Два выстрела

И что вообще значит «оказалось на руку»? Впрочем, об этом я подумаю позже.

— Хорошо. Оказывается, один из людей, чью небольшую фирмочку по производству сухих строительных смесей ты раздавил несколько месяцев назад, — это отец нашего парковщика, — Равьен вальяжно оперся стену, продолжая смаковать момент. — Альберт был не просто парковщиком. Он пришел к нам на работу ради одной цели — добраться до тебя. В твой офис просто устроиться не вышло, слишком высокие требования у тебя к работникам.

Что он несет?

— Ты уверен, что это он? — я склонил голову, пока в голове завертелись шестеренки.

Равьен усмехнулся, снисходительно посмотрев на меня.

— Парень видел, как разрушается дело всей жизни его семьи. Его отец влетел в огромные долги, остались ни с чем. Но Альберт уже во всем признался, больше он вам не помешает, я это вам обещаю. Уже разобрался с ним.

Да он же не серьезно… Я перевел взгляд на Адель. У нее были широко раскрыты глаза, и читалась в них неимоверная надежда. Адель, должно быть, рада тому, что преследователь нашелся и весь этот стресс уйдет из ее жизни.

Но я-то знаю, что никакой Альберт никаким образом не мог узнать про Диспари. Он не мог посылать Адель угрозы, оставив между строк именно эту фамилию. Об этом просто нельзя так просто узнать абсолютно чужому человеку, который просто не выдержал того факта, что на рынке существует конкуренция.

— Признался в том, что он посылал угрозы? — решил еще раз уточнить я. — А что он именно хотел сказать своими записками?

Равьен пожал плечами.

— Хотел, чтоб вы не трогали его компанию. Эрвин, ты в порядке? Вроде очевидно, к чему такие глупые вопросы.

Я не ответил ничего, сжимая зубы.

— И как вы именно поняли, что это Альберт? — спросил я.

— Посмотрели по камерам. Когда я узнал про аварию, первым делом приказал проверить, — Равьен рывком вытащил телефон из кармана и включил какую-то запись.

Я подошел к Лефевру и взял телефон из его рук. На видео было четко видно, как парковщик разворачивается, убирая что-то в карман, и идет к открытому гаражу. Кадр меняется, и парень выходит оттуда уже с кусачками. Он уверенно шагает к парковке, на мгновение теряется между машинами, но следующая камера снова ловит его у заднего правого колеса моей машины.

Он даже не скрывался: оглянулся ради приличия и просто лег спиной на землю и забрался под днище. Заведя кусачки за колесный диск, парень двумя руками с силой перекусывает что-то, подозреваю, тормоза.

А через мгновение камера ловит то, как Адель выходит из здания торопливыми шагами и останавливается рядом с Кристианом. Он явно не видел того, что сделал парковщик, — машины закрывали всю видимость, а в детали того, почему Альберт ходит между машинами, он явно не вдавался, не вмешиваясь в работу Альберта. Парковщик, услышав женский голос, тут же торопливо убрал кусачки под соседнюю машину и вскочил с земли.

Кристиан без задней мысли попросил ключи от моей машины и передал ключи, сам в то же мгновение скрылся в здании — пошел ко мне. А Адель села в машину и уехала. Парковщик подошел к крыльцу и встал там, сцепив руки за спиной, выполнив свое дело.

— Он подрезал тормоза Адель, — пояснил запись Равьен.

Я перевел взгляд на Берни, безмолвно спрашивая, почему она до сих пор не осведомила меня, что причина аварии — именно отказ тормозов, а не то, что она просто не справилась с управлением.

— Я не успела как-то сказать, — тут же поняв меня, ответила Адель.

Я покачал головой, но не стал ничего ей говорить.

— Равьен, ты уверен, что парковщик сделал это именно от себя, а не выполнял чей-то приказ? — уточнил я, сузив глаза.

То, с какой беспечностью парковщик обрезал тормоза, почти не переживая о том, что его увидят, меня настораживало. Неужели он был бы настолько глуп, не понял, что на территории Равьена будут камеры, тем более если Альберт — был частью персонала? Но он даже не обернулся толком. Не мешкал. Сделал — и свободен, словно его лично все это никак не касалось.

А как на счет женщины, которая поцарапала мою машину? Кто она? Наемница или все-таки сама является преследовательницей?

Да и еще раз — какого черта? То есть, какого… А как теперь без «черта» говорить? Ладно, это сейчас не важно.

Откуда обычному парковщику, может быть, бывшему недобизнесмену, знать о Диспари? Да не может он об этом знать.

Равьен пожал плечами.

— Аберт во всем признался. Я уже разобрался с ним, так что, малой, просто забудь и живите дальше себе в удовольствие. Считай это знак моего извинения за произошедшее на прошлом семейном ужине, — Равьен кивнул мне театрально, а я усмехнулся, возвращая телефон.

Обдумывая все происходящее, я отошел, сев на край койки Адель.

Равьен Лефевр покрывает кого-то, это очевидно. Но зачем? Я думал, даже несмотря на внутренние конфликты, — мы на одной стороне. Оказывается, нет. Доверять Лефевру тоже нельзя. Он не поможет и теперь сам что-то скрывает от меня.

Глава 67.

Адель.

Прошло несколько месяцев. Я восстановилась после аварии. Больше преследователь на нас не выходил, видимо, Равьен действительно разобрался с ним, и нас с Эрвином больше никто не трогал.

Я правда была счастлива поначалу. Ходила с Эрвином в церковь по три раза в неделю, каждый вечер напоминала ему читать Библию самостоятельно и молиться. Не знаю, делал ли Харрис это или нет, но я была рада, что Эрвин начал ходить в церковь хотя бы и прекратил противиться Богу так яро, как делал это раньше.

Я хотела бы увидеть Эрвина в вечности. И ада ему не желаю. Хотя я понимаю, почему ад существует и по какому принципу туда попадают или не попадают люди, легче как-то не становится.

В обществе появилось устойчивое мнение, будто рай — это награда для «добрых», а ад — наказание для «злых». Но истинное христианство глубже этого концепта. Никто из людей не способен своими делами заслужить вечность с Богом, потому что грех — это слишком глубокая поломка внутри нас. Добрые дела важны, но спасение — это дар Христа, Который уже заплатил за наше исцеление Своей кровью. Всё, что нужно — искренне отдать Ему свою душу, чтобы Он мог наполнить её Своей любовью и спасти её. И всю жизнь идти за Христом, становясь всё ближе, ближе, более похожим и ещё более похожим на Него. В этом доверии Богу и кроется секрет того, как обрести вечность, — ее дает Бог по своей милости тем, кто поверит в Христа по-настоящему.

Но людям куда легче было исказить этот принцип и придумать разделение на добрых и злых. Теперь сотни тысяч людей верят в то, что после смерти попадут в рай, ни разу в жизни, так и не открыв ни Евангелие, ни сердце для Бога. И понимая, какие серьезные последствия может иметь такая духовная слепота, я просто не могу молчать.

Мне слишком страшно за людей, и за своих близких особенно. Ад — это страшно. Там не будет весело, как часто показывают в фильмах. Там будут мучаться. И стоит мне представить, как Ливи или Эрвин — там, как внутри всё замирает.

Я, кажется, впервые поняла всю серьезность.

Когда я пришла к Богу — для меня это было единственным способом выжить, а потому, когда Бог исцелил мою душу и подарил мне смысл, я просто радовалась этому, толком не задумываясь. Но когда мой близкий человек еще не принял Христа, сейчас, каждый раз, когда я смотрю на любимых — и понимание важности всего этого пришло.

Именно поэтому я так была счастлива, когда Эрвин согласился, пусть и ради возможности быть со мной, но начать свой путь к Богу. Моя душа ликовала!

Да вот только недолго моя радость длилась.

— Да ни черта, — закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку стула, нагло произнес Эрвин. — Я не согласен.

Я закусила губу, прикрыв глаза.

Вдох-выдох, Адель.

Это снова началось. Боже, дай мне сил!

— О чем ты? — не понял служитель, который вел нашу группу.

Мы с Эрвином и другими членами нашей церкви приехали на конференцию в другой город. У протестантов — это довольно частая практика. Большинство христиан стабильно пару раз в год ездят на различные конференции, чтоб встретиться с братьями и сестрами из других городов, познакомиться с кем-нибудь, послушать спикеров, Слово Божье.

Вот и мы с церковью приехали на одну конференцию. «Христианин — христианин и за пределами церкви». Важная тема. Сначала все пришедшие собрались в одном зале и несколько сессий прошло совместно, а затем конференция разделилась на несколько ветвей:

Первая — «Христианин — христианин и в семье.»

Вторая — «Христианин — христианин и на работе.»

Третья — «Христианин — христианин и наедине с собой.»

Четвертая — «Христианин — христианин и в обществе.»

Можно было выбрать любую, интересующую тебя тему. Каждая группа проходила в определенном помещении, отдельном от других групп. Я потащила Эрвина на вторую тему. Харрису давно бы стоило пересмотреть свои взгляды на работу. Мы с ним столько говорим о Боге, но мало что меняется в отношении Эрвина в некоторых вещах. И работа — одна из болезненных тем. Харрис категорически не хотел принимать то, что в работе нужно также стараться быть честным и добрее.

И я искренне думала, что сессия, посвященная работе, может помочь Эрвину сдвинуться с мертвой точки в этом вопросе. Но пока что с мертвой точки сдвигается только шок людей в комнате.

— О том, что вы смешиваете святость с обыкновенной некомпетентностью, — усмехнулся Харрис.

— Эрвин, — тихо отдернула я его, опустив взгляд.

Было неудобно перед людьми.

— Нет-нет, все хорошо, сестра, — тут же успокоил меня служитель с улыбкой и, наклонившись вперед, обратился к Эрвину. — Можешь немного подробнее?

— Да запросто, — вальяжно махнул рукой Харрис. — Да, в Евангелии от Матфея было написано: «Будьте мудры, как змеи, и кротки, как голуби». Но вы почему-то акцентируете свое внимание исключительно на кротости. А как же первая часть?

— Я не акцентировал свое внимание на кротости. Мы, разумеется, должны подходить ко всему с мудростью. Но я немного не понимаю, к чему ты клонишь?

Можно я просто уведу отсюда Эрвина и дам ему по башке?

Я не хочу на него злиться, не хочу его осуждать. Но бывают моменты, когда бывает сложно с ним в церкви. Харрис столько раз уже ссорился с христианами, что на пальцах не сосчитать за последние несколько месяцев. Складывалось ощущение, что ему лишь бы всегда с кем-нибудь да поспорить! И мне из-за этого некомфортно и неудобно перед людьми, которые явно понимают в Библии и этой вере побольше и Эрвиного, и моего. Но Харрис все равно постоянно спорит на такие темы, которые, казалось бы, очевидно по духу даже христианства — не истины.

— Вы говорите о том, что нужно быть честными, доброжелательными с людьми на работе. Это еще ладно. Но насчет такого отношения к конкурентам — я вообще не согласен! Как вы предлагаете вести бизнес в мире, где конкуренты не руководствуются заповедями Христа о любви, да честности? Отдать им рынок? А может, ради этих конкурентов я должен обанкротить свою компанию, потому что те будут вести бизнес ложными путями, а я, не переступая черты честности и доброжелательности, давать себя уничтожить? Оставить без хлеба сотни семей, которые от меня зависят и моей компании? Этим людям придется несладко перед тем, как они наконец смогут найти новую достойную работу с хорошим заработком. Насколько я знаю, в первом послании к Тимофею написано: «Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного». Я жесток в делах и признаю это. Но это не грех, это исполнение долга и защита тех, за кого я отвечаю перед Богом. Так что я, пожалуй, буду с радостью манипулировать, буду жестоко мешать конкурентам, буду делать все для блага моей компании, даже если это принесет вред чужой или даже вред ее владельцам. Сначала домашние — потом чужие.

А затем Харрис самодовольно улыбнулся и расставил ноги шире, всем своим видом показывая, что в своих глазах он уже победил. Будто в церкви кто-то соревнуется!

— Эрвин, — служитель, спустя минуту молчаливого обдумывания, сцепил руки в замок перед собой и поставил локти на колени. — Ты, бесспорно, прав в том, что на тебе, как на человеке, руководящем бизнесом, лежит огромная ответственность, и хорошо, если ты это осознаешь и стараешься на благо своей компании и своих людей. Но меня кое-что зацепило в твоем рассказе. Позволь задать тебе вопрос.

Харрис наклонился вперед, копируя позу служителя.

— Можно ли грязными руками взять чистое, так, чтоб чистое не стало грязным?

Я удовлетворенно прикрыла глаза, радуясь, что брат сумел найти простой, но истинный образ. Может, хотя бы сейчас Эрвин поймет, что к чему? Хотя, о чем это я… Три, два, раз:

— Я делаю это ради своей семьи, своих близких, своих работников. Любовь важнее закона, разве не так?

Служитель грустно улыбнулся и покачал головой:

— Сея жестокость, ты жестокость и пожнешь. Не боишься за то, что ее пожнут и близкие тебе люди, раз так любишь их, что готов пачкать руки ради этого?

Эрвин усмехнулся и махнул рукой, словно отрезая от себя услышанное.

— Я разделяю работу и семью. Если я буду жесток на работе, это вовсе не значит, что я буду жесток к любимым. Так что со мной закон сеяния и жатвы в данном вопросе не работает.

Эрвина ничто не было способно переубедить. Более того, начав читать Библию, Харрис довольно умело стал приводить ее в аргумент своего мнения, а не в поиск истины. А Библией на самом деле можно оправдать любой грех. Даже сатана искушал Христа, цитируя именно Священное Писание. Не обязательно придумывать что-то новое, когда можно исказить слово Божье.

Если честно, от Библии становилось только хуже, как бы больно это признавать мне, это бы не хотелось. В Эрвине просыпалась гордыня. Чем больше он читал — тем сложнее, до Харриса было достучаться, ведь Эрвин умело строил стены вокруг себя стихами Библии, зачастую вырванными из контекста, или из духа христианства в целом.

Честно признаться, я уже давно отчаялась. Раньше старалась как-то вразумить Эрвина, едва ли замечала подобные заскоки. Но моего собственного богословия и понимания многих житейских вопросов быстро перестало хватить. Я просто не знала, что отвечать. Лишь чувствовала: «не то». Но это явно не аргумент. А потом даже с моей верой в Бога, порой Эрвин задавал такие сложные вопросы, что я начинала сомневаться, а затем винить себя за сомнения, и все это превращалось в круговорот тревоги.

Я стала избегать споров с Эрвином. Мне стыдно за это, но я не могу себя пересилить. А еще мне просто очень больно за Эрвина и страшно.

Незаметно для себя самой я потускнела за эти месяцы.

— Почему грустишь? — спросил Эрвин, сев в машину с улыбкой.

На улице уже темнело, на заднем сиденье спали вымотанные подростки после конференции, которых Харрис согласился довезти.

Я не ответила ничего Эрвину и просто, покачав головой, отвернулась.

Не хотелось ничего говорить. Я уже потеряла всякую надежду.

— Замечательная конференция, давно не выбирался никуда, — устраиваясь поудобнее на водительском сиденье своей новой машины, поделился Харрис.

Да, просто замечательная. Снова десяток споров на сложные темы, оправдание своих грехов. Глаза Эрвина горели. Ему нравилась такая жизнь. Нравилось ставить служителей в тупик своими вопросами, доводами. Конечно, вопросы задавать не плохо. Но Эрвин никогда не искал истину, он всегда только искал способ самоутвердиться. И я не знала, что делать с этим. Что я вообще могу сказать? «Не задавай каверзные вопросы»?

— Ты вообще видела, сколько всего наворотили спикеры? Столько ереси — с ума сойти! Вообще жизнь не знают, а суются проповедовать. Зачем только? Пару вопросов — и они не могут ответить ничего. Я поражен тому, как плохо развито критическое мышление у всех этих людей. Даже в Библии написано же…

— Эрвин, прекрати, пожалуйста, — перебила я его, искренне не хотя слушать о том, какие плохие у нас служители.

— Что я сказал не так? — повернул голову ко мне Эрвин, нахмурившись. — Вот ты вечно всем недовольна. Самой не надоело?

Я не ответила.

Эрвин выехал с парковки у церкви и настроил навигатор обратно на наш город.

— Тебе что-то не нравится? Так и скажи, Берни, — начал выговаривать мне Харрис. — Я могу прекратить ходить в церковь, читать Библию и искать этого твоего Бога, если тебе это так не нравится. Я вообще-то ради тебя это все делаю. Но давай я не буду, если это приводит только к тому, что ты сидишь с кислой миной.

«Твоего Бога». «Ради тебя». Как же это ранило.

— Нет, — тихо ответила я, чувствуя, как внутри все съеживается от страха. — Нет, ходи, пожалуйста.

— То есть ты все-таки хочешь, чтоб я был спасен Христом?

— Очень хочу.

— Ну тогда прекрати вести себя так. Улыбнись лучше. Ради тебя же это делаю, — снова напомнил мне Эрвин.

Раз в сотый лишь за последний месяц.

Я не знала, что мне возразить. Я боялась, что Эрвин действительно может уйти и перестать вообще как-то прибывать в церкви и изучении Бога.

А так своим уходом Эрвин грозился постоянно. Попрошу перестать спорить с пастором — «Я могу уйти, если тебе не нравится». Попрошу не цепляться к словам служителя ради самого спора — «Я думал, здесь можно честно искать истину, а оказывается, надо просто со всем соглашаться. Ну, давай я уйду, если мои мысли тебя так смущают». А я не хотела, чтоб он уходил. Я не хочу, чтоб Эрвин попал в ад. Я так боюсь, что он действительно уйдет. Мне очень и очень страшно. Я не хочу так. Я понимаю, что отношение Эрвина неправильно, но он же прав в том, что имеет право задавать вопросы, он имеет право быть не согласным с кем-то. А я своим недовольством все уничтожу.

А я его так люблю. У меня сердце разрывается от одной мысли, что Эрвин не будет с Богом в раю. От мысли, что Эрвин не знает, что значит нести частичку рая прямо сейчас на земле в себе. Я так за него боюсь.

— Улыбнись, Адель, — вновь обратился ко мне Эрвин. — Эй, ну, ангел мой.

Мне стало противно от старого прозвища.

Я отвернулась медленно, стараясь не показать слез.

Я так устала.

— Адель, ну скажи, что не так? Зачем молчать?

Я скривила губы и зажмурила глаза, всеми силами стараясь не трястись из-за накатывающих рыданий.

Я не могу сказать, что не так. Мне страшно, страшно, страшно, страшно.

А что, если я сейчас скажу слово против, как делала это раньше, и он откажется от Бога окончательно? Что если я закрою своими действиями Эрвину путь к вечности? Вдруг мои неаккуратные слова могут стать причиной того, что Эрвин закроет свое сердце так намертво для Христа, что больше никогда уже и не откроет. Вдруг я окажусь той, из-за кого он споткнулся на пути к Богу и не дам ему дойти?

Этот страх стал петлей на моей шее. Но когда я смотрела на Харриса, я не могла воспринимать его как человека, который очень во многом заблуждается. Я видела только душу, которую безумно хотела спасти. Я готова была пережить любую его колкость, манипуляцию, упреки — лишь бы он оставался тут, в церкви. Лишь бы у него оставался шанс услышать Творца.

Но и молчать было безумно трудно. Эрвин разрушает себя своим грехом и закрывать на это глаза — тоже не любовь. А говорить — рисковать отпугнуть еще сильнее, чем было от Бога. И какое решение я не приму — оно может оказаться ошибочным. А ошибка может стоить слишком дорого. Я не знаю, как поступить правильно, что пойдет Эрвину на благо?

Я просто хочу, чтоб Эрвин спасся.

Глава 68.

Я вышла из машины с опухшими глазами. Хотелось как можно быстрее оказаться дома и просто дать волю эмоциям, но сейчас я боялась их проявить. Вдруг это тоже отпугнет Эрвина? Вдруг он решит, что, если доводит меня до слез — лучше уйдет из церкви? Он же ради меня туда пошел, а если увидит, что мне больно?

А потому я быстро выскочила из машины, стоило Эрвину припарковаться у моего дома. Даже попрощаться забыла. А Эрвин — нет.

— Адель! — окликнул меня он, тоже выйдя из машины.

Я остановилась как копаная и развернулась, успев пройти уже половину пути до своего подъезда.

Эрвин же улыбнулся мне и начал подходить. Я старалась не подавать вида, но, если честно, чувствовала себя затравленным зверем.

Я не стала ничего говорить, чтоб не выдать себя дрожью в горле. Харрис же неспешно подошел, засунув руки в карманы. Выглядел Эрвин как-то встревожено и неловко.

— Адель, ты же помнишь, что сегодня ровно 4 месяца, как я добровольно хожу в церковь? — начал он.

Я кивнула, хотя, если честно, не помнила.

— Так вот. Я прочитал всю Библию от и до за это время. Я многое узнал. Я хожу на все собрания и каждый день уделяю время изучению Писания. Ты, должно быть, рада? Конечно, рада, — Эрвин усмехнулся своему вопросу, а затем облизнул губы. — И вот, я подумал, что время уже показало все, что было нужно. Я принял христианство и думаю, мы готовы.

Эрвин резко выдохнул с широкой улыбкой на лице.

— Я знаю, как ты сильно любишь конференции. И поэтому решил, что сделать после одной из них, тем более что это совпало с нашей маленькой духовной годовщиной. Прям знак от Бога.

Я сглотнула, не понимая, к чему клонит Эрвин и к чему все это говорит.

— Адель, — Эрвин сделал глубокий вдох и выдох, словно готовясь к чему-то. А затем…

Боже, он опустился на одно колено и протянул мне коробочку с кольцом.

Я застыла.

— Адель, выходи за меня. Я исполнил то, что ты хотела. Я отдал себя Богу и живу теперь, крепко связавшись с церковью. Теперь то, что я был неверующим — не проблема.

У меня взгляд затуманился. Я смотрела на кольцо, что мне протягивали как-то отчужденно и будто бы через матовое стекло. Зрачки неестественно и ощутимо задергались, а руки задрожали.

Ничего не изменилось.

Я так надеялась, что, придя в церковь, хотя бы ради меня — Эрвин уверует по-настоящему. Что увидит красоту Христа и отдаст Ему свое сердце. Но ничего не изменилось. За четыре долгих месяца, за 17 недель, за более чем 50 собраний с проповедями и молитвами, за сотни встреч с верующими, в том числе Натаниэлем — ничего не помогло.

Это безнадежно. Сколько я еще буду тешить себя иллюзией?

Он пришел в церковь, чтоб обрести меня. И это единственное, что волновало Эрвина. И ничего больше. Это просто очередная сделка в его жизни, как в бизнесе. Выполнить условия договора и получить свою долю.

— Адель? — позвал меня Эрвин, когда я отстранённо смотрела на кольцо.

А затем я сделала шаг назад. Затем еще один. Улыбка на лице Эрвина сменилась растерянностью.

— Встань, пожалуйста, — попросила я, замотав головой.

Эрвин усмехнулся как-то горько и встал, сжав челюсти, убирая кольцо и понимая, чему предшествует моя реакция.

— А теперь что не так? — сухо спросил он. — Новые условия? Хорошо. Называй, давай. Я ради тебя, Берни, все сделаю, знаешь же.

В этих словах не было ни капли нежности. Только сухая безоговорочная уверенность в своих чувствах и себе в целом.

— Ради меня? — переспросила я растерянно.

— Да. Или ты это еще не поняла? — Харрис сделал шаг ко мне, покачав головой. — Адель, я тебя люблю. Я готов отдавать, жертвовать, ломать себя заново — только скажи, что тебе это нужно. Я переступлю через каждого, кто встанет у нас на пути. И через себя в том числе. Если тебе нужна эта жертва — я принесу ее не задумываясь.

— Ради меня, — сквозь нервный смех, повторила я.

— Да, — закивал Эрвин и улыбнулся, видимо, увидев в моем смехе хороший знак. — Ради тебя — все что угодно. Помнишь, что ты сама говорила о любви? Это смерть эгоизма. Между мной и тобой больше эгоизма нет, разве не так? Я сделаю любую, самую неудобную для себя вещь, если того захочешь ты.

Мне стало жутко.

— А я? — тихо спросила я, смотря в глаза Эрвину, которые светились нездоровой тягой ко мне.

— А ты — а ты будь моей и все. Я тебя ни о чем не прошу. Я тебя люблю, Адель.

Эрвин сделал новый шаг ко мне и протянул руку, призывая взяться за нее.

Внутри меня что-то сжалось в районе сердца. К горлу подступил ком, и сдерживать слёзы больше не было сил. Они просто потекли по щекам — горячие, частые, застилавшие всё перед глазами. Дышать стало совсем тяжело, из горла вырвался рваный, всхлипывающий звук. Вся эта накопившаяся за четыре месяца усталость, боль и страх просто выплеснулись наружу.

— Но я ведь тоже люблю, — покачала я головой, отступая.

— И это прекрасно, — пожал плечами Эрвин. — У нас все взаимно.

— Я люблю, — повторила я, уже не слыша слов Эрвина. — И я — делаю хуже.

— Ты о чем?

— Я — идол.

— Адель? — нахмурившись в недоумении, спросил Эрвин.

Я подняла взгляд на Эрвина с его руки и больно закусила губу. Я не хочу разрушать его душу. Я не хочу быть преградой. Боже, о чем я вообще думала. Боже, Боже, Боже…

— Извини, мне нужно побыть одной, — из последних сил произнесла я и просто рванула к подъезду, не оборачиваясь.