Два выстрела

Я нахмурилась.

Мне не послышалось? Человечность? Он рад?

— Что? — переспросила я, решив удостовериться в том, что все правильно поняла.

Фелтон, наблюдая за моей реакцией, не смог сдержать улыбки. А затем, указав рукой на столик у окна, где я только что и сидела, предложил:

— Прошу, мисс Берни. Составьте мне и моему другу, — рука Лосса метнулась к его работнику из офиса — Корвину, компанию. И я сейчас постараюсь объяснить свою позицию.

Происходящее слишком уж меня заинтересовало. А потому, несмотря на мое первоначальное желание удалиться, я все-таки решила не отказываться от предложения Фелтона. Он заказал себе и другу какие-то блюда на ужин. Не забыли предложить угостить и меня, но я отказалась от всего, кроме стакана апельсинового сока.

И вот спустя минут 10 я понемногу попивала свой напиток, а ранее незнакомый мне Корвин начал вместо Фелтона рассказ.

— Началось все пятнадцать лет назад. Мы с друзьями устали работать на кого-то и решили делать что-то своё. Не масштабные стройки, конечно, а по мелочи: ремонты, гаражи и небольшие объекты. И дело пошло на ура! Сработало сарафанное радио — клиенты были в восторге и активно нас рекомендовали. Заказов становилось всё больше. Нам действительно везло, и в какой-то момент стало ясно: нужно расти дальше. Мы решили открыть свою компанию. Фелтон всегда был среди нас лидером, поэтому его единогласно выбрали директором, а мы, его близкие друзья, заняли руководящие должности рядом с ним.

— Вот только уметь строить и вести бизнес — это совершенно разные вещи, — перебил Корвина Лосс и продолжил историю сам. — Я был отличным строителем, но вот вести за собой сотни сотрудников и разбираться в законах, бумагах и бизнесе оказалось гораздо сложнее. Поначалу нам невероятно везло, компанию уважали и ценили. Но со временем моих навыков перестало хватать. В последние пять лет дела стали стремительно ухудшаться. Я начал влезать в долги и брать кредиты. Сначала удавалось закрывать их с больших заказов, но потом перестало хватать и этих денег. И вроде нас по-прежнему многие уважают, но компания опускается на дно. Из-за меня и того, что я так и не понял, как устроен бизнес.

Я все это примерно знала и без того из документов, что мне прислал Эрвин. Но узнать историю откуда-то — одно, а услышать из уст тех, кому эта история принадлежит, — совсем другое. Глаза, жесты, тон — это меняло все, и обычные факты превращались в жизни людей. С трудностями, переживаниями и многими другими этапами.

— И именно поэтому ты решил сдаться и бросить нас, — повернулся к другу Корвин. Он скривил губы, явно выражая презрение и обиду.

— Корвин, прошу тебя, — уперев лоб в руку, устало произнес Фелтон.

— Мы тоже тебя просили не продавать бизнес, а оставаться с нами. Но ты упрям, как осел. Но мы выберемся, я верю.

— Не выберемся, — не выдержал Фелтон и стукнул ладонью по столу. — Не выберемся. Со мной — нет. Я вас уже подвел.

— Никого ты не подвел, — отчеканил каждое слово Корвин. А потом умоляюще посмотрел на друга. — Не уходи. Мы все преодолеем.

Всем бы таких преданных друзей.

— Ты лелеешь пустую надежду, Корвин, — скривился Фелтон, а по его щекам заиграли желваки.

Надежда…

Странная, сильная и порой опасная вещь. Она теплится где-то глубоко внутри — не даёт упасть окончательно, зовёт встать и идти, шепчет, что всё ещё может измениться. Она как маленький огонёк, который греет сердце, даже когда вокруг холод и тьма, но… если основание этой надежды неверно, если она держится на людях, на обстоятельствах или на собственных ожиданиях, она превращается лишь в иллюзию. Ты идёшь, веря, что впереди свет, а когда приходишь, видишь пустоту. И тогда падение бывает особенно горьким, потому что теряешь не только то, чего ждал, но и то малое спокойствие, что имел раньше.

В этом вопросе христианам легче. Мы просто надеемся на Бога и верим Ему. Наша надежда не направлена на человеческие силы и обещания. Она укоренена в Боге, в Том, Кто не меняется. Кто верен вчера, сегодня и вовек. И даже когда вокруг тьма, источник света живёт внутри нас. Внутри и ведёт. И мы надеемся на этот светильник, мы верим ему, потому что знаем — не человек держится за Бога, а Бог держит человека. И тогда надежда перестаёт быть опасной — она становится якорем души, спокойным напоминанием о том, что ты не один и рядом есть свет.

Ну, вернее, так должно быть. Последнее время надеяться на Бога не получается. Но это очевидно, уже проблема моего сердца. Снова я делаю все не так. Даже просто верить нормально не получается.

Что со мной не так? Как заставить сердце верить в то, что только разум и понимает?

Я закусила губу и, проморгавшись, вернула взгляд к Фелтону, который продолжал разговор с Корвином. И кажется, это была самая интересная часть нашего разговора, на которую я бы предпочла обратить внимание.

— В чем Эрвин Харрис прав — так это в том, что вскоре мы обанкротимся. И продажа — это выход. Единственное — меня отталкивает этот человек. Если уж я отдаю дело, которому мы с вами посвятили большую часть своей жизни, — я не хочу отдавать его тирану, который будет морально насиловать и унижать моих сотрудников. И вас. Моих друзей. А сейчас давай перестанем выяснять наши личные отношения перед мисс Берни, — тут мистер Лосс кинул на меня взгляд и произнес: — Извините.

Я покачала головой, давая понять, что все понимаю, но все же спросила:

— Если вас не устраивает мистер Харрис — почему вы назначали новую встречу и согласились на прошедшую?

— Потому что хотел познакомиться с вами, — ошарашил меня Лосс. — Я надеялся, что вы не так циничны и жестоки, как ваш генеральный директор. И я не ошибся. Но этот Харрис не давал нам нормально поговорить с вами. Все время диалог переходил к цифрам. А когда удалось поговорить с вами — получилось так, как получилось. Но несмотря на то, что я был несколько оскорблен жалостью ко мне, я увидел в вас то, что не разглядел в Эрвине. Человечность. Вы не станете плохо относиться к моим друзьям, и я смогу оставить бизнес, не боясь за них.

Фелтон улыбнулся, а на его щеках появились ямочки в уголках губ. Это была такая милая и светлая черта, что сердце сжалось. Не хотелось быть той, кто отнимет надежду. А нужно.

— Мистер Лосс. Боюсь, ваш план не имел смысла. Я не веду дела бизнеса, — честно призналась я. — Всем управляет мой генеральный директор.

Я больно прикусила щеку, когда плечи мужчины опустились разочарованно, а сам он отвернулся, понимая, что только что от него ускользнуло все, за что он, кажется, цеплялся.

Я бы уже хотела сказать, что мне жаль и я сожалею, но тут Корвин наклонился вперед.

— Это не проблема. Вы же владелица и можете ставить условия своему подчиненному, — но тут друг Фелтона отшатнулся и покачал головой. — Хотя о чем это я, я против продажи, не хочу подсказывать.

Но мысль уже была озвучена. Лосс оживился.

— Поздно, друг мой, ты ведь прав, — улыбка снова засияла на лице Фелтона, и он обратился ко мне. — Мисс Берни, мы же действительно можем добавить пару пунктов в договоре, которые свяжут руки Эрвину. Если вы будете так милосердны, разумеется.

Я облизнула губы, вспоминая, как Эрвин обвинял меня в том, что своей человечностью и эмоциональностью я все испортила. Но в итоге именно я поспособствую, судя по всему, покупке компании, а не Харрис со своими цифрами.

Я выпрямила спину и резко выдохнула, собираясь с мыслями.

— Кажется, Эрвин оставлял у вас условия нынешнего договора, — напомнила я. — Корвин, вы не будете так любезны, чтоб принести бумаги? Думаю, мы сможем что-нибудь придумать и подправить.

Что ж, Эрвин, посмотрим, кто теперь из нас идиот.

Глава 21.

Говорят, мы перестаем быть детьми, не когда достигаем определенного возраста, а когда уходят наши родители. В тот миг, когда мы перестаем быть чьими-то детьми и остаемся один на один с миром, которому часто нет до тебя дела. Так рушится последний островок безопасности, а ты по-настоящему понимаешь, что ты остался один и должен быть сильным. Никто за тебя этого делать не будет.

Почему-то до меня дошло это только сейчас, я не знаю. Может, потому что даже после смерти моих родителей во многом мне помогли другие люди, стараясь помочь в трауре. А может, понимание пришло только сейчас, потому что я еще держалась за Ливи, как за родного человека, а сейчас, когда мы перестали общаться, меня догнало одиночество и осознание потери.

Я глубоко выдохнула, поправляя перед зеркалом пиджак. Непривычно видеть себя в одежде делового стиля. Никогда не любила его, но сейчас он мне казался правильным и соответствующим истине.

Всё поменялось. Я должна сохранить свою душу и жизнь в одиночку, помочь в этом мне больше некому. А чтоб не сломаться, учитывая мою нынешнюю жизнь, придется сковать себя из стали. И первым шагом к этому станет сделка с Фелтоном и все то, о чем мы договорились ранее. Эрвин ни о чем не догадывается. И это получается мой первый самостоятельный шаг в бизнесе.

Я не хотела раньше, но все же, скорее всего, начну брать управление бизнесом. Я возьму себя в руки и буду учиться. Конечно, не стану вести его как Харрис. Не стану обманывать людей. Я, как была христианкой, так и останусь. Но пора начинать жить самостоятельно. Пора понять, что детство прошло.

Так что после этой сделки, если все будет нормально, я начну постепенно входить в свою роль владелицы компании, понравится это Харрису или нет.

Кстати, о нем…

Я спустилась с квартиры и открыла подъездную дверь, сразу заметив Харриса, упершегося спиной о машину и скрестившего руки на груди. Он смотрел куда-то далеко, задумавшись и не замечая меня. Я, ступая по снегу, скрипящему под ногами, направилась к генеральному директору.

Нам предстояла вторая деловая встреча в офисе Фелтона.

— Садись, — даже не поздоровавшись, кивнул Эрвин, всё также не глядя на меня.

Значит, всё же он меня заметил, просто не посмотрел. Не удивительно, ведь мы поссорились в прошлый раз.

Хотя мы всегда в ссоре.

Я лишь закатила глаза, решив не обращать внимание на эту несусветную глупость, как этот якобы безучастный вид Харриса. Уже собиралась садиться, как к моему подъезду подъехала машина, а из нее выскочил мужчина. Он вытащил букет с заднего сиденья. Большой букет алых роз.

Повезло кому-то. Мне цветы никогда не дарили. Но я рада за ту девушку.

Курьер повернул голову, а заметив меня, громко спросил:

— Извините, а квартира 29 в этом подъезде? — А потом уставился в какие-то бумаги. — Дом написали, а подъезд нет. И ведь на подъездах не написано, какие квартиры в них. Не люблю старые постройки, не охота каждый подъезд проверять! — посетовал курьер.

— Это моя квартира, — приподняв брови, сказала я.

Курьер аж подпрыгнул от радости.

— А, вот и отлично. Вот, получите и распишитесь! — Курьер протянул букет, почти сунул мне его силой, и мне пришлось прижать цветы к себе. А потом мужчина протянул мне листы бумаги. Я уставилась на него, раскрыв глаза, думая, как с цветами в руках он ждет, что я распишусь. А курьер, глупо улыбаясь, протягивал бумаги, видимо, не догадываясь о моей проблеме.

Я посмотрела на Харриса в немой просьбе.

Эрвин покачал головой, коротко выдохнув, и забрал у меня букет. Я благодарно кивнула, отдав чужой подарок, и расписалась о получении.

Курьер, улыбнувшись еще шире, пошел обратно к машине, кинув на прощание:

— Повезло вам с парнем. Такой букет красивый. Да и фирма у нас не дешевая. Не скупится на вас. Если бы только я мог такими букетиками девушку радовать, — мечтательно проговорил курьер, удаляясь.

Я улыбнулась мужчине, и тот, смотря на небо, махнул рукой и направился к машине, наверное, вспоминая свою девушку.

Так. И от кого это? Упомянутого курьером «парня» у меня нет.

Я повернулась к Эрвину: мужчина с отвращением смотрел на букет, как будто это мусор или метелка, чтобы пол подметать. Мне захотелось этим же букетом треснуть его по голове, но я сдержалась.

Забрала букет и, улыбнувшись, уткнулась носом в цветы.

Эрвин закатил глаза, а затем раскрыл заднюю дверь машины.

— Положи на заднее, я не собираюсь ждать, пока ты этому венику будешь вазочку подбирать.

Я приподняла бровь и поудобнее взяла цветы, рассматривая их и гладя кончиками пальцев лепестки.

— Сам ты веник, дай порадоваться.

Харрис снова закатил глаза.

— Я в машине, давай быстрее.

А затем Эрвин развернулся и стал обходить машину, направляясь к водительскому месту.

Я скорчила в спину генеральному директору рожицу и показала язык. А он, как всегда, не вовремя повернулся. И удивленно приподнял брови. Я не нашла ничего лучше, чем просто отвернуться.

Послышался грохот закрывающейся дверцы.

Я снова уткнулась в розы носом, а затем просунула руку к цветам, корчась и извиваясь, пытаясь не уронить большой букет.

Безумно хотелось узнать, от кого цветы.

Где-то должна быть открытка. Наверное, провалилась среди цветков.

Так и есть! Кончик конверта проглядывал среди алых «сестричек».

— Ай! — вскинулась я, когда шип вкололся мне в кожу безымянного пальца. Пошла кровь. Странно… Обычно шипы обрезают.

Я всё же достала за краешек конверт. Черный, как ночь. У меня появилось плохое предчувствие. Я быстро присела и положила букет прямо на снег, слыша гулко бьющееся сердце. Подул сильный ветер, опаляя мои щёки.

«Истина ранит сильнее, чем ложь, Адель. Готовься».

Я перестала дышать.

Что. Это. Такое. Вообще.

Я до крови закусила губу, вспомнив записку из почтового ящика.

Что-то не так. Не так.

Мой взгляд судорожно забегал из стороны в сторону. Я сунула конверт в карман, не заботясь, что он помнется. Упала на колени и стала перебирать цветы.

Тридцать.

Я застыла, смотря уже сквозь цветы.

Глупости. Это уже паранойя. Я, наверное, обсчиталась, вот и всё!

Я снова стала судорожно пересчитывать цветы, уже не заботясь, что могу повредить бутоны, жестоко отделяя их друг от друга.

Тридцать. Ровно тридцать.

С моих губ слетел выдох.

Четное количество. Четное! Я, конечно, не суеверная, но… это похоже на угрозу. Я много раз видела в сериалах и книгах, когда девушкам посылали намеренно четное количество цветов, предупреждая о том, что их собираются убить. Играли так с жертвами.

Но это же фильмы… Кому сдалась моя смерть? Или это просто ошибка цветочного магазина?

А что значила прошлая записка? Та, что из почтового ящика. Может, это были вовсе не дети?

«Далеко не всё, что скрыто, мертво. Первое предупреждение».

Предупреждение о чем? Что не мертво? Что скрыто?

Я никогда не была идеальна, и, конечно, в моей жизни есть вещи, которых я стыжусь. Я много натворила аморального до принятия Христа. Но от этого сама же и страдала. Я всегда старалась не вредить другим людям, но о своем сердце заботилась редко, позволяя просачиваться тьме в него. Но Христос меня исцелил. И я Ему, бесспорно, благодарна за это.

Но кому вообще понадобилось мне угрожать?

Я тихая и счастливая затворница, никого не трогающая. Живу себе спокойно, предпочитаю уединение, особенно после смерти родит…

Стоп. Что?

Нет.

Нет.

НЕТ. НЕТ. НЕТ.

Я бы не удивилась, если бы сейчас померкло небо. И гора бы не дрогнула так, как дрогнуло моё тело сейчас.

О, Боже… Что это значит?

Неужели убийца моих родителей все же вернулся?..

Кажется, я стала задыхаться, глаза раскрылись так широко, что веки стали болеть.

Этого просто не может быть. Это неправильно. Он пощадил тогда меня. Нельзя спустя год передумать и решить убить. Ведь нельзя, да?..

Я не хочу умирать. Еще не время. Не сейчас…

— Адель, всё нормально? — эхом проник мужской голос в мою голову. Я едва ли различила этот звук за стуком молоточка ужаса по стенкам моего сознания.

На мое плечо опустилась мужская рука. И это по-настоящему выдернуло меня из застывшего состояния. Я резко повернула голову назад, напрягшись всем телом. Сердце забилось часто-часто, где-то в горле, причем так громко, словно оглушая мое сознание, а губы дрожали, но не от холода.

Мужская рука — местами кожа на ней огрубела, с небольшими мозолями, должно быть, от постоянного заполнения бумаг. Я перевела взгляд с чужой руки наверх, к ее владельцу.

Эрвин.

Его брови чуть взлетели вверх, а в глазах читалось беспокойство.

— Д-да… — промямлила я, возвращаясь в реальность, неуверенная, что отвечаю на тот вопрос, который задавали.

Харрис помог мне встать, наблюдая за реакцией и мимикой, пытаясь поймать мой взгляд.

— Нам пора… Ложи букет, — Харрис кивнул на раскрытую дверь машины, — и поехали.

Я отрешенно посмотрела на букет. О нет… я с собой это не возьму.

Я рассмеялась нервно и просто швырнула букет в мусорку, стоящую около лавки, где любили сидеть бабушки, сплетничая. Эрвин удивленно уставился на меня, но промолчал. Он настороженно следил за мной, заподозрив что-то неладное.

— Адель, если что-то слу…

— Давай просто уедем и всё, — перебила я Харриса. И не дав задать новый вопрос, продолжила: — То, что я делаю с моими букетами, тебя не касается никаким образом. За собой следи, пожалуйста, а не за мной.

— Ангел мой, я лишь хочу помо…

— Я не просила, — прошипела сквозь зубы я. — И что за «ангел»?

Конкретно сейчас, конечно, Эрвин ничего не сделал плохого… Но перестала себя контролировать. От страха.

Год назад я с таким большим трудом перестала оборачиваться по сторонам после каждого шороха, после произошедшего с родителями. А теперь паранойя снова вернется ко мне?

Мне страшно. До ужаса. До леденящих кончиков пальцев. До дрожи. До мурашек по спине.

Кажется, что тьма подобралась ближе, чем я думала.

Я сжала кулаки, шепча себе стих из библии:

«Не бойся, ибо Я с тобой, ибо Я — Бог твой. Я укреплю тебя, и помогу тебе, и поддержу тебя десницей правды Моей».

Харрис, искоса настороженно поглядывая на меня, тоже сел.

— Извини, — сказала я Эрвину.

Харрис ничего не ответил, только завел машину и, обхватив крепко руль, тронулся с места. Никакой реакции, но я и не ждала ничего.

Было немного стыдно, что я сорвалась на него. Пока плохого он мне ничего не сделал.

Что ж. Лучше сосредоточиться на предстоящей встрече, а потом уже… а потом уже разобраться с этими бредовыми посланиями.

А пока надо взять себя в руки. ВЗЯТЬ СЕБЯ В РУКИ.

Я психанула и закрыла лицо руками, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение.

Эрвин шумно выдохнул, но промолчал.

В воздухе витало напряжение, которое лишь усугубляло мое состояние. Мне нужно отвлечься. Иначе я просто сойду с ума.

Вдох — выдох.

Ничего против воли Божьей со мной не случится. А если случится… ничего. Быстрее попаду в вечность, да?..

Сердце не верило разумным мыслям.

Не так уж и сильно я Богу доверяю, как думала.

Глава 22.

Машина мягко качнулась, когда Эрвин повернул на повороте. Водил он мягко и осторожно, без лишних рывков. Это успокоило, но недостаточно.

Букет.

Тридцать роз.

Записка.

Пальцы подрагивали, я пыталась дышать ровно. Мне нельзя расклеиться. Нельзя. Сейчас будет деловая встреча. И если я не возьму себя в руки — всё испорчу.

Вдох — выдох.

— Адель, — вырвал меня из какого-то транса мужской голос. Я повернула голову и уставилась на Харриса. — Это не мое дело, я согласен, делай со своими букетами, что хочешь. Но если ты будешь в таком состоянии — у нас встреча накроется. А вот это уже мое дело. Так что успокойся, ради всего святого.

— Я спокойна, — огрызнулась резко я.

Не хотелось, чтоб Эрвин лез в это все.

— Я вижу, — строго сказал Харрис, повысив голос и повернув голову. — Говори, что случилось, если сама не можешь справиться.

— Это не твое дело, и я спокойна, — повторила я, сжимая руками край куртки так, что побелели костяшки.

Эрвин резко вытянул руку, схватив меня за запястье и одергивая мою руку от одежды и рявкнув:

— Заметно, черт возьми. Очень заметно.

Я сжала зубы, прикрыв глаза.

— Что случилось? — повторил свой вопрос Эрвин уже более настойчиво.

Я молчала. Не могла посвящать кого-то в свои проблемы.

Харрис же протяжно выдохнул, видимо, стараясь и самому успокоиться, и выворачивая руль на повороте, уже более спокойно продолжил:

— Если ты не придешь в норму за эту дорогу — встречу придется отменять. По тебе видно, что ты не совсем в адекватном состоянии сейчас, а на грани. Актриса из тебя так себе, уж извини, не скроешь. Так что просто скажи, что произошло, не молчи. Я решу твои проблемы.

Я снова не смогла сказать ни слова, качая головой.

Как я могу посвятить абсолютно чужого человека и даже врага во многом в свои проблемы? Для чего? Чтоб он снова позлорадствовал и унизил меня? Зная Эрвина, в дальнейшем так и будет. Если он уж не постыдился на кладбище мне говорить гадости, что помешает ему издеваться по поводу этих странных записок? Да и что мешает даже пойти против и мешать.

Я не могу довериться Харрису, даже несмотря на все его уговоры и обещания помочь. У меня нет ни малейшей гарантии, что он не сделает хуже намеренно. Я могу доверять только себе.

Уж лучше я сама разберусь как-нибудь с тем, что происходит.

Харрис же облизнул губы, сморщился и продолжил, словно прочитав мои мысли:

— Я знаю, что мы с тобой не особо ладим, и у тебя нет поводов доверять мне, но лучше сделай это. Сейчас мне со стороны выгоды лучше быть за тебя. Так что просто доверься и выкладывай. У нас минут 20 всего осталось.

— Я не могу никому доверять, — прочеканила я.

Эрвин запустил руку в волосы, прикрыв глаза. Но затем он не стал дальше меня донимать и продолжил вести машину молча.

Мой взгляд упал на дорогу. Точнее, на улицу. Снег падал мягкими хлопьями, машины медленно ехали по мокрому асфальту, люди спешили, укутанные в шарфы и пальто. Все бежали, бежали, бежали… И не отваливались ни на миг.

Я усилиями воли заставила себя сделать глубокий вдох, а затем выдох. Вдох, выдох… Но дышать было по-прежнему тяжело.

Нужно быть сильной. Я справлюсь. Не знаю как, но обязательно справлюсь, разберусь.

— Тебе нужно переключиться, Берни, — сухо произнес Эрвин, не переводя взгляда с дороги. Его голос прозвучал неожиданно громко в звенящей тишине салона. — Твой мозг сейчас перегружен бесполезным шумом, а мне на встрече нужен функциональный партнер, а не эмоциональный памятник.

— Я не… — начала было я, но он перебил, качнув головой.

— Существует техника заземления. Попробуй визуальное переключение внимания. Посмотри в окно. На столб, справа. Что видишь?

Я нахмурилась, но все-таки подчинилась и повернула голову. На фонарном столбе сидела бело-серая птица с чуть грязноватым оперением, безучастно разглядывающая проезжающие авто.

— Какая-то птица, — пробормотала я, цепляясь за эту абсурдную смену темы как за спасательный круг.

— Голубь, — коротко кинув, поведал Эрвин. — Это уникальные птицы, обладающие моногамным образом жизни, феноменальной памятью и невероятной скоростью полета.

Я не смогла сдержать короткого смеха, и, проводя рукой по лицу, произнесла:

— Что за урок биологии.

Харрис пожал плечами. А затем усмехнулся и, повернувшись ко мне, сказал:

— Вы, к слову, чем-то даже похожи. Характером.

— А ты знаешь, какой характер у голубя? — изумленно спросила я.

— Это средняя оценка, описывающая типичное поведение большинства городских и диких голубей. На самом деле у каждой птицы свой характер, а особенности поведения сильно зависят от их вида и условий жизни. Но в общем голуби осторожны, но довольно доверчивы, легко привязываются, но также они могут быть агрессивны, когда у них забирают еду.

— По-твоему, я готова подраться за еду?

Эрвин тихо рассмеялся.

— Я не доверчивая и не быстро привязываюсь, — возразила я.

— Не соглашусь. Возможно, отчасти, и ты более мудра, но твое поведение с голубями довольно схоже.

— Ладно, а ты тогда кто? — спросила я, решив в виде исключения не спорить.

— Может… ворон? — пожал плечами Эрвин.

— Твоя душа такая же темная, как его оперение? — произнесла в ответ я, повысив тон голоса, словно изрекаю приговор.

— У воронов высокий интеллект, они хитры, умеют использовать инструменты, планировать будущее и даже обманывать сородичей для получения выгоды. У них отличная память. Вороны любят играть, имитировать звуки и голоса. Их часто привлекают блестящие предметы, которые они могут красть и прятать. Они осторожны и обычно доминируют.

— Скромного ты о себе мнения, однако, — покачала я головой.

— И все же что случилось? — спросил Эрвин.

— Ты о чем?

— О букете. Что, поклонник не так любезен тебе?