Царская невеста. Я попала!

У замужних очелье надевается поверх платка, который покрывает собранные волосы. В ушах — медные серьги, с костяными вставками. Иногда там поблёскивают цветные камушки — издалека не видно, но будто бы ярко-голубая бирюза, красные коралловые вкрапления.

Серьги длинные, красивые. У кого — простые медные кольца, а у кого и длинные ряды цветных камней в качестве подвесок. Встречаются и татарские лунницы — у кого-то даже они поблёскивают золотом.

Я невольно залюбовалась всем этим великолепием. До чего же красивы наши женщины! Хоть и жизнь тяжёлая, полная трудов и забот, а находят время и накосники делать, и рубахи вышивать, и повязки украшать витиеватыми узорами. Умеют делать красоту из подручных и доступных материалов. Сразу стало понятно, что в таком обилии ярких девок и баб я в своём чёрном одеянии — как бельмо на глазу. С одной стороны, выделяюсь. С другой — никто не разглядывает, все норовят опустить глаза и посмотреть в другую сторону.

Мы смешались с толпой и въехали на торжище — большую ярмарку под открытым небом. Что нас тут ждёт?

Глава 16. Торжище

Феофил привязал лошадь с телегой и стянул из-под соломы узел с припасами.

— Неровен час, стащут, — подмигнул он мне и поманил за собой.

В воздухе пахло невероятной смесью еды, пота, конского навоза. Торжище был большим — я не смогла рассмотреть ни конца, ни начала. Прямо на траве расположились люди, расстелив перед собой кусок полотна. Это был плотник с мальчиком лет тринадцати — перед нашими ногами высились горы деревянных плошек, ложек, разделочных досок. Тут же стояли выточенные из цельного куска дерева кубки и ковши. Но не такие, в которых мы варим каши в нашем благополучном двадцать первом веке. Эти деревянные, покрытые росписью или чисто отшлифованные ёмкости имели овальную форму, приплюснутую с боков, и высокие изогнутые ручки. Своей формой напоминали волжские корабли — ладьи. Я вспомнила, что из таких чаш пили мёд, пускали по кругу пиво, квас, другие напитки. Тут же к пузатым бочонкам прислонялись ребристые доски для стирки — их вид почти не изменился.

Феофил ловко шёл сквозь толпу, и я только и успевала, что вертеть головой во все стороны. Те торговцы, кто был побогаче, расставлял товар на деревянных столешницах, стоящих на козлах. Здесь лежали меховые изделия: шапки и шубы из кучерявой, чуть сероватой овечьей шерсти, варежки, пелерины и меховые воротники. Громоздкие, пушистые — зимой незаменимые. Стопкой были сложены меховые полости и подстилки.

Слева расположился торговец тканями. Сразу за его столом располагался наскоро собранный шатёр, где, судя по одеялу и подушкам, он и жил во время торговли. Я успела заметить котелок, кострище, деревянный пенёк. На его прилавке лежали ткани серого, синего, зелёного, бежевого, чёрного, красного цветов. Я мимоходом удивилась яркой палитре красок. Сделав шаг вбок, потрогала ткань: это был грубоватый лён, рядом с ним уже лежал более тонкий и приятный к телу рулон такого же цвета. Здесь же живописно раскинулись цветные клубки с шерстяными нитками, которые подойдут для вязания. Всё увиденное было удивительно! Чем красили ткани в этом времени? Допустим, красный могли получать из сока ягод, свеклы, даже кошенили — мелких красных жучков. Я помнила, что это один из старейших красителей в мире.

А зелёный? Травы? Конопля, крапива? Тёплые жёлтые оттенки могли получать из охры. А чёрный? Ярко-синий и голубой? Я впитывала в себя эти удивительные краски и старалась запомнить, чтобы потом, если вернусь домой, воспроизвести в памяти точнее и разузнать.

Внезапно мой нос уловил тонкий запах корицы и удушливый — чёрного перца. Я схватила старца за пояс и заставила притормозить. Потянула в сторону азиата в расшитом халате, который сидел перед тканевыми мешками со специями. Его богатый наряд притягивал зевак — перед лавкой толпились босоногие мальчишки и дети помладше, глазея на желтоватую кожу, узкие глаза, приплюснутый нос. Торговец был тучный и одет в плотный стёганый халат с вычурными, вышитыми цветными нитками, узорами. На голове у него была высокая войлочная шапка, из-под которой на низкий лоб стекали капли пота. При этом он держал в широкой ладони с толстыми пальцами низкую глиняную пиалу, расписанную такими же узорами, как и на халате, и отхлёбывал из неё ароматный чай, над которым вился еле заметный дымок. У его ног стоял натёртый до блеска серебристый самовар, в котором я разглядела своё отражение — чёрный бесформенный силуэт, вызывающий отторжение.

Мешки со специями были пусты наполовину и открыты на всеобщее обозрение: вот ярко-красный порошок — это наверняка жгучий перец; вот мешок с чёрным перцем горошком; здесь — палочки корицы, чей запах и привёл меня сюда. Я разглядела и бутончики гвоздики, и даже драгоценные палочки шафрана, упакованные в пузатые стеклянные баночки с деревянными пробками.

И тут я увидела то, ради чего пришла — корявые корни имбиря, местами уже подсохшего на жаре. Он-то мне и нужен!

Осторожно, бочком подбираясь к торговцу, я пыталась не выдать своей заинтересованности в целебном корне. Вряд ли на Руси в начале семнадцатого века кто-то активно использовал имбирь. Это потом его уже и в квас добавляли, и в сбитни, и заваривали с травами, делали настои. Скорее всего, сейчас про его пользу знают только лекари да те, кто побогаче. Иначе не лежало бы это богатство в уголке и не засыхало за ненадобностью.

— Феофил, у нас есть деньги? — прошептала я своему спутнику. — Тебе имбирь нужен для спины, да я бы ещё запаслась чёрным перцем в горошинах и гвоздикой.

— Зачем тебе? — также тихо ответил он. — Деньга-то есть, но нам надо ещё еды купить да одёжу справить тебе…

— Чёрный перец хорошо помогает от кишечных инфекций. Несколько горошин помогают остановить понос, его раньше лекари покупали на вес золота! А гвоздика — от головной и зубной боли. Пожевать, кашицу во рту подержать… Ты уже не молодой, а аспирина тут нету, — торопливо объясняла я старцу то, что давно слышала на экскурсии в Музее специй. Знала бы, что сюда попаду, изучала бы внимательнее вопросы лечения.

— Тогда стой и молчи, — проговорил старец и подошёл вплотную к торговцу.

— Приветствую тебя, уважаемый, — обратился он к тучному торговцу. Тот лениво скосил глаза на седовласого монаха. — А свежий ли у тебя вот этот жгучий порошок?

Феофил указал на красный перец, который отмерялся крошечной рюмочкой, стоящей тут же, прямо в красной едкой пыли мешка.

— Свежий, свежий, глубокоуважаемый старец, — проскрипел торговец, отхлебнув из пиалки. Я уже устала стоять за спиной у Феофила и то и дело выглядывала, всем сердцем желая вклиниться в беседу. Они этак и до вечера не управятся!

— А я слыхал, что вы туда толчёный кирпич подсыпаете, — не унимался Феофил, а я хрюкнула в ладошку. Толстяк вскочил на ноги, подол его богато расшитого халата заколыхался от возмущения.

— Ты что такое говоришь, глубокоуважаемый? У Ахмета весь товар свежий! Аллахом клянусь! — он дико вращал глазами и ударил себя массивным кулаком в дорогих перстнях в грудь.

— Те слухи не просто так появляются, — многозначительно проговорил старец. — А почём отдашь вот эти палочки и вот этот горох?

Феофил указал на гвоздику и перец, и торговец расплылся в улыбке.

— Это, глубокоуважаемый, товар на вес золота! На весах взвешивать буду! Золото есть у тебя? — хитро блеснул глазами и Ахмет.

— Пошли, Марья, — демонстративно отвернулся Феофил и дёрнул меня за руку. Грудь торговца гневно вздымалась. — Мы найдём у другого торговца, честного. Ишь, золота захотел!

И повёл меня прочь от лавки. Я растерянно оглядывалась, наблюдая, как Ахмет кричит вслед:

— Зачем товар оскорбляешь! Нет золота — иди дальше, куда шёл, э, нехороший человек.

— Владыко, а откуда у тебя деньги? И сколько их? Нам хватит? — я с любопытством заглядывала в лицо сердитого старца.

— Нам хватит. А деньги — монастырские, какие ж ещё? Мне на странствия дают, да где-то я ещё помогаю людям. Но золота нет. Тут на всём торжище никто золотом не расплачивается! Полушки да деньги, самое дорогое — серебряная копейка. Рубли-то не у всех есть! А он — золота захотел. Насмехается!

Я не стала спорить, потому что ничего не понимала в местных деньгах. А это зря — надо было мне уделить этому больше внимания. Тем временем мы продирались сквозь толпу народа, который выбирал ярких жёлтых цыплят, галдящих невзрачных утят и шипящих гусят в больших деревянных клетках. Тут же были загоны для поросят и я, кажется, успела углядеть длинные нежно-розовые уши кроликов. Здесь стояла яркая вонь, мы постарались скорее протиснуться в следующий ряд.

Как только люди расступились, я увидела то, отчего желудок болезненно сжался. Румяные бабы в белых платках да нарядных повязках, в рогатых ярких кичках торговали сдобой и выпечкой. Румяные караваи с блестящими боками лежали на накрытых льняными скатертями столах. Тут же дымили пузатые самовары, от них гирляндами висели связки сдобных баранок. Пирожки с неведомой мне начинкой, расстегаи с дырками, обнажающими мясо. Пироги, украшенные затейливой резьбой из листочков, цветов и стеблей неведомых растений. Феофил притормозил и махнул головой:

— Давай завтракать, Маруся, — и подошёл к дородной бабе в лопатообразной кичке, украшенной богатой вышивкой. Над ушами у неё свисали красивые подвесы из бусин и пары тонких монет. Сама торговка была черноброва, румяна, глаза её радостно блестели:

— Пирожки, пироги, блинчики. Яблоки мочёные, потроха печёные! Налетай, угостись, чтоб голодным не трястись! — её звонкий заливистый голос раздавался над торжищем, привлекая взгляды.

— Чего тебе, святой отец? Пирожка аль блинчика? — приветливо обратилась она к Феофилу. Тот тут же сгорбился, старый хрен, и принял измождённый вид.

— Мне, дочка, пирожков бы с потрохами да по паре сладких. И отвар целебный из самовара нам с сестрой Марией, — кивнул на меня. Мои голодные глаза подделывать не пришлось — в них, итак, всё читалось.

— С тебя две копейки, батюшка, — пропела чернобровая, и завернула и положила нам пирожки в протянутую Феофилом монастырскую шапку. — А ромашкового отвару куда налить?

— А у тебя есть ли кубки, милая? — ласково спросил столетний старец.

— Есть, но за них ещё копейку сверху, — весело проговорила торговка. Старец кивнул, соглашаясь.

— С вас, батюшка, четыре копейки, — подсчитала она и принялась наливать в деревянные узкие кубки желтоватый кипяток из пузатого самовара.

Феофил порылся в поясной сумке, достал требуемое и отдал бабе. Та улыбнулась, отдала нам в руки тёплое дерево с напитком и неожиданно сверху прибавила круглую баранку.

— Это от меня во славу Божию, — пробормотала она и перекрестилась. Я улыбнулась. Есть хотелось неимоверно, глазами я уже нашла местечко, где можно было расположиться. Недалеко маленькая полянка была занята обедающими: мужики стелили на земле куски ткани и доставали свой нехитрый запас: луковицу, вареное яйцо, кусок хлеба, нож.

Я тоже нашла свободный клочок земли и приземлилась прям так, без подстилки, на траву. Феофил, кряхтя, присел рядом и поставил, между нами, шапку с пирожками и баранкой. Я тут же схватила пирожок, с удовольствием впилась в него зубами. Во рту ощутила сдобную мягкость теста и яркий печёночный вкус — начинкой были потроха. Это было очень вкусно! Тушёные мягкие куски сердца, лёгких и печени — так готовила пирожки бабушка, в далёком детстве. Только она ещё клала картофельное пюре, до которого тут ещё больше ста лет.

Умяв эти пирожки, да другие, с яблоками и мёдом, мы припасли баранку на дорогу. Горячий ромашковый отвар благодатно лёг на раздражённый желудок, и жизнь сразу показалась прекрасной. Вокруг гомонили сытые мужики, не спеша после обеда сниматься с места и идти за товаром.

— Опять, что ли, Смута будет? — услышала я обрывок разговора.

— Дык царь-то, балакают, опять ненастоящий, — сказал второй и смачно откусил солёный огурец.

— Дык поэтому и невесту свою прогнал, что, мол, она дозналась, что не настоящий он. На Москве бают, что она с ним в деревне росла, босоногой бегала, когда ещё его мамка да тятька в немилости были. А тута в тереме царском не признала его, да и заартачилась под венец идти, — скороговоркой выплюнул тот всё, что знал и запил чем-то из оловянной кружки.

Я сидела, не шелохнувшись. Повела глазами на старца — он тоже слушал, но виду не подавал. Старый, а слух-то о-го-го!

— Дык сколь можно-то на Руси царей подменять? — возмутился первый. — Только вродь поляков прогнали, зажили. Опять, что ли, разорение будет?

— Ой, та не кличь беду, — отмахнулся второй. — У меня только лошадь выздоровела, вот, глядишь, корову куплю, а там хоть Мамай! Не пропадём. Надо — опять в лес уйдём. Знать бы токмо, когда уже пора.

Феофил поднялся на ноги, дёрнул меня за руку, и я неловко встала, разминая затёкшие ноги. Он споро пошёл вперёд, думая о своём, а я — следом.

На ярмарке оказалось много монастырских точек — одетые в чёрное монахи да их трудники торговали мёдом, рыбой и мясом, воском, ладаном. Послушницы во главе с суровыми монахинями раскладывали на самодельные столы с возов рулоны ткани, кружева, лён. Где-то проглядывали кожаные рукавицы и аккуратные женские башмачки с ремесленных монастырских мастерских.

Когда мы проходили мимо двух девиц с длинными косами, торгующих чем-то травяным и в маленьких коробочках, я потянула Феофила вбок и остановилась, изучая ассортимент. Это оказались притирания и травы. Вот зверобой, душица, аптечная ромашка. А этой сиреневой травы я не знала. Вот — чертополох с сизо-голубыми острыми колючками. А вот — явно не местные, а привозные товары. По виду и запаху я распознала рыжую хну и зеленовато-серую басму.

— Это для чего? — указала я на порошки в деревянных плошках с мерной ложкой.

Одна из девиц, полногрудая голубоглазая красотка, ответила:

— Это заморские порошки, для здоровья волос, — и я кивнула. Попросила отсыпать мне 1 ложку хны и 2 ложки басмы.

Феофил сморщился, но отсыпал аж пять копеек за заморские товары. Если мне придётся вновь маскироваться — глина больше не понадобится.

Потом мы обходили торжище в поисках оловянной и медной посуды. Я уже стала порядком уставать от шума и гама, когда мы добрались до нужной лавки и ушли оттуда с медным котелком, оловянными мисками и кубками. По пути прикупили деревянные ложки, и рядом же приобрели три вида крупы для каш: гречку, пшеничную дроблёную и овёс. Пузатую бутыль самогона для медицинских нужд. Кусок сала, завёрнутый в тряпицу, длинные бурые полосы сушёного мяса и четыре маленьких сушёных рыбины. Феофил отвалил за это целое состояние — почти половина его кошелька опустела.

— Ну что, Марья, сглупили мы с тобой, — сказал он наконец. — Не продают на торжищах боярскую одежду. Их мастерицы специальные шьют, просто так не достать. Ткани, нитки, даже бусины — всё продают, а платья готового нет.

Я приуныла. И правда, не было в те времена готовой одежды в продаже. Это же не торговый центр в Мытищах…

— Значит, будем в монашеской одежде пробираться, — решила я. — Может, оно и к лучшему.

— Да, будем паломниками, и в Кремль проникнем с обозами невест. А пока давай в баньку сходим — при таких торжищах всегда есть бани. А то я уже весь хреном пропах! И чешется, — пожаловался степенный старец, а я прыснула.

— Имбирь купим?

— Ах да, имбирь, — пробормотал он и мы пошли в самое начало, в поисках торговца пряностями.

Тот уже не сидел, а стоял, высматривая покупателей. Некоторые подходили, отмеряли товар крошечными рюмочками, уходили. По всему было видно, что торговля сегодня не задалась. На нас с Феофилом, гружёных посудой и едой, он посмотрел благосклонно.

— Эй, старец, — обратился он к владыке, — идём, перец отдам дёшево!

Феофил мастерски отыграл сперва неудовольствие, потом равнодушие.

— Идём, золота не надо, про золото я пошутил, — заискивающим голосом продолжал соблазнять нас торгаш. — Что ещё надо? Ты скажи, я отмерю!

Феофил скорчил недовольную гримасу, но подошёл. На меня азиат даже не посмотрел. После недолгой торговли, мы стали обладателями рюмки гвоздики, перца горошком и даже палочки корицы за шесть копеек. А в конце, когда я толкнула в бок старца и указала глазами на имбирь, торговец отдал нам большой подсыхающий корень в подарок. Всё равно пропадать…

Мы заприметили баню и пошли к телеге, чтобы перегнать её и сложить туда наше имущество. А я поймала себя на мысли, что уже очень давно ни один мужчина не покупал для меня вещей и продуктов. И я уже забыла, как же это приятно — не думать о деньгах и просто брать то, что понравилось. Чудеса какие-то…

Глава 17. Невольная исповедь

Банька была чудо как хороша! Приветливая бабушка с кожей гладкой, как у девицы, дала чистый кусок полотна — обернуться да на полок постелить — и маленький кусочек коричневого душистого мыльца. Печь в баньке топилась круглосуточно, рядом стоял котёл с горячей водой, а в парной пахло травами: донник, душица, что-то ещё, чего я не распознала. Феофил остался сторожить снаружи на мешке с вещами, пока я приводила себя в порядок.

Намылилась, ополоснулась. Придирчиво осмотрела себя — всё же мала ты ростом, Марья. С возрастом, наверное, располнеет тело и лишится девичьей гладкости. Где-то станет дряблым, покроется апельсиновой коркой. Я невесело ухмыльнулась: многие знания — многие печали. Была бы высокой да худой, до старости бы бегала, как та борзая, с осиной талией. Но нет…

Намылила волосы целых три раза — повезло, что ещё вшей не набрала! Из такой копны выбирать замучаешься. И жаль, что ногти укоротить нечем. Как только отрастают до определённой длины — сразу ломаются один за другим. Нужно обзавестись пилочкой, что ли, какой-то. Интересно, как тут ногти обрабатывают? Не ходит же царь с обломанными да обкусанными?

Мысли снова вернулись ко внешности. Мне бы сейчас хотя бы половину моей косметички — сразу бы глаза нарисовала выразительнее, да брови чуть выщипала… Кстати, брови!

Я бросилась к своему узелку и платью, оставленным в уголке. С жадностью допила воду из фляжки, а потом нашла тканевые мешочки с хной и басмой. Всё-таки маскировка не помешает, кто знает, сколько ещё дней будем добираться до Москвы?

Ещё девчонками мы в общаге экспериментировали с этими красителями. Это сейчас любой заглянет в Интернет и скажет, какие цвета получаются, если красить волосы смесью хны и басмы. А мы ходили и сине-зелёными, и болотными, и медно-рыжими, пока кто-то не подсказал правильные пропорции. Надо смешать одну часть хны, две части басмы — и получишь темный цвет волос. Не иссиня-чёрный, и не ярко-красный, а каштановый, глубокий и ровный цвет.

Сейчас меня выдают только брови — волосы спрятаны под апостольником. Поэтому красить я буду только их. Любая женщина вам скажет, что брови могут сделать лицо совершенно неузнаваемым. Вот и я смешала в нужной пропорции щепотку хны, две щепотки басмы и капнула в смесь воды. Потом взяла травинку за неимением кисточки, и, разглядывая себя в гладкой поверхности ножа, нанесла состав на брови, чтобы скрыть их тёплый медовый оттенок. Тот, кто не имеет брови — да обретёт их!

Пока состав действовал, я наскоро обтёрлась и расчесала пальцами волосы. Была же на ярмарке, а расчёску купить не догадалась. Вот так всегда! Обтерлась выданной простыней, опять надела своё монашеское платье. В пятый раз пожалела, что тут нет стиральных машин… Да что такое, опять уныние мной овладело. Соскучилась по дому?

Настало время смывать краску. Сполоснула лицо тёплой водицей, посмотрела на себя в стальную поверхность — ну красота! Ещё пониже опущу апостольник и всё, на лице — одни брови. Красота! Теперь и мать родная не признает, которая в ссылке с отцом страдают, пока я тут по лесам бегаю…

Вышла из бани в настроении худшем, чем зашла. Что за чёрт? Должно же быть наоборот? Следом за мной прытко, не по возрасту, заскочил Феофил. Пора и ему хреновую повязку смыть, а то воняет не хуже протухшего холодильника.

Уселась на телегу и принялась жевать баранку с полоской сушёного мяса. Оно было солёным и перчёным так, что аж в носу защекотало. А сейчас пришла бы я домой, налила себе большую кружку кофе, достала бы нежнейший круассан из хрустящего пакета с наклейкой моей любимой пекарни, включила новый сериал… И тихо, под мерцание свечи с ароматом ванили, предалась бы созерцанию очередной любовной истории. Понимая, что в моей жизни уже ничего такого не будет…

К моменту, когда чистый и пахнущий ромашкой старец вышел из бани, я совсем пригорюнилась. Солёные слёзы капали на чёрную монашескую рясу, вбивая в неё едкую серую пыль. Нос покраснел и предательски хлюпал при каждом вдохе.

— Ну ты чего? — искренне огорчился он. — Пригорюнилась зачем? Всё же хорошо?

Я всхлипнула.

— Дом вспомнила… Холодильник, телевизор. Стиральную машинку. Мою уютную квартиру, любимую пекарню за углом. Ты не скучаешь по нашему времени?

— Скучаю, конечно, — помолчав, ответил Феофил. — Особенно по лекарствам. По обезболивающему. По книгам… Но зачем думать о том, чего нет?

— А ты никогда не пробовал вернуться?

— А как? Я даже не знаю, как сюда попал, — легкомысленно бросил старец. — А ты брось плакать! Или у тебя там кто-то из близких остался?

— Нет, — ещё тише произнесла я, ощутив такую грусть, которой ещё не было пять минут назад. — Я была совершенно одна. Никому не нужная, строгая училка, у которой пять стопок тетрадей на проверку каждый вечер и любимый сериал перед сном…

— Так чего ты грустишь? Чем тебе там было лучше, чем здесь? Здесь ты — молодая красотка, которой ещё нет и двадцати. Знатная, из хорошего рода, тебя сам царь выбрал. Ты ещё можешь стать счастливой!

Феофил вывел нашу лошадку с телегой на грунтовую дорогу, и мы уже миновали шумное торжище. День клонился к вечеру, и я сидела на телеге с подобранными под себя ногами и разговаривала со спиной старца. Ненадолго задумавшись над его словами, я наконец ответила:

— А что такое — быть счастливой?

Теперь уже замолчал Феофил.

— Для каждого счастье своё. Для меня — наслаждаться каждый день тем, что я живой. Что он прошёл без боли. Что я видел рассвет и слышал, как перед этим пел соловей. Радоваться, что меня согрело солнце, а кто-то добрый накормил вкусной едой. Счастье — оно в сердце, понимаешь?

— А если в сердце пусто? — проговорила я. — Я всегда думала, что счастье — это такое чувство, которое переполняет всё твоё существо, и ты его чувствуешь, и порхаешь, и есть кого любить!

— Вот ты и проговорилась — для тебя счастье, когда есть кого любить. А тебе есть?

Я помотала головой, а потом поняла, что он меня не видит.

— Нет, батюшка Феофил. Мне любить некого, и меня тоже никто не любит. Казалось бы — вот взять царя Михаила Фёдоровича. Любит ли он? Любил бы — не отпустил никуда. Носом землю бы рыл, но нашёл. А я всё стремлюсь-стремлюсь в это Кремль, а вдруг я там и правда никому не нужна?

— Ну так не стремись, — обернулся старец и поглядел на меня через левое плечо.

— И что тогда? Что мне делать? Зачем я здесь? — возмутилась я.

— А я почём знаю, зачем. Может, и надо тебе туда, к царю поближе, кто знает. Свергнешь его да Салтыков трон займёт, как в пророчествах. И не будет тогда никакой революции в семнадцатом году… А ты оглянись вокруг, Марьюшка. Может быть ты здесь за тем, чего сама не замечаешь? Плыла там в своей жизни, никому сама радость не дарила, и тебе никто не дарил. А тут жить наконец начнёшь!

— А что такое — жить? Есть? Спать? Работать? Что ещё в этой жизни-то есть? — уже всерьёз заплакала я. Правда не понимала, о чём он толкует.

— Да всё есть! Всё, до чего можешь дотянуться! Люди есть — хорошие, и не очень. Дело есть любимое, радость приносящее. Природа есть, матушка-Земля. Ты что-то делаешь — тебе делают в ответ. Может быть, одним словом, чью-то судьбу изменишь, — судя по голосую, владыко уже начинал сердиться.

— А нет здесь никаких людей, батюшка! Все, кого встречаю — уходят от меня. Была Дуняша — та в лесу сгинула. Был Елизар — тот сперва спас, а потом и вовсе предал, в монастырь уволок. Был Илья — да и он куда-то сбежал, вольная птица. Теперь вот ты рядом, а вокруг — враги.

— А Анфиса, которой ты помогла? А Степан-разбойник, который благодаря тебе нашёл занятие по душе на трактирной кухне?

— Это да… Но ведь они не любят меня. А я — их, — возразила я.

— Зато они тебе благодарны. Чем не цель для жизни? А те, кто тебя полюбят — они появятся, обязательно. Сколько ты тут? Месяц-полтора? — спросил Феофил.

— Наверное, я и сама уже счёт дням потеряла. Раз я тут очутилась в мае, а сейчас уже июль, то оно всё так — полтора месяца, — принялась я обдумывать этот вопрос.

— Ну так и не торопи Бога. Он идёт к тебе своими путями, а тебя ведёт по ему одному ведомым дорожкам. Если хочешь любви — она у тебя будет. Ты только верь.

В ответ на эти простые слова из моих глаз снова брызнули слёзы. Всё-таки не зря Феофил и в нашем мире был священником. Умеют они как-то так сказать — ласково, по-доброму, что легче становятся. Очень сложно, прожив жизнь без любви, поверить, что бывает по-другому. Вокруг только зависть, интриги, борьба за власть. Не выживет здесь любовь, не сможет. А вдруг полюблю конюха? Всю жизнь жить в деревне да навоз выгребать? А если за знатного выходить — то там уже только расчёт, и никакой любви…