Царская невеста. Я попала!

Илья отрицательно помотал головой.

— Других не вижу. Я тут знаю всех окрестных богачей, а вот насчёт дочерей не ведаю. Прячут их ото всех, так сразу и не угадаешь, есть или нет. Надо следить — кто зашевелится первый, того и потрясём. А потом тут, в трактире, сказочку расскажем, что тебя тоже ограбили, сопровождающих убили, а ты ехала в Кремль. И подсадим к кому-то благородному. Верный план! — ухмыльнулся Илья, внимательно следя за моей реакцией.

— Наверное, ты прав, — кивнула я. — Так и сделаем. Я усиленно лечу ногу и не высовываюсь из трактира, чтобы меня не нашли Салтыковы. А ты ищешь мне наряд.

— Договорились, — улыбнулся мне Илья и встал на ноги. Протянул мне руку, помог подняться и неожиданно притянул к себе так, что я едва дышала.

— Я заслужил поцелуй? — пробормотал он, не сводя блестящих глаз с моих губ. Я машинально облизнула их, и зрачки его стали совсем широкими.

— Какой поцелуй, Илья? Царских невест нельзя целовать, — назидательно сказала я и прикоснулась указательным пальцем к его рту, как бы запирая его. — Нас даже трогать нельзя!

Я осторожно выбралась из его объятий и шутливо пообещала:

— Но, так и быть, я никому не скажу, насколько близко ты посмел ко мне подобраться.

Он захохотал, и в свете луны блеснули его белые зубы. Я тоже улыбнулась, и почувствовала, что мне с ним очень легко. Как приятно быть красивой и позволить себе пофлиртовать.

— Дай мне руку, я обопрусь. Надо вернуться как-то назад. Э, нет, на плече я не согласна! — со смехом проговорила я, когда он сделал выпад в мой адрес. — Только помоги, нести не надо.

Мы осторожно добрались до трактира, но внутрь он не пошёл. Разбойникам всё же не очень безопасно попадаться на глаза добропорядочной публике. Поэтому по лестнице поднималась я одна. На верхней ступеньке уже чувствовала, как пульсирует моя рана. Выругавшись сквозь зубы, я на все лады просклоняла того стрельца, что метнул в меня свой топорик. Прорубил и сапог, и ногу! Хорошо, хоть кость не задета. Но всё мясо было рассечено очень глубоко…

В моей комнате сидела Анфиса и мечтательно смотрела в окно, как я часом ранее. Она обернулась на звук открывающейся двери и спросила:

— Где была?

— Илья вернулся, — проговорила я и тут же заметила вспыхнувший интерес в её глазах. — Ты не видела?

— Нет, ко мне он не приходил, — обиженно проговорила она и сменила тему. — Ты говорила, что расскажешь про … набор блюд для трактира, чтобы облегчить мою работу. Я еле дождалась конца дня, чтобы прийти к тебе.

— Ох, — закряхтела я, садясь на кровать. — В двух словах и не расскажешь. Чёрт, и бумаги нет…

— Ты говори, я запомню, — оживилась она. — Мне понравилось, как ты командовала на кухне. Вдруг и правда, что дельное расскажешь.

— Тогда слушай, — сказала я и набрала в грудь побольше воздуха. — Твой трактир стоит на оживлённой дороге. Здесь ездят и бояре, и купцы, и стрельцы, и гонцы, и крестьяне. То есть и бедные, и богатые. И у каждого — разное время на отдых. Кто-то снимает комнату, чтобы переночевать. Тогда ему нужен ужин и завтрак. Кто-то приезжает, чтобы полноценно поесть горячего и снова уехать. У него на всё столько времени, сколько занимает еда. А кто-то, как гонцы и стрельцы, только меняют лошадей и в лучшем случае просят квасу или сбитня. У них вообще в запасе времени нет.

Я смотрела на Анфису и видела, как у неё в голове крутятся шестерёнки. Я намеренно не использовала современные мне понятия — часы, минуты, секунды. В допетровскую эпоху время исчислялось по-другому. В сутках было шестнадцать часов, которые очень логично делились на четыре равные части: утро, день, вечер, ночь. Каждый час равнялся нашим полутора часам. Сами часы делились на части, а части на доли. А уже доля делилась на мгновения, а последние — на миги. И мы до их пор отмеряем время этими словами, сохраняя в генной памяти эти понятия. Миг пролетел! Остановись, мгновенье!

Однако, я — истинный гуманитарий. И вспомнить, сколько частей в часе, а в части долей — не могу. Наверное, математик бы быстро всё посчитал в уме, но не я. Лучше запомню гигантский текст, чем тонкости непонятного мне исчисления.

— Да, верно говоришь. И они просят всё время разное. То курник им приготовь, то капусту потуши с грибами, то потрошков охота, а то и рыбы из печи. А стрельцы — те вообще только пирожки берут!

— Все правильно говоришь, Анфисушка! — улыбнулась я. — А что, если мы для каждого гостя придумаем свой набор блюд? Например, для бояр у нас будет тушёное мясо, печёная рыба, пироги и щи. Всё это сделано заранее — Ульяна варит щи или борщ, или суп рыбный. Каждый день разное. А Василиса с утра печёт несладкие и сладкие пироги. Мясо ставится в печь с вечера и там томится, рыба тоже. И тогда, когда приедет боярин, он получит всё свежее и горячее. Каждый день в неделе у нас будет разный набор блюд. А вот выбрать будет нельзя — только то, что приготовлено.

— Ой, а как же? Они ж не будут есть то, что подают, — испугалась Анфиса. — Он как гаркнет, что хочет кулеша с курой, что я делать буду?

— А ты скажешь, что в подарок к щам и тушёному мясу с грибами идёт сладкий пирог с ягодой и медовый сбитень. А если велеть подать кулеша, то за ту же стоимость будет только кулеш и то только тогда, когда будет готов. А тут всё горячее и готовое.

— Так бояре никуда и не торопятся, — засомневалась Анфиса. — Велят подать, да чай пьют, покуда готовят.

— Так это же особые гости! — пояснила я. — Для них пусть Василиса готовит то, что они хотят. Тем более это должно стоить дороже. Но если вдруг боярин торопится, то может и согласиться на наше предложение, верно?

— Верно, — заулыбалась Анфиса. — Дык и дворяне тоже такое купят. И купцы.

— Правильно мыслишь! Теперь давай дальше, — заторопилась я объяснить то, что придумала. Вернее, свистнула из современного мне общепита. — Для тех, кто торопится, мы можем делать перекус. Представь: приехал гонец, или отряд стрельцов. Напоить лошадей, новости узнать. Купить попить. А ты им — братцы, держите вам быстрый обед в берестяном кульке. А там — пирожок сладкий, пирожок несладкий, огурец и соль в маленьком кармашке, и наполняешь их бурдюк квасом или другим напитком на выбор. И это стоит… — занялась я мысленными подсчётами, понимая, что совершенно не разбираюсь в здешних деньгах.

— Тридцать копеек, — подхватила Анфиса. — Это будет справедливая цена!

— Да, — тут же согласилась я. — И тебя эти кульки должны быть собраны заранее и лежать под прилавком. Даже на кухню бежать не надо будет!

— Какая хорошая мысль! — подняла палец вверх Анфиса. — А ещё что-то придумала?

— Для постояльцев с утра нужна будет каша да яйца варёные, — говорила я, загибая пальцы на левой руке. — На ужин — что останется с обеда, и можно ещё потушить овощи — репу, капусту, морковь. Хлеб. Баранки. Ягоды. Простоквашу.

Я почувствовала, как у меня заурчало в животе. Да уж, теперь очень хотелось устроить ночной дожор. Но для набега на кухню очень болела нога.

— И тогда тебе нужно будет держать на кухне небольшой запас одинаковых продуктов: мука, крупа, яйца, капуста с морковкой и репой, сушеные грибы. Это всё долго хранится. И докупать свежее раз в несколько дней — мясо, рыбу, молоко для простокваши и каш.

— Зачем покупать? У меня дворовые рыбу ловят, грибы собирают, корову опять же держим, свиней, курочек.

Я хлопнула себя по лбу. Точно! Увлеклась, Машенька, бывает.

— Точно! Я и запамятовала, — извинилась я. — И всё! У тебя всегда будет на кухне всё готово, и не надо будет набирать работников. И попробуй уговорить Степана остаться — он рукастый. Будет помогать с мясом, дровами, воду таскать. Что-то простое делать — овощи чистить, рыбу, берестяные кульки собирать. Ульке дай побольше заданий — она шустрая, сможет. А Василисе поменьше — ей тяжело уже, она старая. Ей самые сложные блюда от бояр — она это сумеет. И всё!

Я выдохлась. Анфиса смотрела на меня во все глаза. Не знаю, что она успела запомнить, но я призвала в помощь весь свой педагогический талант.

— Завтра я тебе всё запишу на бересту и посчитаем, сколько продуктов нужно на каждый день, — я неожиданно зевнула. — А теперь давай спать, завтра вставать рано.

Анфиса поднялась, но выглядела, как сомнамбула. Её мозг был загружен новой информацией, а в его ёмкости я не была уверена — всё же четыреста лет эволюции и всеобщее образование в двадцатом веке сильно продвинули нас в обработке и анализе. Это ничего, завтра я опять напомню ей все нюансы.

Анфиса пожелала мне доброй ночи и удалилась, тихонько прикрыв дверь.

Я же переставила свечу на столик у кровати и с удовольствием вытянулась на ней, дав отдых спине. Желудок, зараза, бурлил и не давал уснуть. Спустя минут двадцать я всё же решилась пробраться на кухню и стащить там что-то съестное. Аппетит разыгрался нешуточный, и я знала, что лучший способ уснуть — это наполнить живот вкусной едой.

Чуть ли не на четвереньках спускаясь по лестнице, я поняла, что трактир уже закрылся. Даже пьянчужки ушли на покой, а я всё никак не завершу этот день. Прихрамывая, тихонько передвигалась в сторону кухни, когда услышала снаружи скребущие звуки. Будто кот лапой пытался открыть дверь и войти в тёплый дом. Поддавшись минутному порыву, я сняла засов и выглянула в тёмную ночь, осматривая пространство у двери. Но вместо ласковой кошачьей морды я увидела ряд мужских сапог, а в следующую секунду грубая рука ухватила меня за прядь волос над виском, и что-то тяжёлое опустилось на подвернувшийся затылок. Наступила темнота.

Глава 12. Не губите!

Сознание возвращалось медленно, рывками. Саднила голова, болела нога и почему-то рёбра. Спёртый тяжёлый воздух мешал вдохнуть полной грудью, и у меня было полное ощущение, что я оказалась заживо погребённой где-то глубоко под землёй.

Я лежала, не шевелясь, и прислушивалась к звукам снаружи. Но их не было. Меня окружала абсолютная тишина. Тогда, приоткрыв один глаз, я решила оглядеться. Смотреть было не на что — вокруг по-прежнему было темно. Ощупав руками лицо, я убедилась, что на нём нет никакой повязки. Я находилась там, куда не проникал ни луч света, ни малейший шорох.

Исследуя пространство вокруг себя, я поняла, что лежу в какой-то комнате, на жёсткой кровати у самой стены. Бок её был гладким, с незначительными шероховатостями, и когда я приблизила лицо и понюхала эту гладкость, то поняла, что стена — белёная. Явно пахло побелкой, а точнее — известью.

Я осторожно села и спустила ноги на пол. Судя по звуку, пол был каменный. Где я? Встав с кровати, я двинулась вперёд и тут же наткнулась на какую-то высокую и узкую вещь, которая с грохотом упала на пол. Я замерла и прислушалась. Потом присела и начала ощупывать пол в поисках того, что я уронила.

Тут, где-то вдалеке раздались приглушённые шаги и дверь, запиравшая меня и отделявшая от света, распахнулась. На пороге стояла массивная низкорослая фигура со свечой, чьё пламя больно резануло глаза. Осмотрев тесное помещение, фигура тихо прошелестела:

— Проснулась? — и неслышно вплыла в комнату.

Я с первого взгляда поняла, где меня заточили. Это была крошечная келья с полукруглыми белыми сводами, узкой кроватью, деревянной стойкой под молитвенник, у которого молились на коленях. Кажется, её называют аналоем. Именно его я и уронила. На полу также валялись раскрытая книга и огарок свечи. Напротив кровати, прямо в стене, были выдолблены полки, на которых стояли какие-то предметы, чьё назначение не успела понять.

Я медленно поднялась с пола и выпрямилась, сразу став выше той, кто принёс мне свечу. В неверном пламени я разглядела чёрную рясу до пола и серый апостольник, спускающийся на грудь.

— А ну, подними! — сурово сказала она и указала глазами на аналой. Я медленно подчинилась и водрузила на место и деревянную подставку, и Библию со свечой. Пальцы коснулись хрупкой бумаги и на секунду затрепетали — от её древности захватывало дух.

— Иди за мной, — скомандовала она и развернулась, а я поспешила протиснуться в низкую деревянную дверцу, склонив голову.

Снаружи келья выходила в небольшое помещение со сводчатыми потолками и двумя маленькими окошками. Толщина стен в этом монастыре превышала метр. Сводчатый потолок был выше, чем в келье, а воздух чуть прохладнее. Я зажмурилась от яркого света, а потом открыла глаза и посмотрела вниз на себя: я по-прежнему была в ночной рубашке, в которой кралась на трактирную кухню в поисках еды.

Монашка тоже недовольно осмотрела меня с ног до головы и затушила свечу. Потом жестом позвала меня за собой и привела в какую-то комнатку, где вдоль белёных стен были устроены деревянные стеллажи. Тут стопками лежали какие-то ткани, головные уборы, свечи. Моя провожатая не глядя стащила с верхней полки ровный, прямоугольно сложенный кусок ткани, и также отрывисто приказала:

— Одевайся!

Я поспешила облачиться в просторное серое платье и подпоясалась плетёным шнурком, который был завёрнут между его складками. Быстро ощупав голову, я убедилась, что волосы по-прежнему заплетены в косу.

Монашка кивнула и быстро пошла на выход. Она вела меня прямо по галерее, куда выходили одинаковые двери таких же келий, в которой проснулась я сама. Потом мы прошли по ступенькам куда-то вверх, потом спустились вниз, и мы вышли, наконец, на монастырский двор, вымощенный камнем. Идти по выпуклым булыжникам было неудобно, тем более мне, которая во все глаза рассматривала место, где я очутилась. Под ноги, конечно же, не смотрела, и пару раз чуть не упала, больно подвернув больную ногу.

Слева от меня находился двухэтажный белоснежный дом. Полукруглые окошки-бойницы смотрели на двор, который крест-накрест прорезался каменными тропинками. Между дорожками росла скошенная трава и располагались клумбы с весёлыми жёлтыми цветочками. Всё это выглядело очень мило и мирно. Я бы с удовольствием свозила своих учеников на экскурсии по таким вот древним монастырям и насладилась их тишиной и уединённостью. Но сейчас вся картина дышала зловещим молчанием и неопределённостью.

Прямо передо мной высился высокий храм с одним-единственным куполом и золочёным крестом. Три полукруглые арки венчали каждую из его стен под самой крышей. Архитектурой он неуловимо напоминал Церковь Покрова на Нерли, и на минуту мне показалось, что я оказалась рядом с нею, где-то во Владимирской области. Но меня не могли так далеко увезти!

Свернув вдоль храма и пройдя еще метров двадцать, мы обнаружили укромную беседку у самой крепостной стены, окружавшей монастырь. Она напоминала галерею, по которой бегали стрельцы в фильме «Иван Васильевич меняет профессию», и теперь я уже размышляла: а не могли ли я оказаться где-то в Ростове? Хотя вряд ли, не могли же меня привезти в ростовский Кремль?

Пока усиленно размышляла, оглядывая пространство и стараясь не споткнуться на неровной дорожке, монашка подвела меня к деревянной квадратной беседке и втолкнула внутрь. От пола и до крыши она была увита хмелем, и я хмыкнула про себя, подумав, варят ли у них в монастыре пиво? Сейчас же этот вьюнок скрывал отдыхающих от нескромных глаз, и цель свою эта лавина зелени выполняла отлично.

Внутри беседки я увидела ещё одну монахиню — он выглядела намного внушительнее первой. Нахмуренное лицо, суровый взгляд и гладкие кисти рук, обманчиво скромно сложенные на коленях. А вот второго человека я знала. Повернув голову, он в упор разглядывал меня своими разноцветными глазами — серым и зелёным. Елизар Орлов!

Во мне вспыхнула злость вперемешку с раздражением. Неуверенность мигом слетела, но я краем глаза увидела, как сидящая монахиня сверкнула взглядом, и я поспешила спрятать ярость за почтительным наклоном головы. Вежливость и хорошие манеры ничего не стоят, но частенько выручают из неприятных ситуаций.

— Здравствуйте, — поприветствовала я присутствующих и даже чуть заметно присела. Ничего, лишним не будет.

— И тебе здравия, — неожиданно низким голосом проговорила монахиня. — Присаживайся.

Я села на скамейку на расстоянии от них обоих, но так, чтобы видеть своих оппонентов одновременно.

— Елизар Григорьевич поведал нам, что ты мечтаешь принять постриг, дитя мое, — вкрадчиво начала монахиня, медленно поглаживая руку с массивным золотым перстнем. — В нашей обители как раз есть место для тебя.

Я вскинула голову и наткнулась на насмешливый взгляд Елизара. Вот говнюк! Вся моя показная скромность тут же слетела, и я уже открыла было рот, чтобы опровергнуть эту наглую ложь, но Елизар меня опередил.

— Об этом мечтает не только Марья, игуменья, но и сама Великая Государыня Марфа Иоанновна, — спокойно проговорил он, улыбаясь прямо мне в глаза. — У неё для вас есть самые подробные указания.

Он полез за пазуху и вытащил свиток, перевязанный тонкой ленточкой. Протянув его игуменье, вновь повернулся ко мне:

— Могу ли я побеседовать наедине с Марьей, досточтимая матушка?

Пока он перебрасывался вежливыми фразами, мой мозг работал на полной скорости. Насильный постриг в монашество запрещён самими основами православной веры, но я лучше всех в этой беседке знала, что если очень хочется — то можно всё.

У Ивана Грозного три жены были насильно пострижены в монахини, у его сына Ивана Ивановича — две супруги, одна за другой, тоже уехали на вечное поселение в монастырь и приняли постриг против своей воли. Сама Марфа Ивановна Романова была пострижена в монахини в угоду политической воле противников. Царь Василий Шуйский с супругой, правившие после Бориса Годунова, также окончили свою жизнь в монастыре. А потом была великая княжна Софья, сестра Петра Первого… Но до её рождения еще около сорока лет.

Поэтому если решили — то постригут. А постриг лишает прав на престол, на замужнюю жизнь, на деторождение и много ещё на что. Это действительно был шах и мат от инокини Марфы. А я, как дурочка, попалась на этот крючок. Расслабилась, трактиром управлять захотела…

Из размышлений меня вывела тяжёлая поступь покидающей беседку игуменьи — по-другому, настоятельницы этого монастыря. Почему они здесь все такие полные? Оставив нас одних, она неслышно поплыла к храму, куда длинным ручейком стекалась неровная стайка монашек.

— Ну, чего оторопела? Не догадывалась что ли, что найдут на тебя управу? — покосился на меня серым глазом Елизар.

— Чем я так насолила матушке царя? Почему она на меня взъелась? — спросила я его, уставившись в колдовские глаза. Он взгляда не отвёл.

— Твоя беда в том, что ты никак не поймёшь — тебя уже давно похоронили. Никто не даст тебе встретиться с царём. Да и сам он занят государственными делами. А матушка ему уже новую невесту подыскивает, не чету тебе. Ехала бы ты спокойно в Тобольск, а там, глядишь, и зажила сытой жизнью. Нет же, тебе царствовать охота! — отчитывал меня Елизар.

— А ты не боишься голову потерять за меня? Мы с царём с детства росли, вместе по одной деревне босыми бегали. Он давно ещё, мальчишкой поклялся жениться на мне, потому что любит! А когда вскроется правда, что вы со мной сделали? — я вдохновенно несла околесицу. Впрочем, из исторических источников действительно следовало, что сын опальных Романовых при Годунове рос бок о бок с будущей невестой, и связывали их нежные чувства. А вот клялся жениться, не клялся — того уж никому неведомо.

— Да разве пойдёт он против родной матери? — рассмеялся Елизар и вскочил на ноги. Подошёл близко-близко, подал руку. — Впрочем, есть ещё один путь у тебя.

Заговорил проникновенным голосом, понизил его до шёпота:

— В полюбовницы ко мне пойдёшь? После меня ты царю уже точно не сгодишься, а мне с тобой скучно не будет. Ты вон как лихо в трактире управлялась, — ухмыльнулся он и нежно дотронулся пальцами до моей щеки.

Я оторопела. Раньше бы скинула его руку да с размаху влепила бы ему пощёчину, а то и в пах бы коленкой засадила. Но сейчас я всерьёз уцепилась за эту возможность — как иначе выбраться за метровые каменные стены? Согласиться, уехать с ним из монастыря, а потом сбежать?..

Елизар же понял эту секундную задержку по-своему. Скользнул ладонью по волосам, приглаживая выбившиеся пряди, потом положил ладонь мне над левой грудью.

— А потом, глядишь, и полюбишь меня. Замуж возьму, деток нарожаешь. Род у тебя знатнее моего, всё прибыток будет, — ласково улыбнулся он и потянулся губами к моему рту.

Я же всё ещё раздумывала, насколько реально реализовать мой план. Не будет же он меня тащить в постель прямо в стенах монастыря? Или будет?

Так и не решив, я стыдливо закрыла лицо ладонями и увернулась от поцелуя, а он засмеялся и нежно прижал меня к совей груди:

— Какая же ты всё-таки монашка! Лихая, как стрелец! Работниками в придорожном гадюшнике командовала, приказы отдавала. Ведёшь себя, как заправский мужик! А женской прелести в тебе ни на грош! Ты думаешь, воевода в платье нужна царю в супруги?

Я молчала, прижатая лицом к его плечу, и не могла пошевелиться. Если бы он знал, как тонко ранил меня в самое сердце! То же самое мне всегда говорила лучшая подружка. Что я к сорока годам осталась совсем одна, потому что не умею быть женщиной. Не умею расслабиться, подчиниться мужчине и довериться его власти. Всегда всё решаю сама, командую окружающими и всегда пру напролом. И этот средневековый мужлан теперь говорит мне то же самое?!

Но как быть иначе? Как мне выжить в этом древнем мире? Сдаться и уступить кому-то место царицы? Да ни за что! Вот доберусь до вершины власти, а там стану ласковой и женственной кошечкой. Там у меня будут все возможности!

— Елизар, — прошептала я, притворно опуская глаза вниз. — Дай мне время подумать… Есть в твоих словах правда, но мне сложно смириться с ней. Разреши привыкнуть к мысли и дать тебе ответ через несколько дней.

Я пыталась выцыганить у него ещё немного времени, чтобы осмотреться здесь и испробовать ещё какие-то пути отступления. Но он неожиданно рассмеялся и сказал:

— Поверила, что ли? Ты ещё глупее, чем я думал… Не надо мне мужеподобную девицу в полюбовницы, поласковее тебя найдутся. Государыня сказала — постриг, значит, постриг! Повеселила ты меня, — весело сказал он и оттолкнул от себя. — Иди, тебя ждут.

Униженная и растоптанная его насмешками, я оглянулась и увидела ту монашку, что выводила меня из кельи и провожала сюда. Она уже смиренно ждала и наверняка видела и наши объятия, и унизительные слова, жестоко брошенные Елизаром. Так сильно меня ещё никто не оскорблял…

— Пойдём, Марья, тебя ждёт владыко, святой старец Феофил. Он живёт в гостинице при монастыре и изучает древние рукописи. По величайшей милости матушки игуменьи он тебя исповедует и причастит перед постригом, — скороговоркой проговорила она и, не дожидаясь ответа, повернулась да пошла прочь.

Елизар уже растворился среди монастырских построек, а я поплелась следом за монашкой. В голове было пусто, на сердце — тяжело. Впервые с момента моего попаданства я была готова сдаться и позволить обстоятельствам нести меня туда, куда им нужно.

Монашка привела меня в белокаменный дом с высоким крыльцом. Шагая по крошечным ступенькам, мы добрались до второго этажа, она постучалась в высокие двустворчатые двери. Получив разрешение войти, распахнула их и передо мной оказалась обширная монастырская библиотека. В центре её, на большом аналое, лежала какая-то огромная книга, открытая на странице с иллюстрациями. За столом у самого окна сидел древний старец с длинными белыми волосами и переписывал что-то со свитка на лист тёмной бумаги. Подняв голову и подслеповато сощурясь, он оглядел нас и вопросительно посмотрел на монашку.

— Владыко, привела к вам девицу Марью Хлопову на исповедь и причастие. Перед постригом, — многозначительно сказала она и подождала, пока он кивнёт.

Я осторожно прошла в центр комнаты и остановилась, не зная, как мне реагировать на нового персонажа в моей жизни. Ноги не держали, а желудок уже давно присох к позвоночнику. Сразу, всем скопом, захотелось и пить, и есть.

— Что за кринж, — пробормотала я уныло, опускаясь на скамейку вдоль стены и оглядывая полку с книгами на противоположной. — Мои зумеры-подростки оценили бы такой прикол над любимой училкой.

А ещё так хотелось выругаться матом, что сводило зубы. Интересно, что скажет этот божий одуванчик в рясе, когда я ему исповедаюсь по-настоящему?

Но одуванчик неожиданно резво вскочил из-за стола, взметнув подолом бумажную пыль на полу, и в два прыжка оказался рядом со мной. Присел на корточки перед моими коленями и ошалело вперил в меня взгляд бесцветных, обрамлённых седыми ресницами глаз:

— Согласен, в вашей ситуации это полный зашквар, сударыня.

Я, не мигая, смотрела на улыбку, растянувшую беззубый рот старца, а он (и как только умудрялся в его возрасте?) резво вскочил, схватил меня в объятия и крепко-крепко сжал:

— Господи, благодарю тебя! Я не один, Боже, не один! Ты ответил на мои молитвы! — и закружил меня по комнате, чуть не сбив центральную подставку с древней книгой.