Два выстрела

В спину мне что-то кричал Эрвин, очевидно, ничего не понимающий, а я вытирала с глаз слезы и скрылась в подъезде. А стоило мне оказаться в своей квартире, как я повалилась на пол и завыла.

Я не плакала красиво, как показывают в фильмах, я просто выла от боли, сжимая кожу на руках, на которых остались шрамы, сжимала волосы, футболку на груди с левой стороны, желая схватиться за сердце.

Я его люблю. Я люблю Эрвина. Я его слишком сильно люблю, чтоб быть его пределом. Слишком, чтоб заменить вечность.

Сейчас я как никогда точно поняла, почему все глубоко верующие люди призывают не строить близких отношений с неверующим. Это невыносимо больно. Это ломает пол под тобой и тянет на самое дно. Это ломает твою веру и уверенность в Боге. Это ломает твое сердце, когда человек, который принадлежит части твоего сердца — уходит в погибель вместе с этой частью. Возможно ли так вообще жить?

И на самом деле так плевать даже на эту боль внутри. Что станет с Эрвином?

Я понимаю, что это его выбор. Я понимаю, что Эрвин имеет точно такую же свободу перед Богом выбирать свой путь. Без свободы любви быть не может. Но как же это просто больно.

Больно, больно, больно….

Господи! Господи, услышь меня, я Тебя прошу. Забери любовь Эрвина. Забери его любовь ко мне. Пусть он лучше даже меня возненавидит, но не дай его любви увести его в погибель. Я однажды уже просила, сама того не подозревая, Тебя забрать у меня все, но даровать смысл жизни, и Ты даровал. А теперь я снова прошу, и в этот раз полностью осознанно — чего бы мне это ни стоило, забери все, что я имею, но только спаси Его. Отгороди Эрвина от меня. Не дай его душе умереть. Он же не понимает, чего теряет. Он не понимает, от чего отказывается, не признавая Тебя.

Он же не осознает, что добровольно отказывается от Самого Источника жизни, который способен наполнить душу до краев. Эрвин просто меняет целое небо, весь этот бесконечный дышащий Океан Творца — на меня. На обычное смертное создание, которое сегодня есть на этой земле, а завтра превратилось в гниющую плоть без души под землей.

Он не понимает, что человеческая любовь, какая бы яркая, насыщенная и глубокая она ни была — упирается в смерть и тлен. Но ведь истинная любовь вечна. И такую способен дать только Бог, потому что Он и есть любовь. Он — единственный путь, способный излечить наши греховные души. Он единственный путь и истина. Он и только Он может дать смысл жизни человеку. Вечный, бессмертный, не истощаемый, неуничтожаемый и содействующий ко благу. Ничто на свете больше не способно воплотить в себе всё это.

А потому, Боже, я молю Тебя. Молю, чтоб Эрвин меня разлюбил, но познал вечность. Не дай мне стать преградой и слепой зоной. Не дай мне быть оправданием. Не дай мне быть препятствием, какую бы цену я за это ни заплатила.

Он верит не ради себя. Он делает это ради меня. А я... Я не могу быть причиной его веры. Я не Спаситель. Я не Ты.

Я вобрала воздух в легкие и резко подняла голову от пола, лежа на котором едва ли не выдирала себе волосы. И подняла её — к небу, которого не вижу через потолок, но знаю — оно прямо над мной, бесконечное и слышащее. И это никогда не прекратится, пока я взываю.

До пальцев рук коснулось что-то мягкое. Я перевела взгляд туда и улыбнулась сквозь слезы Тае. Чуть приподнимаю руку, и кошка тут же начинает тереться об нее, мурлыча. Я не выдержала и, скривив губы от подступающих рыданий, прижала питомца к себе, уткнувшись носом в белоснежную шерстку.

— Оставим это Богу, да? — спросила я вслух её. — Пусть Он откроет истину.

Ответа, конечно, не последовало.

Вдох-выдох, Адель. Вдох-выдох.

Я поднялась с пола, вытерла зарёванное лицо и впервые за эти четыре месяца почувствовала, что отдала Эрвина Тому, Кто любил его больше меня.

Глава 69.

Ничего не изменилось. В сердце по-прежнему пусто, сил даже на самые бытовые вещи нет, хочется целыми днями просто лежать на кровати и продолжать существовать, не думая ни о чем. По-прежнему с Эрвином все нехорошо, и меня уже начинает тошнить от его присутствия.

Я вроде и помолилась, попросила Бога помочь, хочу доверить все это Богу, но легче почему-то не стало. Нет мира на сердце.

А еще я, признаться честно, снова отдалилась от Христа. Я уже не думаю каждые несколько часов о Боге и не молюсь Ему столько, сколько раньше. Я с трудом заставляю читать себя Библию, что тоже явно не помогает мне улучшить свое духовное состояние.

Единственное, на что меня вообще хватает, — это включить аудио Евангелия от Иоанна и засыпать, слушая Слово Божие. Это меня успокаивает.

Но постепенно в душу все равно прокралось чувство вины за свою постоянную усталость и отлынивание от пребывания в Боге. Сомнений по вере становится только больше, а я чувствую себя отвратительной христианкой.

Но ведь Бог меня так просто не оставит, да? Не даст мне уйти? Ему же не все равно?

Спокойно, Адель, спокойно. Помни, что сказано в Библии.

«Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем.» (Послания к Римлянам 8:38-39.)

Но любовь не всегда значит быть в союзе. Он может любить меня, но, если я уйду — это не спасет.

Насколько вообще правильно молиться, прося Бога не отпускать меня «даже если я захочу уйти». Я понимаю, что Бог никогда не будет держать с Собой силой, но я так хочу порой, чтоб Он удерживал меня и просто не отпускал. Даже если это окажется против моей воли. Я просто хочу быть с Ним.

И насколько же лицемерно мое желание, когда я могу быть с Ним, но сама же и ленюсь это делать. Не читаю Библию, не молюсь, не пребываю… Получается, что я равнодушна к Богу?

Или как это вообще измеряется? Равнодушие к Богу? Еще один из вечно недосягаемых вопросов для человека. Или недосягаемых только для меня. Я уже ужасно запуталась в этом всем. Ощущение, что Бог бросил меня в этой невыносимо сложной духовной жизни.

Я знаю, что это не так. Знаю и понимаю, честно. Но осознавать головой не то же самое, что осознавать сердцем. Но я хочу верить, что Бог не равнодушен к моим страданиям, которые я сейчас испытываю, и Он рядом.

Парадоксально, что пьеса, на просмотр которой мы сейчас идем по предложению Эрвина в театр, написана христианским писателем и называется именно «Неравнодушие».

Бог сделал это специально? Знал, какие сомнения живут в моей голове, и вложил в сердце Эрвина пригласить меня на эту пьесу? Не знаю…

В любом случае я не стала отказываться. Во-первых, снова боялась того, как отреагирует Эрвин, а, во-вторых, название меня заинтриговало.

— Наши места — вот тут, — прошептал Эрвин, ведя меня за собой.

Едва ли мы сели, как свет в зале потух.

Эрвин со своей любовью к пунктуальности в который раз меня поражает.

Представление началось. Напоследок, перед погружением в пьесу, я прикрыла глаза.

Господи, открой мне то, что я должна сегодня узнать. Пожалуйста.

А затем, немного подумав, я добавила:

И будь со мной, прошу.

Я открыла глаза, и на центр сцены упал сфокусированный луч, под которым стоял мужчина. На нем были белоснежный хитон прямого кроя, подпоясанный на талии, и просторный светлый гиматий, мягкими складками ниспадающий с плеч до самого пола. А еще прическа такая, довольно длинная, по плечи, борода и усы. Очень похоже на образ Христа. Актер поднял голову и смотрел вверх, на источник света, выдерживая драматичную паузу. Я даже наклонилась вперёд немного.

Дальше актер медленно опустил голову и зашагал медленно, проведя рукой, словно показывая пустоту, властным голосом говоря:

«Я б мог оставить это «ничего»,

Мне не было нужды в Своем творении.

Я не искал на свете никого,

Вполне Я полон в вечности мгновенья.

Я не нуждаюсь, чтобы вы любили

Я есть любовь внутри Себя же.

Не нужно Мне, чтоб оценили,

И чтоб к кому-то быть Мне ближе.»

А дальше актер озвучил один из вечных для человечества вопросов. Почему Бог допускает страдания. Очень символично для наших с Эрвином жизней. А ответ очень прост. Автор пьесы ответил словами Бога, лучшее решение. Просто взял стихи из книги Иова. Ответ Бога Иову. Интересная деталь, что самая древняя книга Библии — о страдании во многом.

«Где были вы, когда Я полагал основы,

Для мира в том, где вы живете?

Когда прописывал для атомов сюжеты?

И путь на много лет комете?

Моих чернил узнали компоненты?

А из чего Я создавал блокнот?

А знаете, какие брал я инструменты?

Каков был мыслей Моих ход?»

А ведь на самом деле. Бог создал каждый атом на нашей планете. А мы, ограничиваясь своим пониманием, наивно считаем, что Он глуп и делает что-то не так. Хотя сами даже не можем придумать того, что не существует в реальности. Наш мозг не способен на большее, чем просто соединить то, что уже существует и что мы знаем. Обвинения к Богу о том, что Он сделал что-то «не так», просто смешны на фоне понимания всего этого. Он знает, что делает.

Монолог, как оказалось, Писателя — именно такой образ взял автор этой пьесы — заканчивается просто:

«Мой Замысел вместить не в силах,

Творения, зря в своей черте,

Не понимают, что в чернилах

Я тоже вписан на холсте.»

«Тоже вписан на холсте…» Я замерла на этих строках.

Свет включился. Сцена оказалась разделена на две части кустами и деревьями. С дальней от нас стороны на большой камень сел Писатель, и его окружили какие-то люди. А на стороне, что ближе к зрителю, встали два человека — разбойники. Дисмас и Гистас. Они замышляли грабеж. Собирались украсть деньги у какого-то странника. Гистас убеждал друга пойти на преступление ради выгоды. И, конечно же, он не считал себя злым и плохим человеком. Оправдывал свои поступки тем, что вынужден красть, ведь его страну захватили на войне. Виноваты все, но не он.

Но Дисмас сомневался. Особенно терзали слова Писателя, что учил людей доверять в вопросе материальных нужд Богу. Каждое слово в проповеди словно было обращено к Дисмасу, и каждое звучало в противовес словам Гистаса.

Интересная деталь, что Гистас, убеждая друга пойти на грабеж, говорит, что Творец не поможет им, что Тот равнодушен, но при этом к Писателю спиной стоял сам в этой сцене.

Несмотря на все старания воплотившегося в своей же истории Писателя, Дисмас все-таки выбирает вместе с Гистасом ограбить странника. Они напали и убежали за кулисы, забрав кошель с деньгами. Естественно, это болью и с плачем встречается самим странником. Он упал на колени и зарыдал. Писатель подошел к Ограбленному и стал утешать.

«Не проклинай в слепом отчаянье.

Оставь свой гнев и эту боль.

В твоем скорбящем же молчанье

Я разделяю всё с тобой.

Я слышу каждый всхлип от боли,

И вижу слезы, сосчитал,

И соберу их на ладони,

В том тексте, что Я написал.

Поверь, однажды все воздастся,

И справедливость не мертва.

Во тьме свет правды отзовется,

Когда воскреснут все слова.»

Ограбленный, пораженный словами Писателя, спросил, кто его собеседник. Писатель честно ответил, перечислив те имена, что дал Ветхий Завет в Библии ему:

«Я Муж скорбей, изведавший болезни,

И Чудный Я Писателя Советник.

Я Агнец, что ведомый на закланье,

И Нового Завета Я вам вестник.»

Муж скорбей… А затем Писатель явил то, что и сам пережил, воплотившись. Образно, конечно, по очереди на сцену выбежали три гонца. Один сказал, что те, с кем вырос в земной жизни Писатель, возненавидели Его и хотели убить. А затем второй гонец объявил, что Лазарь — друг Писателя, которого Тот любил, — умер. Третий донес факт, что Иоанн Креститель — двоюродный друг Писателя — был казнен.

Казалось бы, сейчас Ограбленный поймет, что Творец понимает боль своих творений, ведь сам пережил немало, но этот человек просто громче завопил, что Творец равнодушен к боли Ограбленного, не знает ничего, просто сидит на облаках, не обращая внимания на людей, просто потому что Творец не дал денег. Ограбленный не слушал и не обращал внимания на то, что Писатель сказал и что Он пережил.

И ведь это на самом деле нередко встречается в нашем мире. Люди, пережившие какое-то горе, начинают обвинять во всем Бога в равнодушии, но сами остаются абсолютно равнодушны к Богу, к тому, что Он сделал. Я понимаю, почему они это делают. Просто хотят объяснить свою боль. Но меня огорчает все это. Ведь сам Бог пережил от нас и ради нас тоже немало.

Наверное, самой счастливой и радостной сценой этой пьесы стала та, в которой к Писателю подошел Слепой. Он попросил исцеления, и Творец действительно исцелил Его. Но в этот момент уже Неслепой вдруг застыл. Первое, что он увидел в этом мире, — были глаза Писателя. И это так… волшебно? И трогательно.

Как удивительно, что именно от рождения слепой персонаж оказался самым зрячим среди всех людей пьесы. Он вдруг счастливо заметался, осознав то, что многие не готовы.

Писатель улыбался такой нежно и любяще, что у меня сердце затрепетало. Кажется, исцеление людей, духовное ли или физическое, — единственное, что вызывало улыбку Творца за все то время, пока он находился в нашем мире. Он сказал:

«Ради таких, как ты, пришел

И воплотился в Своей книге.

Сегодня сына приобрел

В этом прекрасном светлом миге.

Как ты страдал, слепым живя!

Я видел все. Не равнодушен.

Но Я искал тебя, любя.

Ведь ты с душою Мне был нужен!

И эту боль Я допустил,

Чтоб ты в нужде ко Мне побрел.

В сердце свое чтоб ты пустил,

Моё спасение приобрел.

И как хирург я возьму скальпель

И буду больно плоть сдирать,

И из твоих слезливых капель

От смерти душу избавлять.»

Жаль только, что улыбка Писателя не продержалась долго. Тут на Него налетели Лжепоклонники, образ фарисеев. Они начали обвинять Писателя в том, что Тот исцелил слепого в Субботу, что по закону их народу было запрещено. А еще за то, что Писатель назвал Себя Творцом, которому те, якобы «служили» всю жизнь. Правда, когда Он пришел, они его не узнали и… убили.

Вернее, все было так в пьесе во второй картине:

Лжепоклонники повели Писателя на казнь в виде креста. Они кричали, что Проповедника нужно убить. Толкали, били. И вот Он упал в грязь прямо под ноги Ограбленному. Слова второго поражали:

«Умру в грязи я нищеты,

Пока, Писатель глух и слеп.

С небес пречистых высоты.

Ты почему не дал мне хлеб?

Так может нет Писателя и всё?

Раз не исполнил пожелание?

И вся религия — В-Р-А-Н-Ь-Ё,

Раз я не в центре мироздания!»

«С небес пречистых высоты» кричал лежащему в грязи и побитому Писателю Ограбленный. Вот до куда может дойти слепота людей. И ведь самое главное, что проходил Творец все это ради людей.

У меня заскребло на душе, когда Писателя подвесили на крест. На соседних крестах за свои грабежи и разбои висели Дисмас и Гистас. Второй начал искушать Творца. «Сойди с креста, Себя спасал — Спаси Себя». Но Писатель отказался, ведь висел там, чтоб спасти нас. Писатель воплотился в наш мир, чтоб заплатить цену за грех людей, чтоб Его создания имели шанс на другую жизнь. Писатель сказал, что пишет новую книгу. Там не будет зла и боли. Но туда попадут лишь те, кто примут Его Голгофскую жертву и примут Его самого.

Когда Творец умер на кресте, прогремел гром, свет выключился. Но спустя полминуты или около того сбоку сцены вдруг появился мягкий свет, и медленно шел Писатель. Уже не изнемогающий от страданий, а в Славе Своей. На второй стороне сцены робко шагали ученики Писателя и исцеленный от слепоты. Он встретил их нежным взглядом, полным любви.

Писатель воскрес. Смерть не смогла Его удержать, ведь Он был безгрешен. Его воскрешение стало знаком для нас того, что Он способен действительно избавить нас, возродить, если мы последуем за Ним, ведь смерть оказалась Ему подвластна.

Но все же больше меня покорили следующие слова Писателя:

«Вы не увидели сквозь слезы,

Что те чернила, что брал Я,

Чтобы зажечь надежды грёзы, —

То кровь пролитая Моя!

И те страницы, что хранят

Все строки, кои написал, —

То тело, что за вас ломал

И в руки ваши отдавал.»

Затем Писатель пообещал, что всегда будет с нами. До скончания времен — с нами.

Пьеса закончилась, и я, не чувствуя ног, своего тела и в целом окружающего мира, поднялась на ноги, поплелась к выходу. Было уже ближе к ночи, на улице потемнело. Я вышла, все продолжая думать о том, что увидела. Эрвин шел рядом и лишь когда мы сели в его машину, он решился заговорить:

— Знаешь, ведь Гистас, когда обвинил Писателя в равнодушии, сам совершил зло, из-за чего, в свою очередь, Ограбленный обвинил Творца в равнодушии. Люди сами причиняют друг другу боль, а затем обвиняют Бога. Я, когда понял, что сам заставляю других людей страдать, и перестал винить Бога, — поделился Эрвин. — Пьеса это хорошо показала. Рад, что мы сходили. Только я не понял, почему пьесу назвали именно «Неравнодушие». Как будто гораздо больше тема раскрывается именно страдании.

Я не стала отвечать, кивнув. Но мне и самой стало интересно — почему же «Неравнодушие»?

Судя по всему, это неравнодушие Бога, ведь люди были довольно равнодушны к Нему. Но если взглянуть не под вопросом «Почему люди страдают?» на пьесу, то… Точно, а ведь перед тем, как начались все события, Писатель перед воплощением сказал:

«Но главное, кричат герои:

«Творец вселенной! Есть Ты где!?

Возможно, допустил Ты сбои

Во внутренней нашей борьбе.»

Что, если главный вопрос был не в том, почему же Бог допустил все страдания, а где же Бог.

А ответ до смешного прост — Он рядом. И Он сам страдал. Он недалеко, а спустился к нам однажды и до скончания веков — тоже с нами.

Пьеса не была точным пересказом Библии. Что-то убрано, что-то объединено, но благодаря этому внимание концентрировалось именно на том, что пережил Писатель и как на Него реагировали люди.

В итоге пьеса говорит, что Бог рядом. Он все знает. Он не равнодушен. Это очень вдохновляет.

Я выдохнула, улыбнувшись, впервые за долгое время, и включила телефон, который на время похода в театр отключила. Стоило устройству включиться, как на панели уведомлений появилось сообщение от неизвестного пользователя. Я тут же нажала на него, и меня перекинуло в чат с человеком.

«Здравствуй, Адель, это Эмили. Бывшая невеста Эрвина. Нужно поговорить, я кое-что знаю о смерти твоих родителей. Предлагаю завтра встретиться, приглашаю тебя на прогулку на лошадях вечером. Эрвину лучше ничего не говори, это в твоих же интересах.»

— Кто пишет? — беззаботно спросил Харрис, выруливая, выезжая с парковки.

Я прижала телефон к себе, словно пойманная за преступлением.

— Просто спам, — сглотнув, попыталась я не выдать себя. — Ничего важного. Приглашают в какую-то группу.

Харрис поверил и погромче включил музыку и поудобнее сел, смотря на дорогу. Его лицо было полностью расслабленно. Эрвин даже не подозревает, что сейчас мне написала его невестка.

И при других обстоятельствах я бы не стала выходить на контакт с ней. Мало ли. Она меня вроде не особо любит. Но Эмили задела одну из давно незаживших ран. Она сказала про моих родителей. Я так и не смогла узнать, кто же их убил, но очень хочу. И будь, может быть, это и глупо, но я должна пойти на эту встречу. Я не настолько глупа, чтоб не понимать, что Эмили не собирается мне помогать и, скорее всего, хочет всего лишь навредить, но я готова осознанно заглотить эту наживку, если есть хотя бы один шанс узнать правду.

«Хорошо, давай встретимся», — написала я и выключила телефон, не веря в то, что, возможно, завтра произойдет.

Глава 70.

— Поздновато давать заднюю, не находишь? — жуя что-то, с трудом разборчиво произнесла в телефон Ливи.

— Я переживаю. Очень, — призналась я, пока водитель такси вез меня за город на конюшню, рядом с которой мы с Эмили и договорились встретиться.

— Я понимаю, но лучше узнать правду, разве нет? Тебя очень всегда тема убийства твоих родителей волновала, и вот, тебе скажут, видимо, кто это.

— Не понимаю, — задумалась я, — почему Эмили сказала, что Эрвина лучше не посвящать в это все. И, главное, эта фраза: «Это в твоих же интересах». Что бы это значило? Если я что-то и поняла, в этом мире Эрвин действительно один из немногих людей, кто во всем этом — мой союзник, а не враг. Я ему доверяю. К чему тайны против него? Получится, как с договором с Фелтоном. Сама себя подставила, хотя могла бы с Эрвином поговорить и просто прийти к безопасному компромиссу.

— Ну-ну, — я уверена, что Ливи сейчас закатила глаза. Она всегда их закатывала, стоило разговору зайти про Эрвина. — Доверяй, да проверяй.

— Эрвин не раз доказал, что я могу ему доверять, — тут же строго осекла подругу я.

— А то я и вижу, что глаза твои горят, а ты с каждым днем не превращаешься все более в тусклую сторону себя. Харрис очень плохо на тебя воздействует. Он энергетический вампир, вот и все, — торжественным голосом заявила Шейд, а теперь уже мне самой захотелось закатить глаза.

— Он просто не понимает некоторые вещи.

— Я надеюсь, что Эмили скажет тебе что дельное и ты свалишь от этого Эрвина. Он ужасный человек. Нам было куда лучше, пока его в твоей жизни не появилось. Мне надоело смотреть, как он вытягивает из тебя жизнь.

— Ну прекрати, — перебила я подругу, не желая слушать в сотый раз то, что и сама прекрасно осознавала.

Общение с Эрвином было для меня очень тягостным, но дело тут куда сложнее, чем могла бы представить моя подруга. От того, что я прогоню Харриса из своей жизни, мне вряд ли станет легче. Наоборот.

— Девушка, приехали, — оповестил меня водитель.

— Удачи, — пожелала Ливи, услышав таксиста.

— С Богом, — поправила я ее и отключилась.

Я расплатилась с водителем, и тот уехал.

Улица меня встретила не самым приятным запахом навоза и яркими лучами солнца. Я с радостью выдохнула, что додумалась одеть то, что не жалко — старые штаны и черную футболку оверсайз, старые сапоги, — когда увидела ту грязь, что присуща конюшням.

На лошадях я каталась всего пару раз в жизни. Приезжали с родителями порой и меня даже научили ездить рысью, но до галопа так и не дошло. Помню, как после подобных выездов болело все тело. Пошевелиться — невозможно. Ходила с неделю, каждый раз восстанавливалась. А отец постоянно подшучивал, что хоть какая-то физическая нагрузка будет, раз в школе у нас физра отвратительная, хотя последнее меня вполне устраивало, по-честному говоря.

Ступая по немного топкой грязи, я направилась к основному зданию конюшни, где уже с двумя лошадьми стояла девушка, похожая на Эмили, рядом с двумя лошадями. Работников рядом не было, но я не особо удивлена, учитывая, что на Эмили была профессиональная для конного спорта одежда, так что Эмили тут не редкий гость, возможно, ей доверяют.

Лефевр выглядела очень статно и элегантно. На ней был приталенный темно-синий пиджак-редингот с белым воротничком и светлые облегающие бриджи, заправленные в высокие черные сапоги. Свои густые темные волосы брюнетка перехватила под защитным шлемом и выпустила назад низким хвостом. Крупные упругие локоны красиво и живо ложились ей на плечо при каждом движении, добавляя строгому спортивному образу легкого летнего шарма. Образ дополняли тонкие перчатки, которыми она уверенно держала поводья.

Больше внимания Эмили уделяла черной лошади. Было видно, как сильно она ее любит: девушка ласково гладила мощную шею коня и что-то тихо шептала ему на ухо. Вороной жеребец в ответ только послушно фыркал, поблескивая на солнце гладкой шерстью. Рядом стояла вторая лошадь — полностью белая, создавая идеальный контраст. Она спокойно ждала своей очереди, пока Эмили была занята любимцем.

— Умеешь ездить верхом? — не здороваясь, спросила Эмили, как только я подошла.

— Удержаться на седле смогу, — осторожно ответила я, но старалась оставить дистанцию между мной и лошадьми.

Каждый раз привыкнуть к этим махинам сложно. Вдруг лягнет или что еще хуже?

Лефевр не стала церемониться и рывком запрыгнула на лошадь. Это далось ей очень легко, как я и думала, Эмили разбирается в лошадях.

Преодолевая свой страх, я подошла к белой лошади и, с трудом вытаскивая из памяти слова тренера, взяла поводья в левую руку и зафиксировала ее на луке седла. Неловко вставив левую ногу в стремя и схватившись правой рукой за заднюю луку, я оттолкнулась и, с трудом подтягивая себя, все-таки села на лошадь.

Белобрысая кобылка зашагала чуть вбок, и я, округлив глаза, крепче схватилась за поводья, потянув их и призывая лошадь остановиться.

Господи, помоги…