Царская невеста. Я попала!

Ноги мелко дрожали от холода, а туловище била крупная дрожь. Посох свой я бросила тут же, в лодке, чтобы не оставлять своего запаха преследователям. Я не знала, сколько человек приехало с Елизаром, и есть ли у него собаки, но мы решили с Феофилом брать в расчёт наихудший вариант. Поэтому я так долго морозила ноги в воде — чтобы не оставить своего запаха и не задать псам направления моего побега.

План казался простым — гребу до условленного знака, потом бросаю лодку и выхожу на берег, чтобы потом по лесу пробираться к людям. К моменту, когда небо посерело, но до восхода солнца было ещё далеко, я нашла укромное место, отмеченное лоскутом выцветшей ткани, привязанным к ветке. Если не знать, что он здесь есть — никогда не догадаешься.

Здесь берег зарос кустами и к воде выходил удобный песчаный пляжик. Я легко спрятала лодку в зарослях, привязав к основанию куста, и выбралась на сушу. Руки нещадно ныли, а в желудке уже просыпался голод. Времени мне на завтрак не отводилось — надо было забраться как можно дальше от монастыря за самый короткий срок. Поэтому я перебралась за кустами в лес, а там осторожно полезла на раскидистый дуб.

Забравшись достаточно высоко, огляделась — нигде в пределах видимости я не заметила признаков человеческого жилья. Монастыря тоже видно не было, и это порадовало. Ну что ж, придётся быстро вспоминать навыки ориентирования в лесу, приобретенные в походах, и в той единственной поездке на Байкал с группой туристов-палаточников, которую я себе позволила сразу после окончания института. То есть более двадцати лет назад… Мда.

Спустившись с дуба, снова вернулась к реке и наполнила фляжку — её мне подарил старец, наказав беречь. С ней он и сам путешествовал весь тот год — с момента попадания в прошлое и до знакомства со мной. Заодно бросила в рот три орешка, после чего снова завязала узелок и закинула на спину. Взяла свой посох с лодки, мысленно попросила прощения у рыбака, который подвергся насильственной экспроприации, и пошла дальше в лес.

Феофил сообщил мне о неприметных знаках, что отмечали путь до монастырской пасеки. Их делали насечками на дереве в форме галочки, где-то на высоте человеческого роста. Я потратила полчаса, прежде чем увидела первый из таких знаков. И уже потом заметила еле приметную тропку, которая петляла между помеченными деревьями. Теперь предстояло самое сложное — идти незамеченной параллельно лесной дорожке. При первом же подозрительном звуке прятаться, падая в траву.

В первых рассветных лучах золотистого солнца лес казался тихим и пустым. Вовсю заливались соловьи — их трели звучали высоко над тропинкой, а я шла на два метра левее и собирала подолом платья и голыми голенями первую росу с травы. Было мокро и зябко, зато в башмаках почти не хлюпало — мои горячие ступни испарили всю влагу с кожаных стелек и дальше я шла с комфортом. Главное, чтобы не натёрло ноги.

Я полной грудью вдыхала сырой лесной воздух, когда внезапно увидела заросли земляники между светлыми стволами берёз. Чаща поредела, и на прогалинах виднелись веселые белые цветочки с жёлтыми серединками. Конец июня — самое время для клубники. Поэтому я осторожно приземлилась на колени и заглянула под резные изумрудные листочки. Немного засмущавшись, прятавшиеся от нескромного взгляда ягодки всё-таки показались мне из-под зелени, и я вскрикнула от радости.

Жадно обирая низкие земляничные кустики, я поражалась, насколько мелкие ягоды отличались от той лесной клубники, которую я собирала в подмосковных лесах. В отличие от ароматных бурых ягод, которые отрывались вместе с хвостиками и имели ярко выраженный кисло-сладкий вкус, эти были сахарными и крошечными. Их семечки торчали на поверхности земляники острыми пупырышками, а сама ягодка легко отделялась от плодоножки и падала в ладонь уже полностью готовой к употреблению.

Насытившись, я сделала глоток воды из фляжки и пошла бодрее. По пути увидела полынь — её бархатные светло-зелёные листики издавали одуряющий аромат. Я улыбнулась и сорвала пучок, прикрепив его к поясу, после чего ускорила шаг.

Все опасности ночи отступили, и теперь мне казалось, что я на прогулке в одном из подмосковных, так любимых мною, лесов. Где-то вдалеке стоят палатки и ещё не пробудился походный лагерь, а я проснулась раньше всех, чтобы найти первую землянику, и наслаждаюсь тишиной, которая принадлежит только мне одной.

Но, чуть не упустив следующий знак на дереве, я внутренне собралась. Первая часть побега ещё не завершилась, и мне предстояло найти укрытие, о котором поведал Феофил.

Я почти прошла пасеку, пока не поняла, что это именно она. Из своего времени я помнила, как выглядят улья. Это такие прямоугольные деревянные домики на ножках, внутри которых пчёлы строят свои соты, наполненные мёдом, на специальных деревянных рамках.

Здесь же пасека выглядела совсем по-другому. Высоко на деревьях располагались особым образом облагороженные искусственные дупла, имеющие ходы наружу для пчел, и деревянные рукотворные заслонки. Именно так выглядело бортничество — сложное слово, которое мои семиклашки упрямо забывали на контрольных работах.

Насколько я помню, на пасеке подготавливались несколько деревьев, где сперва выдалбливали, а потом чистили и обрабатывали дупла. Бортник — пасечник — лазил на высоту от пяти до десяти метров, чтобы добыть мёд. При себе он имел специальные ремни для подъема по стволу и подставки для ног, которые крепил на высоте веревками. Примерно такой же принцип применяли и электрики, обслуживающие столбы электропередач в середине двадцатого века.

Поэтому пасека не бросалась в глаза. В какой-то момент услышала гул, и подняв лицо вверх, увидела необычное устройство в дереве с рукотворной щелью и заслонкой, в которое залетали пчёлы. Приглядевшись, насчитала девятнадцать ульев. Однако, любят монашки мёд!

Я была на месте, и значит, предстояло воплотить в жизнь вторую часть плана. Феофил говорил, что пасечник добирается до своих угодий на лодке по реке — тем путём, которым прибыла я. После сбора мёда он сдаёт его в монастырь, получает плату и не возвращается до нового сезона. Начало и середина июля — время для сбора самых ранних сортов, и поэтому его не должно быть на пасеке ещё как минимум неделю. Поэтому я спокойно могу занять бортников домик.

Но у меня — свои корректировки. Меньше всего мне хотелось быть застигнутой врасплох каким-то мужиком в его служебной хижине. Поэтому я, обнаружив покосившийся шалаш из толстых ветвей и сосновых веток, отошла от него метров на сто и затаилась в зарослях малины. Было немного больно продираться сквозь острые шипа, зато в самой середине я обнаружила небольшую полянку, достаточную для того, чтобы на ней расположиться. Присев на мягкую траву с пожухлыми прошлогодними листьями, я выдохнула.

Ноги гудели, спина устала. Но важно сделать ещё одно дело, не откладывая. Я скинула свой самодельный рюкзак и достала нож, а потом и тряпицу, в которую завернула маленький уголёк. Потом высвободила апостольник, который завязала вокруг шеи на манер косынки, чтобы он не мешал. Теперь было важно вновь превратиться в монашку. Платье высвободила из-за пояса и опустила свободно ниспадать вдоль ног.

Потом взяла в руки уголек и посмотрелась в полированную поверхность ножа. За неимением лучшего зеркала приходится использовать то, что есть под рукой. Осторожно обвела угольком брови по самому центру, а потом пальцем осторожно растушевала по всей волосистой поверхности. Получилась — нет, не прынцесса — Королевна! Чёрные брови на моей светлой коже цвета топлёного молока получились уж слишком чужеродными. Я беспомощно посмотрела по сторонам и заметила две созревшие ягоды малины, висящие почти у земли. Сорвала одну, размяла в руках и осторожными движениями нанесла на скулы. Так, уже есть не просто два чёрных ярких пятна на лице. К ним добавилась ещё пара кругов — цвета фуксии. Перебор. Чёрт!

Я налила в ладонь немного воды и смыла щёки. Несколько капель пролилось на платье и на землю, и я заметила, что прямо под моими ногами образовалась рыжеватая глинистая лужица. Тогда в голове моментально созрела мысль. Я капнула еще воды на глину и потерла её пальцем до получения жидкой кашицы. А потом макнула в грязевую жижу кончик косы и побрызгала с неё глиной на нос и щёки. Получились натуральные шоколадные веснушки, что так активно рисовали себе девочки-подростки в моём времени специальными маркерами. Лицо сразу приобрело грязноватый оттенок, и моя здоровая кожа перестала выглядеть такой свежей и сияющей. Потом, в потоке вдохновения, я оставила прямо под скулой большое глиняное пятно — будто бы родимое. Сделала его пожирнее и поярче. Теперь с ножа на меня смотрело непонятное лицо с пятном, которое притягивало взгляд. Отлично! Лучший способ остаться неузнанной — привлечь внимание чем-то уродливым и ненормальным.

Теперь любой, кто меня увидит, будет пялиться на родимое пятно, со стыдом отворачиваться и стараться не смотреть мне в лицо. И даже не заметит янтарных глаз и медовых бровей. Апостольник я натянула на лоб так, чтобы не было видно линии роста волос, а косу скрутила в узел на затылке, чтобы она ненароком не выглянула из-под одеяния.

И последний штрих: я натёрла пучком полыни открытые участки рук и ног. Теперь собаки, если всё же возьмут мой след, собьются, потому что ненавидят запах полыни.

Всё. Теперь я — уродливая монашка, по которой сразу видно, почему она связала жизнь с Господом. Можно и поспать.

Глава 15. Лесная жительница

Бессонная ночь сказалась сразу, я провалилась в тревожные и полные опасности сон. Снилось, что меня догоняют стаи собак, потом они превращаются в людей, а во главе их — монахиня с безумными глазами и голосом Марфы. Ну что за демоническая женщина!

Я в страхе проснулась, вокруг было тихо. Никто не ломился за мной в заросли малинника, никакие собаки не рвали зубами мой облачённый в чёрное зад. Свет в лесу стал мягче и будто бы налился тёплым медовым оттенком. Мирно жужжали пчёлы, стрекотали кузнечики. Под чёрной рясой и плотным апостольником мне стало жарко — я почувствовала, как вспотел лоб под непривычным покрытием, и как солнце нагрело тёмную ткань. Сколько сейчас времени?

Все мои знания об определении времени на местности сводились к тому, что тень от дерева утром тянется на запад, вечером — на восток. А в полдень — укорачивается и на некоторое время исчезает. Значит, чем ближе к вечеру, тем длиннее тени ложатся на землю. Но тут, в малиннике, не было никаких теней. К тому же, жутко хотелось есть, пить и в туалет. Надо вставать и осторожно пробираться к избушке бортника — разведать обстановку.

Приподнявшись над зарослями, я прислушалась — ничего не нарушало тишины леса. Интересно, когда бортник лезет на дерево, как Винни-Пух из советского мультфильма, пчёлы начинают его атаковать? Как он одет при этом? Есть ли у него песенка-заговор для них?

Убедившись, что лишних звуков нет, я осторожно пробралась сквозь малинник и отряхнулась. Навестила ближайшие кусты — кажется, это был бересклет — и огляделась. Надо было сесть и поесть. У меня была краюха хлеба, которую надо было употребить в первую очередь, и при мысли о ней я сглотнула слюну. Ноги ныли, мышцы рук гудели. Вчерашняя вода смыла корочку с зарастающего шва на ноге и обнажила молодую розовую кожу на стыке. Больше можно не боятся заражения! Поэтому состояние моё было замечательное. Юной Марье любые невзгоды нипочём, потому что организм молодой и здоровый. Благодарю тебя, Господи, за это!

Я решила, что искать пенёк для завтрака — слишком утомительно, и присела прямо на мягкие хвойные иголки у ближайшей сосны. Лес оказался смешанный, я увидела тут и берёзы, и дубы, и клёны, и сосны. Иголки были тёплыми, хвоя прекрасно пахла. Я развернула свой узелок, достала хлеб и фляжку, остальное быстро завязала обратно, чтобы не соблазниться другой едой. Надо продержаться два дня на этом скудном пайке, поэтому придётся снова искать землянику и оборвать малину с тех кустов, что я видела. Правда, там висели в основном зелёные ягоды — все же в июне для них ещё рановато…

Когда краюха хлеба, показавшаяся слишком маленькой, была съедена, я встала, отряхнулась и прицепила пустую фляжку на пояс. Надо было набрать ещё. Чёрт, это лесное выживание — сплошные заботы. Набрать воды, найти еды, обеспечить укрытие. И это ещё даже ночь не наступила! Насколько проще было в нашем веке — разложила палатку, открыла консервы, сварила в котелке густую гречневую кашу с тушёнкой и луком… ммм…

Так, рассуждая сама с собой и переживая острый приступ ностальгии, я и дошла до бортникова домика. Он был пуст и заброшен. Внутри — глиняный пол, стены из тонких сосновых стволов, кое-как обтёсанных, и одно окошко, затянутое ветхой тряпицей. Избушка была размером с вагонное купе, сходство усиливали две лежанки по бокам, а между ними столик, прибитый на уровне пояса аккурат под окном. Ни запасов еды, ни дров, ни одеял тут не было. Видимо, бортник, когда приходил на промысел, всё притаскивал с собой.

Сейчас отсутствие вещей означало одно — сезон ещё не начался, и я могу провести ночь в этом домике сама. Поэтому я сразу повеселела и пошла искать речку, которая, по моим ощущениям, должна быть где-то недалеко. Вряд ли пчеловод будет на себе таскать мёд слишком далеко. Я бы на его месте протоптала тропинку к воде и сплавляла груз до монастыря оттуда.

Так и есть — почти сразу от избушки начиналась тропинка, которая привела меня к низкому берегу, заросшему высокой травой. Там лежал огромный камень — наверняка, чтобы привязывать лодку. Но следов самого судна не было.

Кстати, а для кого тогда был тот пляж, где я оставила отобранную у кого-то лодку? И что за знак? Явно ведь — монастырский…

Ладно, это я спрошу потом у Феофила, если свидимся. Набрав фляжку воды, я было потянулась умыть лицо и руки, но вовремя остановилась. Наводить «грязный макияж» снова не хотелось, как и натирать заново кожу полынью. Приходилось терпеть.

Когда я вернулась к домику, солнце уже застыло над горизонтом. Я быстро сделала для себя пометки — тут запад, а завтра оно взойдёт на востоке, вон там. Север прямо передо мной. А речушка, значит, течёт на юг. Это я куда-то дальше от Москвы убежала, значит, совсем в другую сторону. Ну ничего, всё было в рамках плана.

Когда сперва наступили сумерки, а потом через пару часов на землю опустилась ночь и снова стали видны низко висящие звёзды, уже изнывала от безделья. В моём мире я бы уже прочитала книгу на телефоне, посмотрела новую серию каких-нибудь «домохозяек», приготовила ужин. А тут время тянется невыносимо медленно, и занять себя нечем.

Я зашла в домик, затворила дверь. Всё надёжнее, чем под открытым небом спать — так хотя бы можно не бояться зверей да ползучих гадов. Улеглась на жёсткий топчан, сложила руки на груди. Чем себя занять до сна?

Обдумывать вновь ситуацию и пытаться вспомнить исторические события? Надоело, уже оскомину набило! Повторить план с Феофилом? Да ну его, останется только ждать! В итоге я начала напевать народные песни, которые помнила. «Только мы с конём…», «Буйный ветер веет, былинку колышет». Пела тихонько себе под нос, чтобы звук не разнёсся по лесу. Так и уснула.

***

Так прошло два дня. Однообразно, скучно, уныло. Ни тебе опасностей, ни приключений.

На третью ночь я, услышав непонятные звуки, встрепенулась. Ну, была не была. Сейчас я узнаю, насколько жизнеспособный план мы придумали.

Тихонечко вышла из избушки и затаилась в заранее выбранном местечке, в зарослях, которые сама уже “загустила” дополнительными ветками за эти изнуряющие дни.

Бодро шагая по тропинке и помогая себе посохом, к домику вышел Феофил. Я мысленно вознесла хвалу небу и выбежала ему навстречу. Светила полная Луна, деревья отбрасывали на полянку перед домиком яркие тени.

— Бог мой, что за страшилище! — воскликнул он, приглядевшись ко мне бесцветными глазами. Сейчас, в ночи, они выглядели пугающе светлыми и потусторонними.

Я кокетливо присела перед ним в реверансе и сказала:

— Я старалась, владыко, — и улыбнулась.

— Слава Господу, это ты! Голос хоть прежним остался, — вполне искренне выдохнул старец. — Пошли, времени в обрез.

Я подхватила свой узелок, вскинула на спину и поспешила за Феофилом. Мы пробирались по лесу под светом Луны и молчаливо сражались с упругими ветками, выпирающими из земли корневищами, и своими страхами. Какие-то мелкие зверьки шныряли в кустах, в верхушках деревьев ночные хищники жили своей жизнью. То тут, то там пронзительно кричали птицы. Я порадовалась, что ночевала в избушке, иначе поседела бы уже тут за это время. Мне очень хотелось расспросить Феофила о том, как всё прошло, но на ходу делать этого не стала. Вот остановимся, отдышимся, и тогда святой старик всё мне расскажет…

Часа через два мы вышли на неприметную дорогу. Немного вдали от неё, тоже в кустах, была привязана лошадь, впряжённая в телегу. Она тревожно прядала ушами и косилась на тёмные заросли. Феофил подошёл, потрепал её за гриву, погладил нос и дал большой сухарь. Я, видя такое расточительство, сглотнула. Орехи были давно съедены, вся земляника в радиусе пары километров от избушки уничтожена. Я ощутила, что зверски голодна.

— Отвязывай! — скомандовал Феофил, и, когда я непослушными пальцами распутала двойной узел на поводке от уздечки, вывел наш транспорт на дорогу. — Запрыгивай!

Я послушно вспрыгнула между двумя наклонными бортами и подползла к спине священника, который осторожно сел впереди, держа поводья. От него разило чем-то острым и потным.

— Фу, — непроизвольно сморщила я нос. — Святой отец, что за аромат?

— Это, Марьюшка, запах твоей заботы и спокойной спины. А, точнее, компресс из хреновой кашицы. Ну и кто бы говорил — от самой полынью разит, как от горькой доли.

Я прыгнула со смеху. Перед отъездом старца, чтобы наш побег не сорвался, следовало подлечить ему спину. Долго думала, что же может ему помочь. Сама я, когда продувало шею или поясницу, пользовалась настойкой Золотого Уса. Это растение, чьи побеги заливали медицинским спиртом, настаивали, а потом мазали больное место, укутывая его пуховым платком. Но есть ли здесь, в этом времени, Золотой Ус, я не знала. Нужно было лекарство, которое снимет воспаление. Подошёл бы имбирь или что-то ещё такое же ядрёное. И тогда я вспомнила про хрен. Он тоже жжётся, разогревает больное место и, по идее, должен обладать противовоспалительными свойствами. Значит, Феофил воспользовался советом и монашки сделали ему компресс. Вот почему он так резво шёл по тропинке!

— Так как всё прошло, святой отец? — не вытерпела я. — Не томите!

— С чего бы начать. Тревогу забила сестра Агния, когда пришла звать тебя трапезничать рано утром. Отправили за Елизаром, который расположился в деревне близь монастыря. Тот примчался со стрельцами и собаками, начали рыскать в твоей келье, нашли твой платок. Дали собакам, чтобы взяли след. Те и побежали за телегой сестры Иулиании, которая уехала рыбачить ещё засветло.

Я радостно закивала. Специально оставила, предварительно потерев им свою кожу. А другой платок Феофил заботливо зарыл в солому монастырской телеги, которая на рассвете готовилась уехать на промысел, за рыбой, в противоположную сторону.

— Так и умчались на север, к Москве. Куда б ты бросилась ещё? До заката их не было. Потом прибыли, переговорили с игуменьей и снова уехали. Мне потом сестра София проболталась по секрету, что он уехал в Москву, искать тебя на дорогах. Как мы и думали, они решили, что ты спряталась в телеге, потом перебралась через реку, чтобы сбить след, и поехали искать тебя там.

Я улыбнулась. Никто и не додумался догонять меня в противоположной стороне, как мы и загадывали.

— А на следующий день и я засобирался. Сказал, раз меня больше ничего не держит — рукописи я посмотрел, отдохнул, спину подлечил, пора и честь знать. Еду на Волгу, в Старицкий Успенский монастырь, молиться да трудиться над своей рукописью. Впрочем, таково и было моё намерение до твоего появления. Забрал свою лошадь, телегу, снарядился в путь да выехал рано утром. К ночи уж до тебя добрался. Погони никакой не было, всё тихо-мирно.

Я с удовлетворением вздохнула. Надо же, а я до последнего боялась, что план сорвётся. Слишком много неожиданностей меня поджидало в этом мире. То ногу чуть не обрубят, то по голове бьют, похищают. Даже пытать собирались! Может, Господь снова на моей стороне?

— Как мы теперь найдём дорогу в Москву? — поинтересовалась я.

Рассуждать да планировать легко за толстыми монастырскими стенами. А когда поживёшь в лесу дня три, попробуешь определять стороны света по солнцу, часы по теням на земле, сразу теряешься. Ни навигатора, ни простейшего компаса нет с собой. И вообще, чтобы пользоваться компасом, нужно знать, в какой стороне Москва.

— Тут рядом большое торжище. Всё лето там ярмарки — люди свозят скотину, птицу, дерево, пеньку, прошлогодний мёд, мясо, овощи и всякое такое для торговли. Там можно и дорогу выяснить, и затеряться в толпе. Ещё прикупить еду и одежду.

Дальше мы шли вдвоём, как Божьи люди-паломники, двигались прямо в Москву. Проникнем за стены Кремля, используя духовный сан Феофила, а там уже сориентируемся по обстановке.

В желудке забурлило, и Феофил это услышал. Повернулся, бросил на меня взгляд, поморщился.

— Хорошо ты себя изуродовала, Марьюшка, — усмехнулся вслух. — Поройся в соломе, там в узелке сыр, хлеб, простокваша в крынке. А то, гляди, и меня съешь по дороге.

Я отползла к середине телеги, нащупала мешок, развязала и впилась зубами в первый же попавшийся кусок — это оказался ломоть сыра. Потом нащупала хлеб, отломила. Слюноотделение усилилось. Тёплая простокваша оказалась восхитительной на вкус — после сырой речной воды её кислинка освежала и убирала неприятный запах во рту. Я насладилась едой, прибрала всё в узелок и прикорнула на соломе.

— Отец Феофил, я посплю? — сонно пробормотала я. Сказывался стресс и сбитый режим в лесу.

— Спи, днём и я отосплюсь, — отозвался он. — Ты всё равно ничем помочь сейчас не сможешь.

С чистой совестью я закрыла глаза, отдаваясь во власть иллюзии безопасности. Всё же Феофил выполнил свою часть плана, не подвёл. Значит, как минимум до Кремля мы с ним — союзники. А там разберёмся.

***

Когда открыла глаза, солнце уже стремилось к зениту. Тени у деревьев почти пропали, стало жарко. Чёрное монашеское платье отлично притягивало обжигающие лучи, и я, под скрип и подпрыгиванье колёс, почувствовала себя как будто в поезде «Москва-Анапа». Проснулась в поту и снова голодная.

Прямая спина Феофил мягко возвышалась впереди, он что-то тянул на церковном — то ли гимн, то ли какой-то псалом. Услышав мои движения, оглянулся.

— Проснулась, девонька?

— Угу, — промычала я, пока поправляла апостольник, отряхивала налипшую солому и усаживалась поудобнее. Тело нестерпимо чесалось — страсть как хотелось помыться. Уже и полынный дух не нужен, ещё и пропотела несколько раз. В баньку бы…

— Уже въезжаем на торжище. Ты бы умылась — на лице твоём грязь размазана, уже совсем тебя не красит, — дружелюбно посоветовал он.

— А ежели узнают? — встрепенулась я.

— Да не смогут! — успокоил Феофил. — Монашек обычно не разглядывают. Ты держи очи долу, не вскидывай горделиво. Голову наклоняй. Никто и не признает. Да и кто нас тут будет с тобой искать?

Я вылила немного воды из фляжки в руку, с наслаждением умыла лицо, смыв сажу и глину. Потом снова сполоснула и обтёрла руки, чтобы хоть на время смыть полынный дух. И вовремя.

Лесная дорога упёрлась в большой перекрёсток, на котором уже сидели несколько мужиков у разожжённого костерка, обедали. Над поляной гулял умопомрачительный запах похлёбки и сала с чесноком — его я ни с чем не спутаю. Феофил тоже дёрнул затылком — учуял запах домашней еды.

— Не дрейфь, Марья, мы на торжище ещё и не таких вкусностей поедим! — приободрил он меня и свернул налево, на большую дорогу, накатанную колёсами сотен телег и тысячами копыт.

Движение было активное. Что навстречу нам, что перед нами тащились десятки возов. Во все стороны ехали загруженными — кто-то продал свой товар и закупил нужное для дома. Кто-то ехал пустым за покупками, чтобы на обратной дороге вместить всё приобретённое.

Мужики в серых рубахах, подпоясанные кушаками, верёвками, тонкими плетёными ремешками. По летнему времени «безголовые» — сняли шапки, утирают ими лицо и шею. Кто-то надевает вновь, кто-кладёт рядом на телегу. Рядом с ними, в соломе так же, как я, сидят крестьянки в длинных сарафанах. Кто в жёлтом, кто в голубом, а кто — в красном. Рубашки богато расшиты по вороту и рукавам. Ярко-красные вышивки на светлых сорочках выглядят ярко, привлекают внимание. Видно, что надевают «в люди» самое лучшее, нарядное.

У девиц волосы гладко зачёсаны, косы заплетены и украшены накосниками. На лбу — повязки разной ширины, с обилием украшений, вышивки, плетениями из цветных нитей. Кто победнее — пришивает над ушами по паре монеток. Кто побогаче — расшивают ткань бусинами, свешивают нитки с украшениями на лоб, на виски и за ушами. «Очелье!» — вспомнила я название таких повязок.