Царская невеста. Я попала!

А когда, наконец, разжал объятия и поставил меня на место, то запоздало схватился за поясницу и со стоном вновь сгорбился:

— Кажется, я переборщил, — пробормотал он. Он доковылял до скамейки и осторожно опустился на жёсткое деревянное покрытие, медленно сползая по стене.

Я же открыла рот, чтобы что-то сказать, но оттуда вырвался только хриплый каркающий смех. Сперва он рвался из горла неровными порциями, а потом заполнил всё гулкое пространство комнаты до самого потолка. Я согнулась пополам, неистово хохоча, а потом и вовсе опустилась на колени, пачкая серое платье послушницы. Из моих глаз брызнули слёзы, и я вытирала их рукавом платья пополам с едкой жижей из носа. Смех раздавался из самого центра моего естества, и я давала выход эмоциям, накопившимся во мне за последние сутки. А потом, отсмеявшись, затихла на коленях у старца. Подняв лицо вверх, задала всего один вопрос:

— С какого вы года?

И он так же коротко ответил:

— С 2025-го.

Глава 13. Старец Феофил

Старец Феофил по-прежнему сидел прямо, как палка, опираясь спиной о стену. Острые старческие колени выпирали под чёрной сутаной, глаза были прикрыты. Я сидела у его ног, на холодном каменном полу, и смотрела снизу-вверх. Священник же прикрыл глаза, и, по всему видно, переживал острый приступ боли.

— Сильно прихватило? — заботливо спросила я, хотя на уме было совсем другое. Хотелось расспросить поподробнее, как он здесь оказался, почему сидит безвылазно в монастыре? Что думает обо всём об этом?

— Да, — пробормотал он, не открывая глаз. — Я всё время забываю, что мне лет сто, не меньше. А в моём мире — всего пятьдесят. И спина не болела раньше, и колени гнулись, и пальцы не сводило артритом.

Вот же не повезло! Попасть в тело, которое старше тебя почти вдвое! Да уж! Я сразу начала ценить мой молодой и красивый организм, который впору и будущей царице.

— А как вас зовут на самом деле? — осторожно поинтересовалась я, оглядывая монастырскую библиотеку в поисках чего-то такого, что могло помочь старцу.

— Фёдор я, — пробурчал он.

Я наконец увидела то, что искала — шерстяной плед был сложен в несколько слоёв и постелен на твёрдую деревянную скамью. Я стащила его, а потом помогла Фёдору приподняться, чтобы повязать плед на поясницу на манер пояса из собачьей шерсти. Пусть хоть сухое тепло согреет старые кости, может, и поможет чем.

— А я Марья, что там, что здесь, — представилась я и протянула ладонь для пожатия. — Будем знакомы!

— Расскажи, как ты попала сюда? — попросил Фёдор-Феофил, а сам осторожно встал и поковылял дальний угол помещения. Там я запоздало увидела небольшой очаг, сложенный из серого камня, где незаметно догорал огонь.

— Я — учительница, и последнее, что помню — это как сидела в классе в самом конце мая и заполняла отчётность. И всё… Потом очнулась в этом времени, в Кремле, в опочивальне царской невесты, Марьи Хлоповой. Её, то есть меня, чем-то опоили и выслали в Сибирь, якобы как бесплодную. Я сбежала, и теперь я здесь. Насильно остричь хотят…

— Охохо, — совсем по-стариковски проскрипел Феофил. — Я тоже попал сюда в мае, с тридцать первого числа. Только я тут уже год обитаю. Послал же Господь такое наказание.

И старец истово перекрестился, глядя на икону Иисуса Христа, прибитую под полукруглым сводом. Строгий лик смотрел равнодушно и всеобъемлюще, как будто знал про нас что-то такое, о чём мы сами не догадывались.

— Я — священник, был им и там, в своём времени, и тут. Только достался мне приход древний, в одном из подмосковных старейших церквей. Когда я там появился в конце девяностых, сердобольные бабулечки принесли туда всё, что больше полувека хранили от советской власти. Иконы, церковную утварь, старые облачения. И рукописи, которые я начал изучать несколько лет назад. За них-то меня Бог и наказал. А может, и наградил, что отправил сюда, откуда они пошли…

Последние слова старец проговорил слишком уж невнятно, привалившись спиной к тёплой стене.

— Вы считаете, что в этом есть какой-то особый смысл? В том, что нас закинуло в прошлое? — переспросила я о том, что больше всего резануло меня по сердцу. Я ведь тоже ни раз задавалась вопросом — почему я? Почему именно в это время и в тело Марьи Хлоповой? Что такого особенного я должна совершить?

— Конечно! Вот ты почему сюда попала, как считаешь? — спросил он и впился в меня немигающим взглядом своих бесцветных глаз.

— Я… может быть, чтобы прожить жизнь заново? Второй шанс? Может, чтобы… найти любовь? — всё тише и тише перечисляла то, что хранила глубоко в сердце.

— Любовь, — невежливо фыркнул старец и отвернулся. — Всё бы вам, девицам, любовь, да морковь…

Повисла тишина. Я уже пожалела, что открыла ему сокровенные мысли, а он так легко над ними надругался. Но потом Феофил добавил:

— А может, и любовь. Ты там, в двадцать пятом, как? С любовью?

— Да никак… Двадцать лет в школе, всё с детьми да за партой. Отчёты, педсоветы, выездные экскурсии. Сначала мужчин интересных не попадалось, а потом уже они мне не подходили. Я привыкла всё сама, и чтобы никто мне голову не морочил. В сорок лет — одна, ни мужа, ни детей.

— Тогда точно из-за любви. Может быть, найдёшь тут кого? Или женщиной научишься быть, — назидательно сказал старец, подняв во мне волну протеста.

— Я и так женщина! — оборвала я Феофила, а сама мельком подумала о темноволосом боярине. Вот мне такого бы — уверенного да сильного, который жизнь по своему разумению строит, ни на кого не оглядываясь.

— По виду так точно женщина, — примирительно сказал он. — А вот степенности в тебе, нежности да тепла — ноль. Где мужчина должен отогреваться да млеть? На твоём остром язычке?

— Теперь и я вижу, что вы в прошлой жизни попом были. Проповеди, смотрю, привыкли читать, — нахамила я, уже почти не сдерживаясь.

— Вот и я о том — язык твой вперёд тебя бежит. Тебе мне перечить не стоит, я тут судьбу твою решаю. Не забывай, на постриг ко мне свели, чтоб я исповедал да причастил. А ты, как дитя неразумное, всё гордость свою пестуешь, словами со мной борешься. Не надо! Лучше подумай, как тебе своего добиться. Лаской да терпением!

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, тяжёлые деревянные створки распахнулись под уверенной рукой игуменьи. Войдя, она затворила за собой дверь и быстро оглядела помещение. Отметила нахмуренного старца, жавшегося к тёплой стене, и меня, понуро сидящую на жёсткой деревянной скамье. Увиденное понравилось.

— Что, владыко Феофил? Перечит? — с вызовом переспросила она, готовая обрушиться на меня с порицанием. Я же, взъерошенная, словно воробышек, прикусила язык и потупила взгляд. Есть, есть правда в словах старца. Язык мой всегда меня защищал, но и губил не раз. Мне бы обдумать, пораскинуть мозгами, но нет — ляпаю то, что думаю, а потом огребаю. С этой игуменьей, пожалуй, лучше вспомнить о том, что я женщина. Дважды женщина!

— Охохо, — невесело заключил старец и перевёл слезящиеся глаза на игуменью. Как там её зовут? Или она не представлялась? — Не успеем мы в три дня её приготовить, матушка. Надобно больше времени. Строптива, нагрешила много. Да и в добровольности сего пострига я сомнения имею!

На последних словах он повысил голос и уставился на высокопоставленную монашку немигающим взглядом.

— Государыня Марфа Иоанновна не имеет в том сомнений, владыко, — прогремела игуменья. — Высочайший приказ прислала, да дворянского сына приставила, чтоб он ей донёс об исполнении сего. Но если для исповеди надо больше времени — хорошо, пусть так. Пять дней и ни мгновеньем больше!

Я заметила, что она пыталась говорить уверенно, но под пристальным взглядом святого старца стушевалась. Зато величаво развернулась и выплыла в двери, стараясь сохранять плавность походки. По мне это больше походило на бегство.

Как только дверь закрылась и шаги стихли, старец расхохотался.

— Я такой взгляд подсмотрел у одного батюшки, он лучше всех у нас в округе умел с начальством общаться. Теперь представился случай проверить. Четыреста лет прошло, а ничего не меняется, — хохотал он.

— Отпустило? — буркнула я.

— Чего? — не понял он.

— Спину, говорю, отпустило? — повторила, и не сдержала улыбки. Он начинал мне нравиться, этот странный батюшка из Подмосковья.

— Отпустило… Я в тот день, в мае, в Самару прилетел, по церковным делам. Надо было выступить в семинарии, потом был обед назначен. Но душно стало во время трапезы, в глазах потемнело, сполз по стене на пол. Я тогда был вот такой, — показал он руками огромное пузо перед собой, — не то что здесь, кожа да кости. Вот давление и скакнуло. Скорая меня быстро повезла, но прямо там в машине, на носилках, совсем плохо мне стало. Врачи чего-то засуетились, мониторы повключали, а потом, как в фильмах, взяли две железные штуки и током меня шарахнули. А очнулся я уже здесь, в этом дряхлом теле. Помер, наверное, — грустно заключил он.

Мы оба замолчали. Я думала о том, что и я, наверное, того… Померла. И некому теперь полить мой роскошный фикус на окне. И убрать его подальше от солнца — как я делала каждое лето — тоже. И съездить в деревню к тётке некому, помочь ей с прополкой да побелить её старенький домик. Вздохнула, впервые с момента переселения в прошлое действительно загрустив по прошлой жизни.

— Знаете, что странно, — внезапно распрямилась я. — Я ведь встретила тут ещё одного попаданца, такого же, как мы. Он тоже из Самары перенёсся, и последнюю дату, которую помнит, тоже называет 31 мая 2025 года.

— То есть в этот день в Самаре случился целый бум попаданства?! — удивился батюшка. — Это интересно! Значит, это не за грехи нас сюда, а специально кто-то всех отправляет в прошлое? Или портал какой открылся и нас затянуло?

— Илья говорил, что он катался на электросамокате по городу. А потом — тоже поездка на скорой, приборы, и дальше уже ничего не помнит, — припомнила я.

— Значит, Самара, одна и та же дата и — скорая, — задумчиво пробормотал Феофил. — Надо же! Значит, это что-то объяснимое, не воля Всевышнего. Раньше же тоже люди не знали электричества. А оно было! Так и тут — какой-то физический закон, квантовый обмен, скачок, и вот мы тут.

Я воодушевления старца не разделяла:

— Это же какой-такой скачок должен быть, чтобы нас в тела других людей перекинуло! А их куда перекинуло? Не в нас же? — захихикала я.

— Хм, если в наше время их перенесло, то я им не завидую.

Мы дружно заулыбались, и потом смеялись ещё какое-то время. Я вдруг осознала, как хорошо, когда рядом есть человек, который тебя понимает. Который разделит твои воспоминания и чувства, потому что сам проживал их в то же время, что и я.

— Ну так что мы с тобой делать-то будем, Марья? Не в монахини же стричь?

— Нельзя мне в монахини, владыко, — вздохнула я. — Хотя я так устала за это время тут, что может быть, и правда уйти в монастырь? Тихо, спокойно, никто не грозится убить, топорами не кидаются, не насмешничают… Вот вы тут чем целыми днями занимаетесь?

— Рукописи изучаю, — как-то сразу подобрался старец. — Древние. Секретные. Я нашёл две из них в своём времени, а тут удалось обнаружить ещё две.

— Секретные? Серьёзно? Что сейчас может иметь значение настолько большое, чтобы тратить тут свою жизнь? — я хотела добавить «оставшуюся», но вовремя прикусила язык. Всё же очень стар на вид был этот Феофил, не хотелось обижать.

— Пообещай, что никому не скажешь, — потребовал он.

Я подошла к стойке с книгой и убедилась, что это была Библия. Положила на нее руку, произнесла: «Клянусь!» и осенила себя крестным знамением. Но Феофил поморщился.

— Язычница! Куда уж тебе в монахини? Сказано в Писании: «не клянись вовсе»! Запомни, Марья: не клянутся православные на Библии! Запрещено!

Я покраснела. А ещё учитель истории! Должна была такое знать, а то фильмов американских насмотрелась и выдала. Надо всё же быть поаккуратнее в своих поступках.

— Ну ладно, рассказывайте, я правда никому не скажу ни словечка!

— В этих рукописях написано, как пошла бы история России, если бы на царство попал не Михаил Романов, а другой боярин.

— И что? — не поняла я.

— Ты не поняла. Это фактически — другая история нашего мира. И я думаю, что эти свитки писал кто-то, кто жил в том мире, где не было правящей династии Романовых.

— В параллельном, что ли? — не поняла я.

— Да. Или в нашем, но в другой ветке реальности. Понимаешь, невозможно так детально описать то, чего сам не видел или не изучал. Это не сказки и не вымысел. Это натуральные пророчества, и начал я их изучать ещё в Москве…

— И что? — опять не поняла я. — Что в этом такого?

— Ну смотри, — нетерпеливо перебил меня Феофил. — В тех документах, что я нашёл, правители России принимали совсем другие решения. Не было ни Петра Первого с его насильственной прозападной политикой, не было дворцовых переворотов. Революции семнадцатого года не было!

— Там до сих пор Российская Империя? — удивилась я.

— Да! Не было ни голода, ни Гражданской войны. Были, конечно, другие события… Но я до конца ещё не изучил. Но, судя по тем отрывкам, что я нашёл, там страна процветает. И другая ветка истории намного лучше нашей!

Я призадумалась. Меня учили, что у истории нет сослагательного наклонения. И думать о том, «что было бы, если…» я не приучена. Если не было бы Петра Первого, то не было и мощнейшего рывка России вперёд, интеграции в европейский мир. Не было дворцовых переворотов — значит, было что-то ещё, похожее на недавнюю Смуту. История развивается по своим законам, и куда в конце концов приведёт принятое однажды тем или иным властителем решение, никто не знает.

Что, если бы выбрали на царство не Михаила Романова?

До этого же выбирали уже Бориса Годунова, который, надо сказать, за несколько лет своего правления много полезного успел. Поставил крепости на Волге, которые оградили центральную Россию от набегов кочевников. Разгромил хана Кучума и построил несколько новых городов в Сибири. Отбил набег крымского хана на Москву. Нормальный же мужик был!

Потом всем Земским собором выбрали царём боярина Василия Шуйского. Тот ничего не успел за четыре года и только ухудшил ситуацию.

— А чем она лучше? — резонно спросила я. — Я — историк. И знаю, что не бывает чёрного и белого. Всегда, когда одним хорошо, то другим плохо. И наоборот.

— Да, но только у нас хорошо было кучке знати, а плохо — многомиллионному народу. А там, в рукописях, всё наоборот. Там крепостного права не было, Марья!

— А как это его могло не быть, батюшка поп? Феодальный строй был не только у нас, это обычный этап становления общества. Это даже моим семиклассникам известно! — горячилась и повышала на него голос. Меня пугала его одержимость и наивность.

Феофил остановился и вздохнул. Всё течение нашей беседы он ходил взад-вперёд из угла в угол и резво жестикулировал. Я испугалась, что у него опять прихватит поясницу и была готова его остановить.

— Так, наша беседа зашла не туда. Давай с начала. Чего сейчас хочешь делать ты? Тебя оболгали, сослали, ты сбежала… и? Каков план?

— Вернуться в Москву, попасть в Кремль, убрать с дороги инокиню Марфу и вновь стать царёвой невестой. Выйти замуж, стать царицей и править разумно и правильно.

— Меняя тем самым историю? — прищурился Феофил.

— Эээ… Да, — сдалась я, поняв наконец, о чём он толкует.

— Так чем ты тогда отличаешься от меня? Коли я тоже подумываю эту историю изменить? — заглянул он ко мне в лицо, приблизившись на неуютное расстояние. Нарушил мои личные границы.

— Тогда, получается, мы хотим разного. Я — сохранить действующего царя и лишь незначительно улучшить жизнь, используя свои знания о будущем. А ты — этого царя свергнуть, — логично завершила я.

— Да какой там свергнуть… Другого царя должны были выбрать три года назад, в 1613 году. Но не выбрали, и уже много воды утекло. Я лишь хочу докопаться до истины и понять, кто был тот человек, что составил эти записки. Как его сюда занесло? Что он ещё знает? Из какого он времени? Может быть, я тоже смогу туда попасть? — горячился Феофил.

И тут я поняла ход его мыслей. Если тебе сто лет и тело твоё изношено, то тебе не до свержения царя. Перенестись бы в тело помоложе да пожить ещё в мире, где всё устроено чуточку лучше.

— И что вы хотите сделать? — осторожно поинтересовалась я.

— Надо ехать в Кремль и искать следы там. Потому что эти рукописи перевезли сюда три года назад именно оттуда. И, сдаётся мне, неслучайно…

— Кто-то успел их там изучить и прислал сюда, чтобы изъять из оборота? Кто-то, кто знал, что выбрали другого царя? — ахнула я, прикрыв рот ладошкой.

— Да. И я полагаю, что это матушка нынешнего царя, больше некому, — заключил Феофил.

У меня мурашки поползли по спине. Так близко от настоящих загадок истории я ещё никогда не была. У меня оставался ещё один вопрос.

— Владыко, а кто должен был стать царём по той версии? Вы знаете имя?

— Да. Это Михаил Салтыков, двоюродный брат царя.

— Тот самый, что оболгал меня со своим братом и отправил в ссылку?

— Да, выходит, что он, — подтвердил Феофил.

Дело принимало интересный оборот.

— Тогда нам нужен новый план, — проговорила я. — Владыко Феофил, дайте бумагу, пожалуйста. И перо.

Глава 14. Монашка

Мыслей в голове было так много, что требовалось срочно всё систематизировать. Итак, начнём.

Первое. Моя цель — стать женой Михаила Романова, первой царицей династии. Что мне это даёт? Я в любом случае меняю историю — потому что Марьи Хлоповой в царицах никогда не было. Рожаю наследников. Хмм… рожаю. Смогу ли? Не умру ли в родах? Страшно и боязно. Но таков мой первоначальный план.

Задачи. Во-первых, избежать насильственного пострига. Во-вторых, по-прежнему попасть в Кремль, чтобы обезвредить Марфу, которая из-за какой-то непонятной мне стервозности упрямо строит мне козни. Понять, чем я ей насолила, — записала припиской на полях. В-третьих, доказать, что я не бесплодна с помощью лекарей. В-четвёртых, попасть к царю, пасть в ноги и ускорить нашу свадьбу.

Так, ещё же смотр невест намечается… Значит, пробраться с помощью этого мероприятия — самый лёгкий вариант. Но надо так, чтобы не привлекать внимания. И надо найти того, кто паровозом протащит меня мимо Марфы, мимо Салтыковых и их соглядатаев в самое сердце Москвы — в Кремль.

Кстати, о Салтыковых. Что у нас там с Феофилом?

Цель старца. Первая. Сменить царя на троне на Салтыкова. И тут наши с ним интересы расходятся. И надо этого не забыть. Тем более, что Салтыковы — мои личные враги. У них потом ещё злобная Салтычиха родится в восемнадцатом веке, неудивительно вообще, с такими-то генами…

Вторая цель старца. Вернуться домой, в будущее, чтобы переселиться из дряхлого тела в своё, моложаво-пятидесятилетнее, без артрита и ревматизма. Тут я его понимаю.

Задачи. Во-первых, старец тоже хочет в Кремль — поискать там источник рукописей, может быть, найдёт продолжение. Во-вторых… А что во-вторых? Выжить, дожить до перемен.

Я громко хмыкнула. Феофил дошёл до меня и заглянул через плечо.

— Чего это я хочу в будущее? Кто тебе сказал? — возмутился он.

— Разве нет? Или в столетнем теле лучше? — попыталась я его уязвить.

— Это ж я навскидку сказал, что сто лет. Тут стареют рано, жизнь тяжёлая, лекарств почти что нет. Я думаю, мне тут тоже… под шестьдесят где-то.

Я критически оглядела его взглядом:

— Ну не знаю, больно уж ты сед, дедушка, — протянула я и опять вернулась к листку. Обвела кружком слово «Кремль» и посмотрела на владыко Феофила.

— Пока что у нас есть общая задача — попасть в Кремль, — а в голове мелькнула фраза, что чем сильнее я туда стремлюсь, тем дальше от него оказываюсь. Надо, наверное, или отказаться от этой идеи, или перестать так сильно хотеть. Потому что всегда, когда машешь на своё желание рукой, понимая его несбыточность, оно раз — и в самый неожиданный момент сбывается.

— Значит, нам надо торопиться. Если тебе надо на смотр невест, то важно успеть на сам отбор. Я сидел тут без тебя, аж пылью покрылся, про Кремль только и мечтал. А ты меня сподвигла начать что-то делать, — важно заключил Феофил. — Нет худа без добра.

И на обратной стороне драгоценного листа бумаги мы составили план побега из монастыря.

***

Было немногим больше двух часов ночи, когда я бесшумно вышла из заранее открытой старцем Феофилом кельи и прокралась в монастырскую библиотеку. В маленькие оконца-бойницы на галерее светила полная луна и заливала мир серовато-жемчужным светом. Я осторожно приоткрыла дверь, которую вчера сама смазывала оставшимся с Феофилова обеда кусочком сливочного масла, и теперь молилась, чтобы никто из монахинь не додумался в ночи прийти почитать Святое Писание. Или что там ещё они изучают?

Библиотека оказалась пуста. Я наскоро привязала верёвкой свой узелок к поясу, а потом подошла к столу, заваленному книгами и свитками, и, покопавшись в старательно нагромождённой куче, достала оттуда верёвку. Привязала её к вбитому в стену железному крюку для факелов, подёргала для надёжности. Была не была! Даже если свалюсь, хуже уже не будет, чем постриг да нежеланное монашество.

Открыла створку окна и поглядела сперва на небо — оно было усыпано яркими звездами — а потом вниз. Трава манила, обещая мягкое приземление. Я взяла заранее оторванные лоскуты от подола ночной сорочки и намотала на руки. Потом — быстро перекрестилась, залезла на подоконник и, не успев подумать, скинула ноги наружу. Потом взялась за верёвку и осторожно опустила всё тело вниз. Ладони заскользили по грубой поверхности, нагревая ткань на нежной коже и разрывая хлопковые нити. Но ноги коснулись мягкой травы раньше, чем я обожгла руки. Отбежав под самый низ крепостной стены, я развязала узелок на поясе и достала оттуда пару мягких кожаных башмаков на тонкой деревянной подошве, длинное монашеское платье и платок. Эти башмаки гремели бы по тихому коридору, как набат, поэтому пришлось их взять с собой в узелке. Дальше я нацепила на себя чёрную монашескую рясу и апостольник, подвязав его концы на манер косынки вокруг шеи. Теперь я слилась с ночью, и можно было бежать. Остатки своего имущества — нож, бумажку, тряпицу с разными мелочами для воплощения плана, кусок хлеба, горсть орехов, сушеные куски рыбы и небольшую кожаную Феофилову фляжку на тонком ремешке для воды — я снова завязала в узелок и привязала за спиной на манер рюкзака.

Оглянувшись вокруг, я припустила по полю к спасительной сени леса. Его полоска тянулась от самого монастыря и дальше, на восток. Забежав под деревья, я оглянулась — высокие монастырские стены белели под светом Луны, но никакой ностальгии не испытала. Сколько ещё безвинно загубленных женщин будут доживать свой век под молчаливое соучастие этих камней? Ни стона, ни звука не донесётся наружу — так толсто были они уложены в непреодолимую преграду между ними и миром.

Феофил сказал, что до речки — двадцать минут быстрого шага. Я ступила на слабо виднеющуюся тропку и побежала по ней. Лёгкие ноги несли вперёд, сердце выпрыгивало из груди. Скоро дыхание выровнялось, и я побежала размеренно и ровно. Звуков погони не было. Через некоторое время я учуяла запах речной сырости, который означал близкую воду. Лента широкого ручья открылась из-за кустов неожиданно, и тропинка продолжала виться дальше, после переправы. Видимо, тут пролегал часто использующийся брод. Но я свернула вниз по течению и быстро побрела по воде, которая доходила мне до колен. Башмаки снимать не стала — по летнему времени высохнут они быстро, а вот шанс поранить ноги об острые камни на дне оставался очень высоким. Поэтому я немного приподняла подол, повязала его верёвкой на груди, обнажив колени, и устремилась вперёд.

Лёгкое сопротивление воды замедлило движение, однако я через некоторое время снова поймала темп и пошла равномернее. Дыхание успокоилось. Ноги привыкли к холодной воде, а пройдя минут пятнадцать, я подобрала увесистую палку и стала использовать её как посох. Стало легче.

Внимательно осматривая берега, я скоро нашла развилку: ручей увеличивался в размерах и делился на две небольших речушки, которые набирали силу тут же. Мои ноги ощутили на дне то тут, то там холодные подводные течения. Здесь, скорее всего, били подземные родники, которые и питали новые речки. Кто ты? Ока? Клязьма? Волга? Куда меня географически занесло?

Феофил сказал, что надо завернуть влево, к небольшой деревне. Я свернула и пошла быстрее. В конце июня рассветает рано, а мне нужно как можно больше часов форы. Ноги уже начали леденеть, и я всё пристальнее вглядывалась в прибрежные травы в поисках следующего пункта своего плана. Мне должно повезти!

Наконец, я увидела искомое и радостно, но беззвучно прошептала в небеса: «Спасибо!»

Отвязав от камня небольшую деревянную лодку, я вывела её подальше от берега и запрыгнула внутрь. Взяв со дна весла, я начала грести изо всех сил, одновременно стараясь согреться. Лодка казалась неповоротливой, и всё пыталась уткнуться носом то в один берег, то в другой. Навыка гребли у меня не было, да и выбора — тоже. Либо я справлюсь, либо сгнию в монастыре.