Два выстрела

Благо, кобылка меня послушалась.

— Как ее зовут? — спросила я, переборов себя, потянувшись и погладивши кобылку по гриве.

— А какая разница? Ты ее в первый и последний раз все равно видишь, — изогнула бровь Эмили.

И это движение бровью было так похоже на мимику Эрвина! Сразу видно, что они выросли вместе.

— Интересно, — пожала я плечами и потянула повод на себя, ударив лошадь по бокам ногами, подозревая слишком слабо, потому что кобылка поняла не с первого раза, что ее, оказывается, призвали к действию.

— Эльза, — все-таки назвала мне имя лошади Эмили. Она ехала впереди меня с восхитительно прямой осанкой.

А я вот немного сутулюсь. Мне всегда было лень в детстве держать спину, мышцы теперь слабые. Не представляю, сколько нужно упорства и мужества, чтоб постоянно держать себя с такой прекрасной осанкой. Мое почтение, Эмили Лефевр.

Шагом на лошадях мы направились к лесу. Там виднелась небольшая дорога, как раз подходящая для прогулок верхом. Я не смогла сдержать радостной улыбки, когда над нашими головами возвысились переплетающиеся друг с другом зеленые кроны деревьев.

Как же приятно выбраться от круговорота проблем и страхов куда-то далеко на природу.

Где-то вдалеке пели птицы, кукушки куковали, а также от тяжести прекрасных кобылок ломались ветки на дороге и издавали блаженный звук для моих ушей. В глубине леса царил прохладный полумрак. Высокие стволы деревьев выстраивались в живую стену, а земля под ними была полностью укрыта мягким зелёным мхом. Солнечный свет еле пробивался сквозь густые ветви, заполняя всё вокруг тишиной и спокойствием. Но главное, как же красиво эти золотистые лучики солнца красиво падали на все, до чего добирались. От того отлива на листве желтого света перехватывало дыхание, а я вновь и вновь влюбляюсь в наш мир и эту природу. Влюбляюсь в жизнь.

Особенно прекрасной природа становится, когда видишь в ней живую руку. Это ведь все — не просто красивая картинка. У этого чуда есть Творец.

Это как слушать невероятную музыку и знать, кто её написал, или читать глубокую книгу и чувствовать задумку автора. Каждая мелочь — от хруста веточки под копытом лошади до тишины в глубине соснового леса — начинает казаться не случайностью, а подарком, созданным с большим теплом.

Это — дар, за который мы должны бы быть благодарны. Правда, в наше время все это великолепие становится всего лишь фоном, который мы не замечаем за своими делами и суетой.

— Как Эрвин? — прервала молчание Эмили.

Я нехотя перестала завороженно рассматривать кроны деревьев и уперлась взглядом в спину Эмили. Она не обернулась, задавая вопрос, а продолжала уверенно смотреть прямо, держась за поводья, направляя свою черную лошадь.

Я закусила губу. Признавать, что в твоей жизни или в жизни близкого человека что-то не так, было как-то неприятно и неуютно.

— Есть минусы, есть плюсы. Как и всегда, — решила я не врать, но и не вдаваться в подробности.

Прошло с десяток секунд, прежде чем Эмили холодно ответила.

— Ясно. Ты, как я и думала, не способна его оценить по достоинству.

Я нахмурилась, повернув голову. Мне не послышалось?

— А что же, он идеален по-твоему?

— В нём есть сила и масштаб, которых нет ни в ком другом, — отчеканила Эмили, словно зачитывала неоспоримый факт. — Он выше всей этой мелкой суеты, выше слабостей. Да, для меня он идеален.

Я посмотрела на её прямую спину, на то, с каким фанатичным обожанием она произносила имя Харриса, и почувствовала, как внутри сжимается острая, горькая жалость.

Я тихо усмехнулась и отвела взгляд на сосны, тяжело вздохнув.

— Нет слепоты страшнее, чем обожествление смертного, тщетно выдаваемое за любовь, — задумчиво произнесла я, уже скорее самой себе, размышляя, нежели отвечая Эмили.

— О чем ты?

— Поклонение человеку требует от него быть абсолютным центром твоего мира, — ответила я, встретив её взгляд. — Выходит нет дела до его раненой души, это поклонение питается лишь собственным желанием обладать и растворяться в чужой власти. А настоящая любовь... любовь видит всю боль и все ошибки, но желает человеку исцеления и блага, а не вечной роли на пьедестале.

— А ты у нас знаток любви? — усмехнулась Эмили, но сама дернулась.

Это было настолько еле заметное движение, что не будь я полностью сконцентрирована на Лефевр — не заметила бы.

— Дело до души есть.

Я шире улыбнулась и покачала головой.

Знаю, что Эмили ничего не докажу. Если сам не пережил — не поймешь.

— Глупая, наивная философия, — отчеканила Лефевр, не меняя тона. — Твои попытки «жалеть» только унижают Эрвина. Сам разберется, не маленький.

Эмили не стала ждать моего ответа. Впереди замаячил яркий свет — прохладный лес заканчивался, уступая место открытому, заросшему густой травой полю.

Эмили вывела коня на простор и резко остановила его.

— Разговор в шагу — это пустая трата времени, — произнесла она, обернувшись. В её взгляде проскользнул холодный, выверенный азарт. — Встретимся на холме. А на той стороне мы с тобой договорим. Обещаю, тебе понравится то, что ты услышишь.

Не давая мне времени ответить, Эмили сжала бока вороного жеребца, и тот сорвался в стремительный бег, уносясь вперед по золотому полю.

И все бы ничего, но моя Эльза, подчинившись только ей, наверное, и известной команде, тоже бросилась в галоп…

А я максимум могла бы осилить рысь, пользуясь подростковыми воспоминаниями.

Мои глаза округлились, и я вскрикнула, не ожидая такого резкого рывка. Меня стало подбрасывать вверх, и не самые сильные мышцы на ногах вообще не удерживали меня на месте, позволяя взлетать в воздух. Повинуясь первой пришедшей мысли, я инстинктивно прижалась к лошади, крепко обхватив руками ее, опасаясь упасть, практически ложась на Эльзу всем телом и сжимая ее тело бедрами. Мое лицо уткнулось в белоснежную гриву.

Это плохо спасало меня от того, что все мое тело едва ли держалось на месте и периодически подпрыгивало.

Господи, спаси… Что делать-то? Помоги, прошу…

Мне нужно трезво оценивать происходящее. Даже если я упаду — не умру. А сейчас лучше поймать баланс и просто насладиться моментом.

Как там меня учили ездить рысью? Нужно всего лишь подстроиться под лошадь — подниматься и опускаться телом, чтоб смягчить сильные толчки. Движение в такт — вот что помогает стать с лошадью единым целым. Правда, когда я училась ездить рысью — мне объяснили, как именно нужно двигаться. Что же, стоит попробовать найти баланс с лошадью сейчас. И, очевидно, зажатые мышцы мне сейчас не помогают.

Я прикрыла глаза.

Вдох-выдох, Адель. Вдох-выдох.

Мои тазовые мышцы постепенно расслабились и, о чудо, — меня перестало подбрасывать. Движение стало быть похожим скорее на кресло-качалку. Если в рыси меня выбивает верх и вниз, то сейчас качало только вперед и назад. Я выдохнула, собираясь с силами, и медленно перехватила поводья и поудобнее вдела ноги в стремена. Сейчас нужно крепче зажать колени, чтоб удержаться, но при этом и не зажимать таз, а не то меня снова начнет подбрасывать. Когда мои ноги стали более-менее в устойчивое положение, я перенесла руки на луку седла, не опуская поводья, оторвалась от шеи лошади, привстала, стараясь поймать центр тяжести. Таз ушел немного назад, а плечи, наоборот, вперед, но не сильно.

Я уверена, профессионалы в конном спорте были бы в ужасе от моей езды и рвали бы на себе волосы, но я рада, что еду хоть как-то. Рада, что могу снова выдохнуть полной грудью, справившись.

Я выпрямила плечи и, перестав пристально концентрироваться на теле и лошади, подняла голову, смотря на поле, половину которого мы уже пробежали, пока я старалась найти нужное положение и додуматься, что будет сделать правильнее с точки зрения физики и базовых знаний о конной езде. И всего лишь половина поля осталось у меня, чтоб почувствовать те самые крылья за спиной.

Ветер тут же ударил мне в лицо, а волосы, которые я не закрепляла прочно в какой-то прическе, давно выбились и свободно развивались на ветру — и как же это приятно. Взгляд на небо — и снова я чувствую эту прекрасную и волшебную влюбленность в мир. Как же хорошо тут — в дали от всех, когда окружают лишь деревья и бесконечное количество растений. Лишь Эмили ехала впереди, но я уже не обращала на нее внимание, полностью поглощенная прекрасным мигом.

Закат… В мае он наступает к часу девятому. Кажется, я поняла, почему Эмили выбрала именно это время для встречи. Скакать галопом через янтарного цвета поле из-за соломы и желтой травы, смотря на заходящее солнце, окрашивающее все в золотистые краски. И гриву Эльзы, и мои собственные волосы. На пальцы и руки тоже падали оранжевые оттенки, смягчая каждый жест и окутывая всё вокруг уютным, осязаемым теплом. Воздух пах сухой травой и свежестью, а ветер продолжал с силой бить в лицо, подхватывая волосы и дарил ни с чем не сравнимое ощущение полной, абсолютной свободы.

В этот миг не было ни прошлого, ни будущего — только этот стремительный полёт, гул ветра в ушах, ритмичный стук копыт и бесконечный золотой закат, в котором хотелось мчаться всё дальше и дальше.

Но как жаль, что у таких моментов всегда есть конец в этой жизни и наступает он болезненно быстро.

Эмили впереди остановилась на лошади и слезла с конца поля и начала леса. Она гладила свою лошадь по мордочке и смотрела на меня. Выражение лица я пока разглядеть не могу, да и стоит пора останавливаться.

Прикрыв глаза, я опускаю таз на седло и мягко, не разом, а понемногу стала натягивать поводья. В этот раз, благо, Эльза послушалась. Сначала она побежала рысью, под что я с большим опытом смогла перестроиться, а затем и вовсе пошла шагом. Мы остановились прямо перед Лефевр.

Я погладила Эльзу по белоснежной гриве и улыбнулась.

— Радуйся, пока можешь, — скривила губы Эмили. — Это последний день, когда ты можешь это сделать.

— Я тебе не соперник, Эмили, — непонимающе улыбнулась я и тоже слезла, пусть и неумело, с лошади. Страх от махины рядом прошел, и я спокойно гладила Эльзу по мордочке.

— Эрвин ушел к тебе от меня, — резонно заметила Лефевр, а я закусила губу.

— Я не знала, что у него есть невеста, Эмили, — подбородок Лефевр дрогнул, и она отвела взгляд, делая вид, что просто рассматривает закат. — Но я не хочу с тобой бороться, что бы ты себе ни придумала. Я не враг тебе. Если нужна помощь — помогу. Если нужна поддержка — поддержу. Только скажи, — предложила я, надеясь обрести мир между нами.

— Адель, мне не нужна твоя жалость. Мы здесь не с оружием и не в адских условиях только потому, что я знаю достоверно, что даже если ты прекрасно будешь знать — правда тебя ранит — ты добровольно пойдешь на это, хотя бы чтоб узнать истину о своих родителях.

— Хорошо, — кивнула я, стараясь скрыть разочарование.

— Тебе будет больно. Твой мир разрушится до самого основания, и я с радостью поспособствую этому. Ты живешь во лжи, а правда порою ранит. А я тебя ненавижу, — совершенно холодно говорила Лефевр, так словно произносила совершенно обычные вещи. — И с радостью раню, открыв глаза.

Эмили развернулась ко мне и почти проткнула копьем взгляда.

— Но тем не менее я спрошу, — Лефевр облизнула губы, а у меня холодок прошелся по спине, а к горлу подступил ком, который я старалась сглотнуть, но судорожно при том боясь разорвать этот зрительный контакт. — Готова узнать правду, какой бы она ни была и чем бы не обернулась? Ты хочешь знать истину?

Насколько же разрушена должна быть душа, насколько же больно внутри Эмили, если она открыто может говорить о своей ненависти и желании причинить мне вред? Надо будет спросить у Эрвина об этой девушке побольше.

— Ты готова, чтоб весь твой мир разрушился?

Я приподняла подбородок, но четко сказала.

— Истина разрушает только то, что и так было разрушено, неверно у самого основания. Истина — свет, а он пугает только тех, кто привык жить во тьме. Если же мой мир ложен — я буду рада его уничтожению. Бог не строит на развалинах, нужно расчистить дорожку для вечного. Истина для этого необходима.

— Мне плевать на твоего Бога, пока он меня не трогает, Адель, — изогнула бровь Эмили, явно не одобряющая мои речи. — Все равно сейчас я отобью Эрвина обратно, и он перестанет тратить свое время на твою глупую церковь.

Я приподняла бровь.

— Кажется, ты все продумала.

— Вполне.

— Тогда давай правду. Что за ложь ты хочешь мне раскрыть, — с замиранием сердца спросила я.

— Я могу отвезти тебя к человеку, который убил твоих родителей, и ты узнаешь, почему это сделали с ними. Узнаешь еще кое-что, но всему свое время, — четко произнесла Лефевр.

У меня дыхание перехватило, легкая улыбка исчезла с губ, а глаза широко раскрылись.

Неужели я действительно узнаю всю правду? Спустя вот уже полтора года?

Лефевр не стала ждать, пока я справлюсь с нахлынувшими эмоциями, и быстро села на свою лошадь.

— Но откуда ты знала, кто это? — решила спросить я. Думаю, это важная информация.

— Потом поймешь. Меньше слов, Адель Берни. Советую тебе направляться как можно быстрее к тому, кого ты так упорно искала.

Я тоже забралась на лошадь, и мы с Эльзой вышли вперед.

Эмили не была моей подругой, моей союзницей. Она меня ненавидела пламенно и сильно. Хотя я бы не хотела этой вражды. Но как парадоксально, что порой именно твои главные враги иногда делают для тебя больше, чем те, кто притворялся близким.

— Даже жаль, что всё так сложилось, — произнесла я, заглянув в глаза Эмили. — Ты классная.

— Что? — переспросила Эмили. — Я?

Я пожала плечами.

— Ты красивая. А еще сильная, интересная. И ездишь классно верхом. Ты молодец, — я сделала паузу, думая, стоит ли говорить, но в итоге все-таки решила, что стоит. — И постарайся избавиться от злобы в сердце. Она разрушит тебя прежде всего. Подумай хотя бы о себе. С добром лучше.

— Лучше подумай о том, как тебе бы не разрушиться. Я раз десять за эту встречу тебя предупредила, что тебя ждет, а ты все думаешь обо мне, — усмехнулась Эмили и покачала головой.

— Думаю, мы с Эрвином разберемся.

Эмили вдруг резко дернулась и серьезно посмотрела на меня.

— Тебе лучше не идти с Эрвином. Просто поверь.

— Многовато ты просишь сегодня просто верить. Ты правда думаешь, что я пойду одна к тому, кто безжалостно изрезал ни за что двух людей? А то, что ты не захочешь убить, у меня гарантий нет.

Эмили раздраженно отвернулась.

— Тебя никто не тронет. Зачем, если уже год назад решили миловать? Уверяю, тот, кого ты искала, не из тех, кто страдает биполяркой. Если он решил, что не убьет — значит, так оно и будет.

— Ты подозрительно много знаешь, — заметила я, усмехнувшись.

До мозга до сих пор не доходил факт происходящего. Я не ощущала, что вот-вот узнаю правду, но это даже на руку. Меньше эмоций — меньше шанс допустить ошибку.

— Боюсь, Адель, у тебя выбора не так много. Либо ты со мной, либо не с кем. Эрвин тебе не поможет. Сама же знаешь, он скажет, что нельзя себя такой опасности подвергать. Он паникер в этом плане и будет думать лишь о том, как тебя защитить, так что просто помешает

Она была права.

Глава 71.

С ума сойти. Я действительно узнаю правду. Я просто не могу в это поверить.

Эмили привезла меня в незнакомый мне загородный дом, к которому прилегал целый сад, а дальше — бескрайний лес. Лефевр уверенно провела меня на второй этаж в старомодно обустроенный кабинет и попросила подождать. Вскоре убийца должен был приехать, и мы встретимся. Мы наконец-то с ним встретимся.

Стоит ли говорить, что я места себе не могла найти в этих бесконечно тянувшихся минутах ожидания? Или сколько там уже прошло времени… Я кусала губы и ходила из одного угла кабинета в другой, не в силах усидеть на месте или остановиться.

Я узнаю правду. Я ее узнаю! Столько времени… и я смогу узнать все, что мучило меня и не давало жить, дыша полной грудью. Тайна убийства моих родителей перестанет на меня давить. Я прямо-таки чувствовала, как вскоре с плеч заберут один из самых тяжелых камней в моей жизни. Я смогу расправить плечи и улыбнуться свободно окончательно.

За окном начался дождь. Намечалась сильная гроза. Молния осветила всю улицу и кабинет на мгновение, а я словно наяву вновь увидела образ убийцы, стоящего над телами близких мне людей, на профиль которого падал белоснежный свет луны.

Теперь я все узнаю. Только вдуматься.

Мне уже хотелось завыть. Внутри все натянулось, как струна, которая вот-вот лопнет под давлением. Я чувствовала себя как человек на американских гонках, на мучительно долгое мгновение останавливается на вершине, перед тем как с огромной скоростью сорваться вниз.

И вопрос только в том, почему моя вершина перед падением задержалась так долго!

Руки подрагивали от волнения и было уже потянулась к лицу, от нервов машинально начиная поедать собственную кожу, но из-за постоянных, резких перемещений по комнате я случайно задела вазу, и та разбилась о пол, разлетевшись на сотни осколков.

Звук разбившегося фарфора прозвучал в тишине, перебиваемой лишь ударами капель об окно и крышу и редкими пока еще громами с молниями, подобно выстрелу.

— Господи! — простонала я и опустилась на колени перед частями бывшей вазы.

Аккуратно я взяла один из самых больших осколков и растерянно встала, смотря на белый фарфор в своей руке. Молнией кабинет озарило вспышкой, и в ту же секунду раздался жалостливый скрип двери. У меня сбилось дыхание, и я медленно, сглотнув, повернула голову к входу в кабинет.

Это был он.

На пороге застыл хозяин дома, даже не убрав ладонь с ручки двери. Его взгляд привлекла ваза под моими ногами, на осколки которой убийца моих родителей смотрел с каким-то ужасом и с нескрываемым гневом, жестокостью.

Черные волосы с седыми прядями, легкая щетина на широком и массивном лице, глубоко посаженные волосы, прямой нос и толстые темные брови, а еще широкие плечи и высокий рост — все как в ту зимнюю ночь, полную мрака и боли. Он ничуть не изменился. Лишь одежда другая и нет следов крови на лице моих родителей.

Я сжала зубы, чувствуя, как веки подрагивают, а парализовавшее тело приросло к полу.

Убийца же моих родителей, напротив, отлично контролировал свое тело и сделал медленный шаг в глубь помещения. Он отпустил ручку двери и глубоко выдохнул, разжимая стиснутые до этого мгновения зубы. Свет включать убийца не стал, что, впрочем, вполне восполняла природа: комнату снова осветила молния, а затем чуть запоздало прогремел и гром. Под этот аккомпанемент грозы убийца наконец поднял на меня опасный, но, что странно, вполне осознанный и сдержанный взгляд.

В животе все стянулось, и я крепче в руке сжала осколок, сама того не осознавая, надеясь хоть на какую-то оборону.

Вот дура! Стоило Эмили верить. Вдруг все-таки убьет?

Плечи убийцы тяжело поднялись и также тяжело опустились.

— У вас уничтожать все, что мне дорого — это семейное? — скривив губы, вкрадчиво и немного звенящим голосом спросил убийца.

Я открыла рот в немом изумлении.

Это я-то у него дорогое уничтожаю? Да сотни таких ваз никогда не откупят те страдания, что принес мне этот человек.

— Вы… вы убили моих родителей, — сглотнув нахлынувший гнев, отрезала я. — Ожидать сострадания подло с вашей стороны. Я всего лишь разбила вазу, а вы три жизни. Две — физички и одну — душевно, — сквозь зубы напомнила я, а затем облизнула пересохшие губы. — Как можно убить двух людей, которые вам ничего не сделали?

Убийца сначала сузил глаза и скривил верхнюю губу, приоткрывая моему взору часть ряда верхних зубов, а затем дернулся и рассмеялся, поставив руки на бока.

— «Не сделали»? — наклонив резко голову вперед, переспросил он. — Эмили вообще хотя бы что-то тебе рассказала или просто бросила на произвол судьбы? Хотя это у нее это тоже семейное. По-моему, двадцать лет назад я допустил серьезную ошибку при выборе друзей и семьи.

Да какие еще друзья, что он несет? Этот человек мне просто морочит голову! Соберись, Адель. Ты пришла за правдой, с правдой и уйдешь.

— Знаешь, зачем я здесь? — вернув стопроцентное внимание на врага, заговорила я и выше подняла осколок.

— Между прочим, это была ваза, которую слепила и подарила мне моя покойная жена. Я хранил ее десятилетиями, — продолжал гнуть свою линию убийца и скрестил руки на груди.

Какой же он упрямый, это уже начинает меня бесить! Почему просто нельзя нормально поговорить и пусть уже скажет, зачем он сделал то, что сделал полтора года назад.

— А ты убил моих родителей, — снова напомнила я и развела руками, в жесте «Очнись уже».

— И именно поэтому я тебя не убью сейчас, — натянуто улыбнулся убийца и, сжав губы, стремительными шагами направился к своему столу. Встав за ним, убийца бросил на поверхность какие-то папки, с которыми и пришел сюда. — Как говорится, око за око.

— Ваза не соизмерима с человеческими жизнями! — прошипела я, поражаясь искренне этой жестокости.

Убийца лишь облизнул губы и, упершись кулаками в стол, процедил:

— А деньги?

Я, по-моему, разговариваю с психически нездоровым человеком, не иначе. Как это вообще можно сравнивать? Как деньги могут оказаться для кого-то важнее, чем человек? Но убийца так настойчиво смотрел на меня и ожидал ответа, что я все-таки произнесла настолько очевидный ответ:

— Тоже, естественно.

— Извини, Ади, а тебя случайно во время взросления не сдали в детдом, а потом не вернули ближе к восемнадцати? — послышался в комнате настолько бредовый вопрос, что я сначала даже растерялась.

— Нет, — тихо отозвалась, спустя несколько мгновений ожидания, чувствуя, как по спине прошлась испарина.

Убийца же резко ударил кулаком по столу и вдруг повысил голос:

— В таком случае я не понимаю, откуда берется твоя моральная составляющая, потому что я это явно не от Изабель и Даниэля. Они ведь не сочли преступлением убить мою жену, чтоб забрать пару миллионов.

Моя рука обмякла и ударилась о ногу. Я опустила взгляд на пол, на котором продолжали лежать белые осколки.

Покойная жена?..

— Да, Адель, браво. Вот та истина, за которой ты, как я понимаю, и пришла. Я убил твоих родителей, потому что они однажды убили ее. Мою жену, ради того, чтоб заполучить архив, хранящийся в моем сейфе, — убийца махнул рукой в угол кабинета, и я увидела массивный сейф, — чтобы забрать деньги. А моя жена встала у них на пути, за что и поплатилась. Так в кого же твоя мораль, Адель?

У меня в глазах потемнело.

Это не может быть правдой. Это не может быть правдой! Нет, нет, и еще раз — НЕТ. Мои родители бы никогда… Они мухи в жизни не обидели, они не могли убить человека. Да они даже голос толком на меня никогда не повышали. Гуляли все время со мной. Я не верю. Нет…

Мои губы сами собой затряслись, и я отвела взгляд, а из-под ног словно земля ушла. Удары капель об окно показались мне теперь приглушенными, как и все окружающее меня.

Все, во что я верила, все, о чем думала, все, чем жила — ложь?

А ведь Лефевр предупреждала, что мой мир рухнет… Я была готова к чему угодно, но только не к тому, что добрые люди, ставшие жертвами злодея, сами окажутся злодеями.

Но как это вообще возможно? Мама всегда казалась такой нежной, доброй, да и отец тоже. Вся их жизнь была… тихой.

Она была тихой. Выходит, они просто скрывались? Боялись последствий? Залегли на дно? А мне просто не рассказывали, решив забыть старые грехи.

Осколок вазы выпал из руки и со звоном ударился о пол и другие осколки.

Ну должно же быть хоть что-то помимо смерти, свидетельствующее о том, что мои родители способны на убийство ради денег, а не голословные обвинения преступника и обычное совпадение с тихим образом жизни? Хоть что-то должно быть плохое. Звоночки, оговорки, странное поведение, излишняя жестокость?

Мой взгляд судорожно бегал по кабинету, пока мысли скакали от одного воспоминания о родителях к другому. Я искала, искала, искала… И уже даже не звоночки, а хотя бы что-то плохое. Идеальных людей не существует, и родители не могли быть. Но… Я не помню ни одного. Ни малейшего крика в детстве, ни единого конфликта, ни обиды — ничего. Я не помню.

Только лишь одна глянцевая фальшь, искусственная. Одни отрывочные кадры: крупным планом мамина улыбка, отцовская рука гладит по моей макушке, на кухне пахнет пиццей, что делала мама. Меня раньше это не смущало, грело, но сейчас… В этих кадрах нет жизни. Они мертвые, вырванные из контекста жизни. Все оказалось просто нарисованным, картинкой в детском альбоме.

Я должна ужасаться тому, что моя семья причинила боль и убила жену стоящего передо мной мужчины, но я не могу ему сопереживать, охваченная ужасом осознания молчания собственной памяти. Ни одного изъяна не существовало на полках в голове. Всё подчищено.

Я их забыла.

Я берегла красивую, вылизанную до блеска маску, пока настоящие Даниэль и Изабель растворялись в небытии.