Два выстрела

Оказалось, что родителей можно потерять дважды. В первый раз — когда они умерли. И во второй — прямо сейчас, когда я осознала, что за этой идеально вычищенной памятью нет уже ничего. Я не знаю, какими они были на самом деле. И теперь узнаю ли когда-нибудь вообще?

— Вижу, ты растеряна, Ади, — склонил голову убийца, с отвращением усмехнувшись. — Сказку о прошлом родителей тебе на ночь не рассказывали? Они даже не удосужились рассказать, какой ценой добились для тебя счастливого детствами с финансами, начатым бизнесом на эти средства, и спокойной жизни?

— Хорошо, вы мстили и потому пришли убить, — кивнула я, стараясь говорить четко, несмотря на дрожащие губы и головокружение. — И вы убили. Но только их. Почему вы не смогли убить меня? Почему оставили жить? — задала я следующий свой вопрос, который волновал меня не меньше.

— История о прошлом наших с вами семей довольно сложная для объяснения. И когда-нибудь я обязательно отвечу на все вопросы, но я не ожидал, что эта встреча состоится сегодня. Эмили не сочла нужным предупредить меня о том, что приведет сюда тебя. Правильно, а зачем. Мне же вовсе не нужно подготовиться, не нужно собраться с мыслями, учитывая, как сильно повлияло на нас всех это, — скрестив руки на груди, глядя в угол потолка, разглагольствовал убийца, что меня начало нервировать.

— Можно ближе к сути? — оборвала я его.

Убийца вальяжно махнул рукой, соглашаясь.

— Ладно. Итак, почему я не убил тебя? Все просто, я был твоим названным отцом, — пожал он плечами.

Я сузила глаза, а из горла вырывался смешок, а убийца мечтательно продолжал:

— В шутку, разумеется. Твоя мать, Изабель, часто говорила, что я любил тебя больше, чем твой отец. Помнишь, ты обожала со мной играть в прятки у вас дома? Хотя как ты можешь помнить, тебе всего года три было, — усмехнулся мужчина. — Поэтому и не смог. Это убийство несло в себе не стратегическую причину, а личную, так что я дал волю эмоциям и даже сентиментальности. Увидел тебя испуганную в снегу полтора года назад и вспомнил, как обещал защитить, как нового члена нашей большой дружной семьи, которую, кстати, разрушили твои родители.

Глядя на мое ошеломление, убийца рассмеялся.

— Я нашел вас случайно. Воля случая. Сам не поверил. Спустя столько лет — и вот убийцы моей жены получат по заслугам. Приехал сразу же. Я избивал твоего отца, да, а потом добил, назовем это так, — цокнув языком, сказал Девен. — А твоя мать бросилась сама на меня, когда увидела, что я сделал с Даниэлем, и сама же напоролась на мой нож. Я очень удивился. А потом появилась ты и в ужасе бросилась на улицу.

— А что я еще должна была сделать, увидя двухметрового мужика с ножом, над мёртвыми телами родителей?! — огрызнулась я, чувствуя, как нервы окончательно сдают.

— Я тебя и не обвиняю, — заметил убийца.

Из моего горла вырвался нервный смех. Это все сюрреалистично. Я как будто в плохо снятом боевике.

— Почему ты так спокойно мне все это рассказываешь?

— А почему нет? — пожал плечами убийца.

— Ты разрушил мою жизнь, — покачала я головой. — Превратил ее в кошмар и оставил на произвол судьбы с убитыми людьми самой справляться с тем, что ты натворил. Да, это была месть, но ведь от этого час от часу не легче. Как так можно?

Я сглотнула, а по щекам полились жгучие слезы, опаляя разгоряченную кожу. А слезы я сдерживала очень долго, но сейчас уже не могу. Предел возможности сдерживания давно прошел.

Мне хотелось закатить истерику. Хотелось схватить что-нибудь и кинуть в окно, разбив стекло. Хотелось перевернуть массивный стол, хотелось сбросить все книги, что стояли на полках, разорвать всем бумаги на столе и изуродовать картины. Руки тряслись от желания сделать все это — но я старалась держаться. Старалась взять себя в руки.

— Почему же сразу оставил? — возразил убийца мне. — Я присматривал за тобой. Мне не хотелось, чтобы с тобой вдруг что-то случилось, иначе зачем было тебя вообще в живых оставлять? Я, кстати, очень горжусь, тобой, учитывая то, что ты своими силами попала в такой хороший университет, хоть и вынуждена была уйти зимой. — Убийца как-то по отцовской улыбнулся, что показалось мне абсурдным. — Да и с компанией я тебе помог, разве нет? Нашел тебе прекрасного генерального директора.

Я замерла, перестав дышать напрочь.

Что он сказал?

«Генерального директора»?

Глава 72.

В висках тяжело, частыми ударами застучала кровь, а руки и ноги в один миг стали совсем ватными, словно чужими. В горле встал сухой, шершавый ком — ни сглотнуть, ни нормально вдохнуть.

Грудь стянуло так туго, будто на неё положили тяжелый камень, и каждый короткий вдох отзывался резкой, физической болью где-то под рёбрами. Пальцы похолодели и задрожали, а к горлу подступила тошнотворная слабость. Затылок отяжелел, и на секунду показалось, что сейчас я потеряю сознание.

Что он сказал?

— Он хорошо приумножил компанию твоих родителей, — продолжал, как ни в чем не бывало убийца. — Интересно, когда они ее открыли? Сразу или спустя несколько лет, когда финансы заканчиваться начали? А ведь они явно старались сильно не расширяться. Твои родители были гениями бизнеса, но оставались на низах предприятий. Видимо, продолжали скрываться, боясь моей мести. Не вышло.

Я ничего не ответила. У меня в голове лишь крутились эти его слова «Я нашел тебе прекрасного генерального директора».

Убийца изогнул бровь, смотря на мое отсутствующее лицо, видимо, не понимая, что же со мной происходит.

Он, наверное, ошибся. Он же ошибся, да? Надо переспросить…

Я встала и уперлась руками о стол, наклонившись вперед.

Убийца выглядел все более удивленным, смотря на мое лицо.

— Что ты сказал? — спросила я, с трудом слыша саму себя за стуком крови в висках. — Повтори.

— Не вышло, — произнес убийца и скривился в отвращении. — Да брось. Я же сказал, твои родители убили мою жену, я убил их. Хватит делать из них невинных, а на меня смотреть, будто я монстр во плоти.

— Жену? — я отшатнулась.

Нет, нет, нет.

Мне становилось труднее дышать. По ощущениям меня кто-то просто ударил в грудь, так сильно и часто билось сердце, словно вот-вот проломит ребра. Мои пальцы же поледенели, и я перестала их чувствовать, как и мир вокруг.

«Потому что мама умерла. А я её не защитил.»

Из груди вырвался рваный выдох. Первый удар.

«А если ты узнаешь, ты меня возненавидишь. Тебе нельзя знать, ты меня не простишь.»

Еще один шаг назад. Еще один рваный выдох. Еще один удар.

«Я тебя ненавижу. И рад, что тебе приходится смотреть на них и чувствовать боль. Ты это заслужила.»

Три.

«Я попытаюсь… но всё же, если человек писал это, скорее всего, точно знал, что его не смогу найти, иначе не стал бы рисковать, Ади.» — тогда, когда я попросила пробить почту, ведущую к убийце. Он сказал, что не получилось.

Четыре.

А как он отговаривал меня искать убийцу родителей… Он всегда старался помешать мне искать убийцу родителей. Я думала, что он просто заботится, боится за меня.

Мне захотелось исчезнуть.

Я не верю.

Нет… Но как же все сходится.

— Адель? — снова позвал меня убийца, а затем его лицо, которое я с трудом могла различить под пеленой собственных чувств, вдруг прояснилось. — А… Так ты не знаешь. Эрвин тебе ничего не сказал.

«Эрвин тебе ничего не сказал» — это стало последней каплей.

В груди словно провернули тупой нож. Каждый вдох ощущался так, будто легкие заполняются битым стеклом. Сил не было даже на то, чтобы с новой силой плакать — внутри осталась только звенящая, ледяная пустота.

Убийца встал вдруг со своего места и сделал неуверенный шаг, когда меня мотнуло в сторону.

А я посмотрела вниз на свои руки, которые еще вчера касались руки Эрвина Харриса в приветствии.

За окном снова раздался гром, и комната на мгновение осветилась молнией. А время вокруг меня постепенно как-то изменилось. То одна секунда растягивалась на десять, то десять пролетало за одну. Звуки доносились до меня словно сквозь толщу воды. Я смотрела в одну точку, на свои руки, парализованная осознанием: это конец. Дальше ничего нет.

А затем вдруг сбоку послышался скрип двери.

— Отец, ты здесь? — спросил до боли знакомый голос. — Ты просил привести документы, я…

А затем он оборвал сам себя на полуслове.

Как в замедленной съемке я медленно повернула голову к двери. От чего-то вдруг мышцы полностью перестали меня слушаться, и даже держать голову показалось сложным. По ощущениям она словно готова была, подобно бескостному телу, упасть в любую сторону. Я постаралась прийти в себя и вырваться из опасного неконтролируемого состояния, и мою кожу шеи тут же обдало жаром.

Веки задергались, и я наконец сделала то, что было сделать так страшно. Я посмотрела ему в глаза. В эти любимые когда-то карие глаза, похожие на кофе.

Недаром я все-таки кофе не любила никогда. Кофе — зло. В нем нет ничего честного. Кофе не умеет быть честным.

Я с трудом сделала шаг к двери. Затем еще один. И так на ватных и горящих ногах дошла до двери, прекрасно понимая, что меня мотает из стороны в сторону. Стоило мне дойти — и я схватилась за дверь, чтоб удержаться на ногах.

— Адель, — наконец вышел из оцепенения Харрис и немого шока. Он потянул свою отвратительную руку ко мне, видимо, желая поддержать, но я тут же с силой ударила его по ней.

Он не имеет права меня касаться. Не имеет.

— Адель, что ты тут делаешь, — сглотнув, спросил этот козел, а его глаза забегали от меня к его отцу, и от отца ко мне.

Я сжала зубы, чувствуя, как злость прожигает все во мне.

Я никогда не чувствовала такой ненависти. Это странно, но даже к отцу Эрвина она была не столь сильна, по сравнению с той, что я чувствовала сейчас.

Он меня предал. Он просто меня предал.

Эрвин сглотнул, так и не решив пошевелиться больше. В его глазах был написан ужас и страх. Но вовсе не тот страх от неизвестного, а от понимания последствий известного.

Почему-то он казался мне инородным здесь, но я, видимо, просто не разбираюсь в людях. Но я не понимаю, как так можно? Все это время… Полгода. Мы знакомы почти полгода. Мы прошли вместе столько, сколько не способны перенести большинство. И все это мы проходили от ненависти, учась любить друг друга. Мы ненавидели, мы вредили, мы устраивали скандалы, мы не замечали, а затем меняли друг друга, мы преображались, обговаривали, извинялись, учились смотреть по-новому. И каждый день с начала нашего общения был наполнен множеством пороков и уроков, которые мы проходили ради друг друга.

И ладно я. Мне было меняться легче. Мне было легче признать свое высокомерие, свою нелюбовь к ближнему и фарисейство в какой-то степени. Но Харрису, который буквально жил идеями, повязанными и созданными на жестокости, выгоде, эгоизме, пришлось перестраивать себя до самого основания. И я ценила все это в нем. Ради меня он пошел на практически невозможное… Несмотря на то, как много слез я проронила из-за страха, что Эрвин никогда не придет в вечность. Несмотря на отторжение, что я чувствовала считанные дни назад. И несмотря на то, как тяжело нам было последнее время — а когда у нас с Эрвином было все легко? — я ценила его особенно за то, что медленно, но верно, он менялся и оказался не так черств сердцем, не так окаменел. Я увидела в Эрвине то, что он способен на добро, на милосердие, на милость и другие добродетели. А все это он показывал, оказывается, параллельно впитывая в меня свою ложь и молчание.

— Ангел мой, ты что тут делаешь? — повторил Харрис, а его глаза остекленели.

— Не называй меня так, — отчеканила я, а мои зрачки как-то неестественно задергались, картинка стала смазанной.

— Хорошо, — Эрвин поднял руки в знак капитуляции и таким голосом, словно пытался меня успокоить или загипнотизировать, произнес: — Хорошо, Адель. Послушай, я тебе сейчас все объясню. На самом деле все не так уж ужасно, как ты думаешь. Пойми, я просто…

— Ты обещал.

— Что? — спросил, сглотнув, Эрвин.

Последние маски равнодушия и бесстрастности начали спадать. Паника захлестывала Харриса и начинала заметно сносить ему голову. Дыхание стало прерывистым, резким. Взгляд Эрвина заметался по моему лицу, видимо, судорожно, почти дико, пытаясь уцепиться хоть за каплю прежнего тепла.

Эр не глупый. Я думаю, он понимает, что сейчас произойдет. Он понимает. Я предупреждала.

Я сделала шаг ближе к Эрвину и ткнула указательным пальцем ему в грудь. Голова Харриса опустилась к моей руке, на которую он смотрел, будто увидел что-то паранормальное. И вот Эрвин снова вернул взгляд ко мне, а я открыла рот, выбирая воздух, пока по щекам уже ручьем скатывались злые слезы.

— Адель, — снова попробовал воззвать ко мне Харрис, повернув голову и широко открыв глаза. — Адель, прошу…

У меня внутри все защемило, и наконец за этот вечер я перестала себя сдерживать.

— Ты мне обещал, Эрвин Харрис, — сквозь зубы, прорычала я, перебивая мольбы уже чужого человека. Я сильнее пальцем вдавила в грудь Эрвину и повысила голос. — Ты пообещал, что ничего не будешь ничего скрывать про меня, но, глядя мне в глаза, соврал. И ты врал мне все эти полгода, зная, как для меня было важно узнать правду о смерти родителей.

Мои плечи поднялись, пока я вбирала в себя воздух, для новой порции обвинений:

— Ты ничего не сказал при первых наших встречах. Ты продолжал скрывать, что ты сын убийцы моих родителей, когда я искала твоего отца и ты мешал мне. Ты ведь мешал, да? Почта того, кто предупредил моих родителей? Ты ведь ее не проверял, да? И давал ложные наводки, так ведь? Посоветовал поискать знакомых за последние пять лет, зная, что по этому пути я ничего не смогу найти.

Эрвин отвел взгляд, сжав зубы.

И слов не требуется, чтоб понять ответ.

— Ясно, — кивнула я, улыбнувшись горько. — И продолжал лгать, когда делал мне предложение в больнице, да?

Из горла вырывался смешок, когда я вспомнила еще одну деталь.

Какой же все-таки Эрвин просто мразь.

— Ты ведь, когда я проснулась, говоря о своей тайне, говорил не о любви, а о том, кто твой отец? А я подумал, что о любви. И ты воспользовался ею, чтоб скрыть от меня, кто ты?

По лицу Харриса заходили желваки. И это снова очень красноречивый ответ.

Поверить не могу, что он собственные чувства превратил в оружие. Оружие против меня.

Зияющая пропасть образовалась внутри меня. Я замолчала и отвела взгляд. Не хотела смотреть на Эрвина. И ведь он был прав. Эрвин был прав. Этот мир — жесток и нет в нем ничего прекрасного. Нет и не было никогда. Просто черные краски умело маскировались под цветные, а я наивно верила. По сути же все то доброе, что я имела в жизни — отрава в красочной обертке. Ложь.

Ложь.

Кругом всегда ложь.

Прошлое родителей — ложь.

Их восприятие мной — ложь.

Отношение и любовь Эрвина ко мне — ложь. Так с любимыми не поступают.

Все ложь.

— Адель, — снова позвал меня Эрвин обманчиво мягко и положил свою руку на мое плечо.

Я схватилась рукой за собственное предплечье и ногтями впилась в кожу, сжав зубы.

— Адель, я тебя умоляю, милая. Ты же не уничтожишь все только из-за того, что я оказался сыном убийцы твоих родителей? Мы столько прошли вместе, ты же не можешь… — голос Харриса подрагивал, и он сглотнул, нервно сделав шаг ко мне. — Ты же не уйдешь из-за эт…

— Я уйду, — процедила я, продолжая смотреть вбок.

Вспышка молнии снова осветила кабинет, а затем послышался гром.

Я уйду. Эрвин обещал не скрывать от меня ничего про меня — и он не сдержал слово. Я уйду.

Я уйду…

Порой именно те, кто любил больше, бросают и обрывают все.

— Отойди, — тихо попросила я.

Я не буду ему ничего объяснять. Не буду ничего требовать или обвинять Эрвина. Он больше никто для меня, и что же мне говорит чужому человеку? Правильно, ничего.

— Ангел мой, — покачал головой Эрвин, а его губы искривились от боли, которую сдержать он был уже не в силах. — Прости, пожалуйста, слышишь? Прости, я не хотел, чтоб так все закончилось, милая. Я на все готов, ты только скажи — что мне сделать? Я все-все сделаю. Не оставляй меня, прошу. Не оставляй…

Внутри все сжалось от знакомого и теперь ненавистного всем сердцем прозвища. Зачем он посягает на него?

— Отойдите, мистер Харрис, — лишь силой воли, нацепив на лицо внешнее бесстрастие, произнесла я.

«Мистер Харрис».

Это подействовало сильнее любой пощечины. Эрвин качнулся назад, едва удержавшись на ногах, и замер. Вспышка молнии снова осветила его бледное лицо, на котором проступила такая мука, будто у него прямо сейчас внутри что-то разрывалось.

Он открыл рот, судорожно пытаясь хватать воздух, но из горла вырвался только сухой, рваный выдох. Его плечи осунулись, а взгляд бегал по моему застывшему лицу, напрасно пытаясь найти хоть что-то. Эрвин хотел что-то сказать, позвать меня, но голоса просто не было.

Это точно конец. Это конец… Я сама не могла поверить в это, но и отступать тоже не буду…

Веки отяжелели, и обессиленно я прошла мимо Эрвина по коридору, намереваясь покинуть этот дом раз и навсегда. Лишь напоследок Харрис собрался с силами и крикнул мне в спину, усмехнувшись:

— То есть ты действительно все разрушишь из-за того, чей я сын? Знаешь ли, ты вообще-то тоже дочь убийц моей матери. В этом мы с тобой квиты. Но я нашел в себе силы для того, чтоб отделить в своей голове тебя и этот факт. А ты вот как поступаешь?

Мне захотелось рассмеяться — громко ему в лицо. Он что, даже не понимает, что именно сделал не так?

Я бы ничего не сказала, скажи он с самого начала. Скажи, Эрвин кто он. Да я бы скандалила, да бы попыталась что-то сделать, но уверенна — приняла бы все равно Харриса рано или поздно. Его преступление не в том, что он сын, как там Эрвин говорил имя отца? — Девена Харриса. Преступление в том, что он знал — и молчал, когда я искала ответы.

После любого преступления наступает наказание.

А еще я больше не хочу находиться в этой грязи.

Глава 73.

Эрвин.

За что, Боже? За что?

Я на шатающихся ногах прошел внутрь кабинета, ухватившись на дверные косяки.

Отец, который до этого момента молчал, давая нам с Адель самим разобраться в своих отношениях, подошел ко мне и положил ладони на мои плечи в немой поддержке.

— Ничего, она оттает и вернется. Не парься, сынок. Дай ей время, если она тебе действительно так тебе уж дорога, — а затем отец усмехнулся и с улыбкой продолжил. — Когда я сказал, твоей маме, что согласился на союз с Равьеном и начну работать в криминальной сфере — она тоже громко кричала, обижалась и ушла. Но вернулась, потому что меня любила очень. И Адель вернется.

— Не вернется, — безжизненно произнес я.

Отец резко отпустил руки и сделал шаг назад.

— Я тебя не такому учил, Эрвин. Я уважаю то, что ты можешь полюбить, и, помня твою мать не препятствую, хотя ты нам с Равьеном планы не плохо поломал этим. Но смотреть как ты раскисаешь из-за одной ссоры с девчонкой не намерен. Возьми себя в руки и давай займемся теми документами, что ты принес.

Отец махнул рукой и направился к столу, на котором лежала папка с бумагами.

Но я не пошел следом. Впервые, наверное, в жизни мне было абсолютно плевать на бизнес и дела. И под слова отца о том, что я слабак, раз позволяю так собой управлять эмоциями я развернулся и пошел вон из этого чертового дома.

С силой распахнув входную дверь я вышел на улицу, где шел проливной дождь и гремел гром, а молнии озаряли небо.

Если отец и был в чем-то прав, так это в том, что Адель нужно время. Бежать прямо сейчас бессмысленно, да и я не в том состоянии. Мне бы сохранить рассудок.

Я и не могу раньше представить, что Адель действительно узнает то, что я столько времени скрывал. Меня мучала эта тайна и я жалел бесчисленное множество раз, что скрываю факт того, что я — сын убийцы ее родителей.

Я не стал садится в машину и не поехал за Адель, которую судя во всему уже увозила домой Эмили. Предательница. Она ведь специально рассказала все Берни… Точнее Адель Диспари. Такова ее настоящая фамилия. Даниэль и Изабель после побега поменяли ее, создав фальшивые документы.

Капли дождя били по моей голове, плечам, лицу. Волосы быстро намокли и облепили лицо, одежда промокла и стала тяжелой, но уходить из-под этой грозы не хотелось. Я пошел в сад у дома.

Ограждения, аккуратно подстриженные кусты, мраморные дорожки — всё это искусственное благополучие, возведенное на деньги отца, сейчас вызвало во мне тошноту. Я шёл, не разбирая дороги, проламываясь сквозь разросшиеся ветви, наступая в грязь и лужи. Дождь стены не имел — он стекал по лицу рекой, затекал за воротник, но внутри всё равно всё горело адским пламенем.

Я прошел сад насквозь. За ним начинался дикий, старый лес. Раньше я никогда туда не ходил — мне казалось это глупостью, бессмысленной тратой времени. Но сейчас ноги сами несли меня прочь от дома, от отца с его циничными советами, от собственных мыслей, которые разрывали изнутри.

Отец, наверное, прав и я сошел с ума на Адель. И мне снова — впервые в жизни стало плевать на то, что думал отец обо мне. Пусть хоть подавиться. Я устал играть в их игры. Мне больно. Я хочу разрушить весь этот мир, хочу перестать существовать, хочу кричать и бить кулаками в грудь. И я не буду сдерживаться. Я больше не буду играть под их дудку и затыкать самого себя, лишь бы угодить стандартом отца.

Я вышел на какую-то опушку в лесу и посмотрел в небо. Черные тучи заполонили все и было очень темно. С трудом ли можно было различить, где сухо, куда ступать, где ветви, где яма. Только рваный контур возвышающихся деревьев и бескрайнее небо. И это небо показалось мне таким близким и далеким, могущественным одновременно. Я оглядел его с одной стороны горизонта до другого, все что было доступно моему взору.

Что там говорила Адель? Бог вездесущ. Он везде. И все небо Ты тоже заполоняешь, а?

Я сжал зубы, чувствуя, как веки задергались. Я бы еще сжал кулаки, но сил почему-то на это не было. Руки безвольно висели вдоль тела.

Почему Ты так поступил? Почему?

Это же просто крах. Крах всего. Зачем нужно было посылать Адель в мою жизнь? Для чего? Ты же знал, чем все закончится. Знал, что кто-то начнет преследовать Адель, а я начну помогать. Знал, что затем я пойму, что мудак, собирающийся убивать наркотой и рушить жизни. Знал, что в то мгновение я решу ухватиться именно за помощь Адель. Знал, что я уже не смогу без нее, приравняв присутствие Адель в своей голове с оставшиеся еще внутри меня «доброй стороны». Знал, что мне понравится, когда кто-то любит меня, понравиться любить, понравиться жить в свете. Ты знал, что я стану зависим от Ади. Ты же все знал, Боже.

И Ты забрал ее.

Из груди от осознания всего этого стали вырываться не то рыдания, ни то злые всхлипы. Все ради чего последние полгода я выворачивал себя наизнанку, все, что строил, ради чего пытался измениться, переписать свою ужасную натуру, рухнуло за один вечер из-за одной ошибки и одного неверного решения.

Я потерял Адель. Она ведь не простит. Я попытаюсь помириться, но она не простит. Она всегда любила правду и лжи мне не забудет.

Я рухнул на колени в сырую грязь, укусив нижнюю губу до крови, перенапрягая все мышцы так, что казалось они вот-вот лопнут, если это вообще возможно. Ноги больше были не в силах меня держать. А затем вся гордость, сила, что я строил в себе же для этого общества куда-то в миг, испарились, и раскинув руки по сторонам, не отворачивая мокрое, бледное лица от неба, с которого на меня смотрел этот «любящий Бог».

— ЗАЧЕМ ТЫ ЗАБРАЛ ЕЕ У МЕНЯ, ОВТЕТЬ ЖЕ! — вырвался из меня крик, в котором от прежнего Эрвина Харриса ничего и не осталось. Но даже срывая голос, чувствуя, как начинает резать горло, я продолжать орать в небо: — ЗА ЧТО? СКАЖИ, ЗА ЧТО? ЗАЧЕМ ТЫ ЕЕ ЗАБРАЛ? ТЫ МОГ БЫ ЗАБРАТЬ У МЕНЯ ЧТО УГОДНО, ЕСЛИ ХОТЕЛ НАКАЗАТЬ. МОГ БЫ ОТНЯТЬ КАКУЮ-НИБУДЬ КОНЕЧНОСТЬ — я схватился за собственную руку и рывком протащил ее вперед, словно предлагал ее забрать Богу. — НЕ НРАВИТСЯ? МОГ БЫ ЗАБРАТЬ У МЕНЯ БИЗНЕС. МОГ БЫ ЗАБРАТЬ ДЕНЬГИ И ВЛИЯНИЕ, ВЛАСТЬ. МОГ БЫ ЗАБРАТЬ РАСПОЛОЖЕНИЕ ОТЦА КО МНЕ — ВЫБИРАЙ ЧТО-ТО ОДНО, ДАВАЙ. НО ПОЧЕМУ ТЫ ВЫБРАЛ ТО, ЧТО Я ТЕБЕ ПРЕДЛОЖИТЬ ТЕБЕ ЗАБРАТЬ НЕ МОГУ? ПОЧЕМУ ТЫ ЗАБРАЛ ЕЕ?

Пару мгновений я молчал, стараясь отдышаться, но я еще не закончил. Я выскажу все. Хватит пряток, хватит скрываться от Него в любом проявлении. Сначала в атеизме, затем просто не принимая лично. Пора поговорить на чистоту. Пора нам уже встретится.

— Я ЖЕ ПЫТАЛСЯ! — снова вобрав воздух в легкие, закричал я, и выше поднял руки, оголяя грудь, перед Богом. Пусть ударит молнией уже, если я Ему не особо нужен и не любезен. — Я ПЫТАЛСЯ ИЗМЕНИТЬСЯ. Я ЛОМАЛ СЕБЯ, СВОИ ВЗГЛЯДЫ. НО ТЫ РЕШИЛ ЗАБРАТЬ ТО ЕДИННСТВЕННОЕ, ЧТО СТАЛО ЦЕННЫМ ДЛЯ МЕНЯ! ДА СОЖГИ ТЫ МЕНЯ УЖЕ, УНИЧТОЖЬ, РАЗДАВИ, НО ВЕРНИ МНЕ МОЮ АДЕЛЬ. ВЕРНИ ЕЕ.