груди, усмехнувшись. Пусть обломится, его план не сработал. Потому что есть хорошие люди. Не всем плевать. Не обязательно нужно «идти по головам».

— Да. Мне помогли. Без единого намека на раздражительность отвезли домой и даже не потребовали финансы по возвращению. Так что, Эрвин, сними свои черные очки.

— А ты свои розовые, — парировал Харрис, а я закатила глаза.

— Кто сказал, что они на мне? Я давно и прекрасно поняла то, что не понял ты. Мир не розовый, не серый. Он цветной. И только мы решаем, с какими именно цветами живем, а каких избегаем.

Эрвин издевательски зааплодировал.

— Какая высокая идея. Я восхищен. Ты открываешь новую эпоху философии. Можно записаться на курсы? Сколько будет стоить?

— Да иди ты, — окинув мужчину взглядом, презрительно произнесла я.

— Что, сама не понимаешь, как убого было то, что ты сейчас сказала? Да и наивно. Нет в мире никаких красок.

Окунуть бы лицом этого мужчину в акварель и гуашь. Чтоб достучаться и просто открыть глаза.

— Правильно, гораздо легче же взять за аксиому мысль, что мир прогнил, а затем старательно в этом всех убеждать, — у меня вырвалась усмешка. — Нет, Эрвин. Ты не знаешь жизнь. Ты просто привык оправдывать свою озлобленность. И те цвета, что выбрал ты. Выбрал.

Я приподняла подбородок, готовая встретиться с любым ответным ударом. Но я лишь озвучила ту правду, которую усвоила, за последний год. На которой держала свою любовь к людям, вырывающуюся несмотря ни на что сквозь тернии к звездам. К тем звездам, без которых мир действительно был бы серым, каким его видит Эрвин.

— Как же ты меня достала, — вдруг, протерев лицо рукой, высказал Харрис. — По-твоему, все так легко устроено?

Я застыла, ожидая продолжения.

Эрвин отнял руку и уставился на меня с пылающей яростью в глазах. А я закусила губу, понимая где-то глубоко внутри, что ответный удар будет под дых.

— Заткнулась бы. Ты сама об этой жизни не знаешь ничего. До того, как Изабель и Даниэль умерли — купалась в родительской ласке и любви, не имея ни в чем нужды и не прикладывая ни мизинца к труду. А после также и продолжила, но уже без родителей. Бизнесом занимались все, но не ты. Люди решали проблемы порой ценой в человеческие жизни, но не ты. Люди выгрызали себе право существовать, но не ты. Ты всегда лишь принимала чужие жертвы и пожинала плоды чужого пота и труда. Но веришь в детские сказки о добре, любви, совести и высшей добродетели. Живешь, не подозревая о человеческой тяге к жестокости. Но вместо того, чтоб просто знать свое место в этом сложном и огромном мире людей, вкусивших, что такое реальная жестокая жизнь и имеющих опыт, ты бежишь, вереща, будто знаешь лучше остальных, как устроено все. А сама идиотка, каких мало.

Все это Харрис высказал мне на выдохе, полный злости и искрящихся глаз ненавистью, обжигающей кожу и даже глубже ее. Я сжала зубы.

— Да, моя жизнь была идеальной, и я этого не стыжусь. Считай, как знаешь, Эрвин Харрис, — процедила я.

Нравится ему так думать — пусть продолжает. А с меня хватит. Бог ему покажет однажды, может, правду. А я этого выдерживать уже просто не могу. Н-е-м-о-г-у.

Лифт раскрылся. И я, сжав кулаки, зубы, не выражая никаких эмоций, вышла. Я остановилась посередине помещения и протянула раскрытую ладонь.

— Телефон.

— А чего ты замолчала-то? Сказать нечего? Как это на тебя не похоже. Или твой неразвивающийся с трех лет мозг наконец-то стал понимать, насколько ты жалка? — не успокаивался Харрис, едва ли не выплевывая на меня желчь.

— Телефон, — приподняв подбородок и расправив плечи, которые успели осунуться за последние несколько минут, повторила я.

Голос немного звенел, но я решила в этот раз сдерживаться. Так легче.

Харрис рывком просунул руку под пиджак и достал мой телефон. Из-за того, как яростно он вложил его мне в ладонь, моя рука дернулась вниз. Я просто молча, не смотря, сунула телефон в карман пальто.

Хотелось развернуться и уйти как можно дальше. Особенно сильно мне не хотелось видеть Эрвина. А он даже и не думал замолкнуть.

— Так и думал. Ты только в теории горазда говорить о светлом, а ситуаций, где действительно приходится выбирать, — не познала. Или, быть может, ты расскажешь о какой-то тяжелой части своей жизни? М?

Я не могла сказать, что его слова задели меня. Я знаю правду о своей жизни, и мне этого достаточно. А то, что думает обо мне этот неадекватный козел, меня не должно волновать. Хотя гордость и была немного задета.

Ничего я говорить ему не собираюсь. Я не хочу, чтоб он знал то, что давно осталось в прошлом.

Бог с ним. С этим Эрвином. Я не хочу ничего доказывать. Не в этом вопросе. Бог сам покажет, если надо, всю правду. Я, пожалуй, отдам это Ему. Потому что это выше моих сил.

Я сделала глубокий вдох под ожидающим ответа взглядом злого Эрвина. Ждать ему придется долго. Я же просто успокаивала себя, прикрыв глаза. А лучший способ успокоиться — это дыхание.

Вдох — выдох. Вдох — выдох. Вдох…

— Бог мне Судья. Не ты, — произнесла я и, не оборачиваясь, зашагала к выходу.

— Почему я не удивлен, — в спину мне кинул со смешком Эрвин.

А я прикрыла глаза, чувствуя, что что-то все-таки не так. Внутри.

Что-то не так.

Глава 13.

Давно я не чувствовала такой жуткой усталости. Столько всего навалилось за последнее время.

Ноги и руки уже ломило, но я все-таки решила прогуляться. Больше физической усталости могла бы быть разве что только моя духовная изнуренность. А думать и успокаиваться у меня всегда лучше всего получалось при ходьбе.

Идешь себе шаг за шагом в привычном движении, смотришь по сторонам, на природу, на людей, на уличных музыкантов. А последних любила я с особенным трепетом за их глубину, за подаренную ими особую атмосферу вечера в центре города, что я проходила, стараясь не упустить ни одного выражения лица прохожего, ни одной улыбки, ни одних печальных глаз. Ведь все это было чем-то ценным. Ведь каждый из прохожих был счастливым обладателем жизни. А жизнь слишком ценна, чтоб не обращать внимания на нее.

Со временем на смену красиво украшенному центру города пришли менее оживленные улицы.

Золотистым пятном на снегу отражались окна чужих домов. И от этих огоньков света путникам, заблудившим в темную пору зимы, становилось чуть теплее внутри. Мне, во всяком случае, — точно становилось.

Моя же собственная тень тем временем то резко удлинялась, то подтягивалась и пряталась под ногами, стоило мне пройти мимо очередного фонаря холодного белого оттенка освещения. Эти фонари словно отражали ту странность внутри души, рождающуюся и укрепляющуюся внутри день за днем в последнее время. А золотистые окна своим существованием напоминали, что бывает по-другому.

Как жаль, что я не могу дать этому всему ощущению имя. Только нащупать образы.

Прогулка в час пути домой помогла успокоить нервы, но не душу, к сожалению. Той по-прежнему что-то было не так. Но кто знает причину этому? Я ее не знала, да и по опыту собственной жизни я многое могу себе накрутить. А все внутри продолжало запутываться и запутываться.

Оставались финальные метры до моего дома. Интересно, что я никогда не обращала внимания на лампу у нашего подъезда, загорающуюся с помощью датчика движения. Какого она оттенка? Холодного ль и ледяного, или, быть может, теплого и уютного?

Шаг за шагом я приближалась к двери подъезда, с затаенным дыханием ожидая ответа на свой вопрос. Но не успела я подойти, как свет включился. И он был колюче белым.

Однако датчик движения сработал отнюдь не на меня. От стены оттолкнулась навстречу мне до боли знакомая фигура, обнимающая себя за плечи.

— Ливи, милая? — аккуратно произнесла я, спеша к родной и любимой подруге.

Сердце тут же сжалось от вида слез на щеках Ливи.

— Что случилось, Ливи? — спросила я, протянув руку.

Девушка, чуть ли не задыхаясь, ответила:

— Я не знала, куда мне пойти, — сглотнув, дрожащими губами произнесла подруга. — У меня есть только ты.

Я сжала зубы и прикрыла глаза. У меня тоже была только она. Единственный оставшийся человек в моей жизни, который у меня остался. А потому я прекрасно ее понимала.

— Лео, — продолжала объяснять свои слезы Ливи. — Лео… Он меня бросил.

Мои брови поднялись так высоко, а глаза открылись так широко, что стало больно.

Этого. Не. Может. Быть.

Я покачала головой, не в силах поверить в то, что услышала.

Губа Ливи подрагивала, а зеленые, яркие и самые красивые на свете глаза покрыла пелена слез, вот-вот собирающихся покинуть недолговечную обитель.

Я покачала головой и, сделав шаг вперед, решив, что вопросы и объяснения подождут, просто крепко ее обняла. Мы стояли так минут десять, не меньше. Я съеживалась от боли, когда грудная клетка подруги вздрагивала от рыданий. Я гладила ее по светлым волосам, пытаясь успокоить.

И в ответ на эту глубокую боль от вида страданий родного человека уже на моих собственных глазах проступили слезы, хотя я даже не успела узнать причину происходящего.

И мне стоит быть сильной. Сильной ради нас обеих. Не время поддаваться чувствам и эмоциям.

Я все так же, обнимая подругу, повела к лавке, когда ноги невыносимо затекли. Подруга словно очнулась. Она провела рукой по лицу, поправляя растрепанные волосы.

— Извини, что я так резко. Я звонила, но ты не отвечала. И я решила прийти, — объяснилась подруга и шмыгнула носом.

Я нахмурилась и быстро достала телефон. Он должен был быть полностью выключен, поэтому я зажала две кнопки сбоку, ожидая долгой загрузки. Но вместо этого экран мгновенно вспыхнул — это был просто обычный экран блокировки. Причем вообще не с моими обоями. Я нахмурилась и прикрыла глаза, поняв, что Эрвин, видимо, в порыве гнева перепутал свой телефон и мой. А я не заметила этого по той же причине. Еще и модели схожи и чехлы по форме.

А потому я выдавила:

— Долгая история. У меня сейчас своего телефона нет. Только что ездила его забирать, и то забрала не свой. Извини, я бы ответила.

— Ничего, просто… — выражение лица Ливи скрывалось, пока она пыталась заставить себя не плакать, а объяснить мне, что происходит.

— Я... Ты же знаешь, что последнее время у нас с Лео не все гладко.

Я кивнула.

— Мы все время ссорились. Мне казалось, что он отстранен и будто вот-вот разлюбит. Моя тревожность меня грызла изнутри. И вот не так давно я снова закатила истерику. Лео как обычно отнесся с пониманием и не обвинял меня, — подруга стерла с щеки слезы. Хотя это было бессмысленно. Слезы снова вернулись. — И я хотела загладить свою вину. Хотела порадовать его. Сказать спасибо за то, что он остается со мной. Я весь день готовилась. Напитки, вкусняшки, порядок в доме навела. Сама сделала укладку и все. А он просто… — Ливи не выдержала и закрыла руками лицо, сгорбившись и громко рыдая, провыла: — признался, что не любит. Понимаешь? Что не любит!

В горле у меня образовался ком. Я быстро сползла со скамейки и встала на колени перед подругой. Отняла ее руки от лица и своими пальцами стала вытирать слезы.

— Ливи, милая, не плачь, прошу, — дрожащим голосом просила я, чувствуя, как и сама начинаю плакать сильнее.

Нет ничего более ужасного, чем видеть, как тому, кого ты любишь, больно. А уж тем более видеть, как тому, кого любишь, больно, и не иметь возможности все исправить, помочь. А только смотреть и разделять боль с близким. Может, тогда ему станет лучше? Если часть тяжелого бремени ляжет на плечи друга?

Я судорожно проводила большими пальцами по лицу подруги, смотря ей в глаза и бормоча что-то поддерживающее.

А внутри все разрыдалось. Я даже не знала, что говорить. Я не могла сказать, что она найдет еще того самого хорошего парня, ведь я не знала, найдет ли. Не могла пообещать, что все будет хорошо. Ведь не знала — будет ли? А врать я не хотела. Только не ей.

— Ливи… — прошептала я.

— Знаешь, что самое мерзкое? — перебила она резко и схватила меня за руки. — Я реально начала верить в то, что в этот раз все будет иначе. Что Лео другой. Что не станет изменять, как бывший.

Она горько усмехнулась.

— Он был спокойный такой всегда. Заботливый и любящий. Он казался мне искренним! А на самом деле несколько месяцев просто притворялся, что любит. Видите ли, не мог разобраться в себе. Но он уверял меня в своей любви. Он обнимал. Он целовал. А сам… Сам просто обманывал!

Ливи сжала мои руки и поднесла ближе к своим, замолчав на секунду, сглатывая.

— Он не был искренним. Не был! Каждый раз он говорил мне ложь. Просто чтоб я отстала и не делала ему мозги! — Послышался истерический смех. — А он умеет разыгрывать спектакли с чувствами, чтоб девушки просто поплыли. Они все умеют.

Я подняла глаза, не смогши не зацепиться за услышанное слово.

— «Они»?

Ливи на секунду замерла, как будто сама услышала, что сказала.

— Такие мужчины, — поправила она тише, но сразу снова собралась. — Как Лео и бывший.

Я выдохнула.

— Таков наш мир, к сожалению. Пока им правит эгоизм, а не любовь, так и будет, — я сжала руку подруги. — Все эти игры… Игры с чувствами и друг другом. Игрой в верность. Главное помнить, что не все такие и что таким не обязан быть ты.

Подруга вздрогнула от очередного всхлипа.

— А ты откуда знаешь? Что не все такие? Ты таких встречала? — Она посмотрела прямо на меня.

— Ты всё ещё веришь, что есть исключения. Но неужели ты не видишь закономерность, Ади?

Ливи подскочила. Ее мокрые от слез глаза вдруг загорелись чем-то таким. От чего мне стало страшно. Я затаила дыхание, смотря, как зелень в ее глазах постепенно сгорает, уступая место… что это?

Я резко выдохнула.

— Ливи, ты сейчас обобщаешь, — покачала я головой, начиная подозревать неладное.

— Я просто пытаюсь объяснить себе, что со мной произошло, — тихо сказала она. — Объяснить. А ты меня не слушаешь.

— Я слушаю! — возразила я, поддавшись вперед.

— Тебе легко говорить. Это не тебе постоянно изменяют.

Я молчала, поджав губы. Я не могла осудить Ливи. Потому что прежде всего видела боль.

— Просто, это все очень тяжело, понимаешь? — выдохнула подруга и прислонила лоб к нашим сцепленным рукам.

— Понимаю, солнце, понимаю. Извини.

Я снова потянулась к подруге, и та обняла меня в ответ. Мы соприкоснулись боками голов и просто молча сидели так.

Что ж… Мы разделяли не только радость и боль, но и тишину.

И в этой тишине было столько сокровенного и ценного, что не смог передать даже самый откровенный разговор. Я могла лишь молиться о том, чтоб Ливи сумела выкарабкаться. Смогла пройти всю эту боль и обрести настоящую любовь и надежду. Она так долго отходила от прошлых отношений с постоянной ложью, манипуляциями, изменами. А что будет сейчас? Когда она отдала полтора года человеку, которому начинала верить, хоть и с трудом, и вот узнает, что и эти отношения оказались ложью.