Царская невеста. Я попала!

— Нехорошо это, государыня, — тихо сказал он. — Девицу я погубил, в царицы ей теперь ход заказан. Но всё ж не просто ребёнок у неё во чреве — родная кровь. Мой род, мой наследник. Я не возьму грех на душу, не отдам его на погибель. Ну, а мать запрём в тереме, пусть коротает свои годы да сына воспитывает. Не помеха она теперь. А будет воду мутить — так в монастырь, дорога известна.

Я застыла и внимательно вслушивалась в их разговор. Намеренно погубил? В царицы ход заказан? А если бы никакого ребёнка не было бы, то — в расход меня, неверную? В этом был план?

— Но жениться-то зачем? Ребёнка забрал, да вся недолга, — не унималась инокиня Марфа. — Обузу себе создал.

— Ежели сын будет, нужно, чтоб законный был. Захочу жениться вновь, сошлю эту в монастырь. Она тебе, Марфа Ивановна, больше не помеха. А дальше я сам решу.

Марфа молчала. Потом тяжело кивнула.

— Решил поиграться — играйся, только кабы не пожалеть потом. Дурная кровь, она завсегда свою силу покажет. Да и родню её не забудь — станут твоими сватами, снова змеиную голову подымут…

— Я сам решу, что с ними делать, — бросил он, развернувшись к двери. У самих створок повернулся, смерил меня с головы до пят и добавил: — А эту к свадьбе готовь. Завтра обвенчаемся, и уедет с глаз твоих. Охрану добавь — хитра, стерва, кабы не сбежала.

Хлопнула дверь, братья Салтыковы вышли. Остались только мы с Марфой.

Я плакала, не скрывая слёзы. Мне было невыносимо жаль себя — я снова оказалась во власти мужчины, который шёл по головам и ничем не гнушался. Низкий, подлый человек. Это кем надо быть, чтобы совратить невесту собственного племянника, а потом жениться на ней?! И опять всё та же угроза — что не по нраву, так сразу в монастырь.

— Скажите, что я вам сделала? — повернула я заплаканное лицо к Марфе. — За что со мной так?

— Не пара ты моему сыну, — сурово отрезала инокиня и принялась разжигать свечи по палате, переходя от окна к окну, от канделябра к подсвечникам. — Глупая и царству только навредишь. А любовь свою детскую он забудет. Уже, наверное, забыл, представляя, как ты с его дядькой грешила да по углам кувыркалась.

— Так вы его намеренно ко мне подослали? — задала давно вертящийся на языке вопрос.

— Нет, сам вызвался. Сказал, что видел, как ты на него смотришь. У, неверная! Такую шалаву на трон посадишь — она полцарства прогуляет! — зло сверкнула на меня глазами несостоявшаяся свекровь. — И родня твоя ушлая. Думала, я не узнаю, как вы сговорились после свадьбы меня в монастырь отправить? Не бывать тому!

— Зачем вам в монастырь, вы же, итак, уже инокиня? — изумилась я.

— Ты совсем дура или притворяешься?

Я оставила этот выпад без ответа. Скорее всего, совсем дура. Но прояснить для себя весь расклад было жизненно необходимо.

— Отец твой да дядька на попойке хвастались, что ты после свадьбы царю в уши петь будешь, что негоже матери, постриженной в монахини, в делах государевых участвовать. Пусть вон монастырём заправляет, отправить её игуменьей подальше от Москвы да самим всё решать. Скажешь, не знала?

— Нет, — ответила я твёрдо. И не соврала, потому что я — точно не знала. А вот что там хотела сама Марья — то мне неведомо.

— Ну тогда ты ещё глупее, чем я думала. Значит, тебя свои же и хотели попользовать вслепую. Но Мишенька первым успел. Только на это и годишься.

Она круто повернулась, а я только сейчас заметила, как опасно блестят её глаза. Неужели слёзы? В её глазах совершенно точно стояла влага, и она, приблизившись ко мне, дохнула на меня ладаном:

— Не ты первая, не ты последняя, кого поймали на женской слабости. Всем заправляют мужчины, и если ты ещё им и поддашься — так получай, что заслужила. Замыслишь что дурное против царя — вмиг узнаю, а у меня рука верная.

Прошипела так и вышла в коридор — кликнуть девок. Хлопнула в ладоши, привлекая внимание:

— Бегите в кухню, в баню — пусть готовят поздний ужин да свадебный пир человек на двадцать, топят парную. Будем готовить невесту. В домовой церкви пусть соберут всё для венчания. С утра — свадьба, а после неё в путь. Пошлите к Салтыковым на двор, пусть готовят дальний поезд в волжскую вотчину.

— Теперь, девонька, ты и моя родня, хоть и не так, как задумала. Поэтому, пока дурить не начнёшь, не трону, не бойся, — промолвила ненавистная инокиня. — Есть хочешь?

Я кивнула, потому что при упоминании о пире голод, который забылся в событиях этой ночи, вновь дал о себе знать. Я была готова съесть слона, и одновременно снова ощутила изматывающую муть. Так тебе и надо, глупая Марья…

Я забралась на постель с ногами и в прямом смысле слова начала оплакивать свою судьбу. Сердце ныло и болело. Ещё никогда я не чувствовала его так часто и так много, как здесь, в дремучем семнадцатом веке. Кое-что не меняется со временем — мужская подлость и коварство по-прежнему могут меня смертельно ранить.

Больше всего на свете мне хотелось умереть. Ещё не открывая глаз, я пыталась справиться с нахлынувшей паникой и стыдом. Я, безукоризненно честная и всегда держащая себя в руках женщина, оказалась в теле порочной девки, которая не смогла воспротивиться чарам какого-то боярина, когда впереди её ждал поистине большой куш — царская корона и положение первой леди огромной страны.

Как она могла? Я чувствовала предательство Марьи так остро, будто бы это я была рогоносным царём. Да и Салтыков хорош! Он же самоубийца! Так открыто признаться царю в том, что обскакал его на брачном ложе, и при этом остаться в живых? Как такое возможно?

Неужели родственные узы значат здесь больше, чем предательство? Чем измена, грех, закон? Вот и Салтыков решил меня замуж взять из-за ребенка вместо того, чтобы казнить втихую и обо всём забыть. Зачем ему так рисковать?

Или… царь настолько беспомощен, что совсем не принимает самостоятельных решений, во всём полагаясь на матушку? Разве так бывает?

Голова гудела, пока в покоях суетились люди. Кто-то рылся в сундуках и доставал расшитые золотом, мехом и драгоценными камнями наряды, кто-то, наоборот, запаковывал вещи в дорожные, окованные железом сундуки размером поменьше.

Мне принесли еду: расстегай с мясом, невысокий кувшин с киселём, нарезанное тонкими кусками мясо с чесноком, яблоко, ломтики сыра и чашку со сметаной. Я накинулась на еду и ела, пока не кончилось всё, что лежало на подносе. Сил прибавилось.

Оглядев всё происходящее опухшими от слёз глазами, я выпрямилась. Тут же подошла Марфа и скомандовала:

— В баню!

И меня повели широкими тёмными коридорами куда-то вперёд, потом вниз по лестнице, потом мы прошли еще с десяток поворотов, и дальше я уже потеряла им счёт и сбилась с пути. Ночной дворец пугал, в углах притаились тени. Моментами я шла и думала, а не ведут ли меня на казнь под прикрытием бани? Что мешает врагам потихоньку меня удавить, а потом объявить, что угорела в парной?

Но сил бояться и сопротивляться уже не было. Я решила положиться на свою судьбу. Что будет, то будет. В конце концов, попала я сюда тоже не по своей воле, значит, кто-то всё время решает что-то за меня. Тогда какой смысл дрыгаться? Если мне суждено умереть, значит, где-то наверху сидит очень злой сценарист, который опять где-то ошибся и теперь решил избавиться от надоедливой героини. Значит, так тому и быть.

В парной уже толпились сонные девки и женщины постарше. Они были голыми и их тела мокро блестели в свете десятка свечей. Вкусно пахло какой-то травой, от нагретых камней шёл пар. Меня уложили на полок и две пары рук начали разминать мои ноги и руки. На пятки положили мокрую ткань, а потом начали их скоблить и оттирать. Кто-то подстригал ногти, кто-то массировал шею. При этом все они тянули какую-то заунывную свадебную песню, которая очень хорошо подходила к происходящему.

Моё израненное сердце ныло, в животе по-прежнему сплетался тревожный клубок змей. Когда подняли и начали натирать кожу крупной солью, я впервые взглянула на своё тело по-новому. Действительно, грудь стала полнее, а на вершинах образовались какие-то бугорки по всей ареоле. Я такого никогда не видела ранее, поэтому осторожно потрогала пальцами и покрутила. Что это?

— Не трожь, девонька, — внезапно сказала дородная голая тётушка, которая усердно натирала солью живот. — Это так бывает у тех, кто в тяжести. Потом со временем проходит. Но лучше не прикасаться…

И тут я поняла, по каким признакам мою беременность сумели вычислить и лекарь, и повитуха. А я сама оставалась в неведении. Это же надо, прожила сорок лет, а сама догадаться не смогла! Не слышу своё тело, не чувствую. Отсюда и беда пришла…

Меня продолжали обмывать, хлестать вениками, мыть и массировать голову. Потом, когда в последний раз ополоснули, то натёрли душистым маслом и завернули в тёплый сухой кусок ткани, и я ощутила, будто заново родилась. Глаза слипались, хотелось спать.

Накинув на меня плотный парчовый халат с каким-то серым мехом, покрыв распаренную голову тонким покрывалом, проводили в покои и уложили спать на перину. До свадьбы оставалось несколько часов.

Глава 21. Старые знакомцы

Проснулась от того, что в мою опочивальню толпой ввалились вчерашние девки и бабы постарше с песнями и яствами. Низкий стол у окна уставили кубками и кувшинами, подносами с кучей еды. Едва поводя носом, я учуяла распаренную гречку и мою любимую вареную курицу. Вот ничего не могу с собой поделать: дома иногда покупала себе целую деревенскую тушку, варила и ела. И сейчас рот мгновенно наполнился слюной, что заставило резво встать. Тут же закружилась голова, и я вынуждена была присесть на кровать и закрыть глаза, ожидая, пока пройдёт дурнота. Предстояло теперь учитывать своё состояние и не бегать без нужды, как раньше.

Прислужницы тут же подошли, помогли подняться, подвели к столу. Усадили меня, не замолкая ни на секунду, и принялись ухаживать. Передо мной появилась медная тарелка с высокими бортами, наполненная ароматной кашей, в которой уже плавился жёлтый кусочек сливочного масла. Тут же лежали две варёные куриные голени — самая вкусная часть тушки. В кубок налили молока, рядом поставили поднос с ломтями хлеба, кругляшами баранок, сладкими коврижками, политыми мёдом. Два круглых красных яблока завершали натюрморт. Также на столе красовались кувшины с киселем, пузатый дымящийся самовар и большая кадка с водой, этим то и дело угощались все находящиеся в покоях.

Плотно позавтракав, я повеселела. Теперь от меня уже ничего не зависело — судьба моя решилась ещё вчера, и не самым худшим образом. Сейчас же мне предстояло стать главной героиней боярской свадьбы, и я решила запоминать всё, как есть. Правда, плохо получалось различать слова свадебных песен — много старинных и непонятных фраз звучали переливчатым фоном, не позволяя проникнуть в суть.

После еды меня усадили на лавку у окна и две замужние бабы принялись расплетать мою косу. Я сообразила, что это обряд посвящения молодой невесты в замужнюю женщину. У девиц волосы убирались в одну косу и украшались лентами, бусами, накосниками. А у замужних — другие головные уборы. Волосы заплетались в две косы и прятались под повойник — а позже под платок. Вот и сейчас, расчесав чистые волнистые волосы, бабы принялись заплетать мне две косы. Такие же плели мои ученицы — раскинув по плечам, украшали заколками или бантами.

Когда косы были заплетены, из них на голове сложили круг наподобие короны. А потом плотно укрыли платком, убрав от посторонних глаз и ключицы, и шею, и боковые части щёк. Белый тонкий платок из шелковой ткани приятно холодил кожу. Сверху набросили невесомое газовое покрывало, по краям расшитое жемчужными бусинами. Закрепили на макушке и велели подняться. Последним штрихом стала вышитая драгоценными камнями повязка, которую положили на лоб поверх накидки и тоже прикрепили к голове.

Распустили шнурок, скрепляющий сверху на плечах нижнюю сорочку, и она упала к моим ногам. Я переступила через белую лужицу ткани и оказалась полностью обнажённой. По коже тут же побежали мурашки. Но две нарядные девки уже подносили новую полотняную сорочку, которую тоже надели через ноги. Потом осторожно, через голову, опустили сарафан. Пышный, с объемными складками до полу и тонкими лямками, перекрещивающимися на спине. Сверху накинули расшитую золотой нитью душегрею с богато украшенным поясом и складками на спине. В свадебном наряде, который был бело-золотистого цвета, было просторно, тепло и очень удобно. Ткань заставляла замедлиться, поворачиваться плавнее, двигаться неспешно и величаво. В таком наряде хотелось вздёрнуть выше подбородок и выпрямить спину.

Под заливистые жалобные песни, в которых пелось о том, как жених невесту дожидается, а её выводят к нему под белы рученьки, повели и меня в домовую церковь. Кроме сенных девок да пяти замужних баб, к процессии никто не присоединился. Только дюжие стрельцы, стоящие у дверей, стреляли глазами да цепко охраняли каждое моё движение, готовые пресечь любой побег.

Но я не планировала ничего подобного, полностью отдавшись в руки судьбе. Ничего другого, увы, не оставалось.

У низкого сводчатого прохода, ведущего в церковь, я встретила двух царских окольничих — братьев Салтыковых. Борис Михайлович держался в стороне, почтительно поддерживая свою тётушку инокиню Марфу под руку, а мой жених — Михаил Михайлович в красном кафтане с золотой вышивкой, с круглыми золотыми пуговицами, с меховой оторочкой по краям воротника и манжет, шагнул навстречу. Длинный подол прикрывал бордовые кожаные сапоги с расшитыми голенищами. Подобранный кожаным поясом, он казался стройным и красивым. На каштановых волосах головного убора не было, и они пышными волнами спадали на плечи. На меня он не глядел.

Со стороны жениха, кроме брата и тётушки, никого больше не было. Преступную свадьбу не почтил своим присутствием ни сам царь, ни его приближённые. Борис Салтыков стукнул кулаком в закрытые двери, и спустя пару мгновений они распахнулись. Михаил Михайлович подал мне руку, на которую я, мгновение подумав, оперлась, и мы вошли внутрь.

Под сводчатым потолком домовой церкви горели сотни свечей. Их пламя отражалось от золотых окладов икон, высоких подставок и сияющих ликов святых, пахло свечным воском и ладаном. На хоре три бабы пели какую-то знакомую мелодию. Я, как человек, воспитанный в атеизме, не знала ни церковных канонов, ни содержания служб, ни слов молитв и псалмов. Но всё происходящее отдавалось в сердце какой-то древней болью и любовью одновременно. Сами звуки, интонации, атмосфера казалась исконно родной, идущей из глубины души, и хорошо забытой моей душой, поселившейся в теле учительницы в двадцатом веке.

Наши правые руки соединили белым шёлковым платком, прочитали молитвы и провели к аналою, где указали встать ногами на расшитый рушник, расстеленный на полу. Потом священник спросил, добровольно ли мы вступаем в брак, и на моих глазах выступили слёзы. Согласна ли я?

Допустив заминку, я всё же твёрдо ответила «Да». Брак был всё же предпочтительнее смерти. Страх снова связал внутренности в тугой узел.

Нам вручили по зажжённой свече, и батюшка в богатых золотых одеждах начал службу. Мы молились, крестились двумя пальцами, и я повторяла всё за своим женихом, стараясь не отстать. Над нами читали молитвы, а потом батюшка повёл нас с Михаилом вокруг алтаря, повторяя древние слова свадебного обряда.

Потом нам поднесли два простых гладких кольца, блестевших на бархатной подушечке. Мы обменялись ими, после чего на головы водрузили венцы и продолжили молитвы. В самом конце поднесли золотой кубок с вином, и мы с женихом по очереди пригубили из него. Нас благословили, и все потянулись на выход из церкви.

И что теперь? Я вопросительно посмотрела на своего новоиспечённого мужа, но тот по-прежнему не удостоил меня даже взглядом. Он смотрел на свою тётушку, которая с мрачным взглядом подошла, троекратно облобызала его, затем, слегка помявшись, протянула ко мне руки и сказала:

— Ну что ж, поздравляю и тебя, племянница. Добро пожаловать в семью, — и тоже троекратно расцеловала. — А тебе, Миша, нужно с женой уехать. Пока царь серчает, не попадайся ему на глаза. Как остынет — Боря даст знать, вернёшься. Поезжай, уладь покуда свои дела да дождись рождения наследника. Нужно переждать бурю.

Хм, бурю, — мысленно посмеялась я. Какую? Которую ты же и подняла? Да и вопрос, что там на самом деле испытывает царственный сын, который во всём слушается свою матушку.

Михаил молча поклонился, потом развернулся и пошёл прочь. Я осталась стоять, не понимая, что мне делать. Возвращаться в покои? Идти за мужем?

— Пир свадебный в усадьбе устроите, как вернётесь. Весточку твоей свекрови я послала. А ты пока иди, собирай вещи, уедете сегодня же.

Я молча кивнула, и тут же ко мне подскочила одна из баб, что снаряжали меня в церковь, и повела по коридорам в комнату, второй раз за последние пару месяцев уезжать в ссылку. Моя судьба определённо закольцевалась и стала похожа на замкнутый круг. Какая она будет — замужняя жизнь?

***

Возок, в котором ехала я и две прислужницы из дома Салтыковых — Аксинья да Параска — был не в пример комфортнее прошлого. На доски, служащие скамейками, были постелены мягкие тюфяки, а сверху кинуты восточные войлочные ковры с цветными узорами. Они добавляли комфорта и уюта тесному возку. Я уселась поперёк хода, вытянув ноги и оперев усталую спину о боковую стенку повозки. Девицы тихо о чём-то переговаривались, склонив головы над вышивкой. Что они там видят в полутёмном пространстве размером с клетушку, мне было непонятно. Да и на ухабах я подпрыгивала так, что уже давно бы выколола себе иголкой глаз. Эти же что-то умудрялись вышивать, и коротали время намного лучше меня.

Я же погрузилась в воспоминания о своей жизни до попадания сюда. Она была, с одной стороны, скучна и однообразна, а с другой — комфортна и предсказуема. Сейчас же я каждый день испытываю целый спектр эмоций, от ненависти до любви, но хочу ли я этого? Это определённо были те самые перемены, которые я ожидала от жизни и которые призывала, но не в той упаковке. Как будто мне вместо вкусного торта из любимой кондитерской прислали муку, яйца, масло, сахар и шоколад, предоставив готовить для себя самой.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы, наконец, остановились. Дверка распахнулась, и один из охранников моего мужа подал мне руку. Я осторожно вылезла, опираясь на хлипкие раскладные ступеньки, и не сдержала стона, разминая затёкшую поясницу. Местность определённо была мне знакома.

Трактир выглядел оживлённым: у коновязи толпились около десятка лошадей, которым мальчишки подносили вёдра с водой. На другой стороне, за изгородью, сгрудились три-четыре гружёных телеги, возле которых рубил дрова парнишка лет пятнадцати. Из раскрытых дверей то и дело выходили люди: запылённые гонцы в форменной одежде, зажиточные крестьяне в добротных сапогах, неспешные пузатые купцы. У кого-то из них в руках были одинаковые корзинки, накрытые льняной салфеткой.

Ко мне подошёл муж и сказал, глядя сверху вниз:

— На ночь остановимся здесь, у твоей знакомицы. Я распоряжусь, чтобы нам выделили комнату и накрыли ужин. Задумаешь сбежать — поймаю, и тогда пощады не жди. Ты теперь боярыня, веди себя как положено.

Я стыдливо опустила голову, а в груди клокотала ярость. Какого чёрта он меня отчитывает? Сам-то тоже хорош, набедокурил и домой сбежал, к мамочке. Тоже мне, пресвятой Михаил!

Но я так была рада скорой встрече с Анфисой, что проглотила это оскорбление и поспешила вслед за ним в трактир. Тёплый летний вечер принёс облегчение после дневной жары, лицо обдувал прохладный ветерок. Пахло свежескошенной травой и близким птичником, откуда доносились кудахтанья и крики гусей. Да и дышалось здесь легче, чем в чопорном Кремле. Как там Марфа ещё не задохнулась? Ей бы на природу, в лесной монастырь, на волю вольную… Подумала так и улыбнулась. Никому не позволю портить себе настроение!

В просторном зале трактира стало ещё светлее. Помыли окна? Или повесили светлые занавески? «Шведский стол» стал ещё больше, а ассортимент блюд на нём увеличился. Помимо пирогов, пирожков, караваев, самовара и кувшинов с напитками тут теперь красовались и яблоки с грушами, и сладкие рулеты с орехами, плошки со спелой малиной. На другом конце лежали куски с копчёной рыбой, стопка блинов, сушёные яблоки и абрикосы, и даже пастила — коричневые трубочки моего любимого лакомства я узнаю где угодно!

У прилавка, за которым орудовал Иван, стояли корзины, накрытые чисто тканью — именно их выносили из дверей посетители. Готовые обеды в дорогу? Тут же — маленькие бумажные свёртки. Это, наверное, перекус подешевле. Ай да Анфиса, ай да умница! Всё запомнила, всё внедрила!

Иван при виде высоких гостей крикнул что-то в приоткрытую дверь кухни, и оттуда вышла сама Анфиса. Всё такая же маленькая, юркая, с умными карими глазами и длинной русой косой. Недолго ей девкой куковать с таким-то налаженным бизнесом и приданым!

Она поклонилась моему мужу, стараясь не глядеть на меня. Узнала! Тот распорядился отвести нам комнаты, а туда подать ужин. Своим же людям велел располагаться на конюшне да охранять телеги с добром. Наш “поезд”, помимо моего возка, состоял из четырёх доверху гружёных телег и десятерых всадников, включая боярина Салтыкова.

Анфиса попросила мужчин присесть в зале, а меня позвала выбрать комнату. Михаил кивнул, разрешая отлучиться, и я поспешила за хозяйкой в коридор. Там мы радостно обнялись, и она поздравила меня с браком.

— Не знала я, какую высокую гостью привечаю, — улыбнулась она. — Твой муж — очень влиятельный человек. А я тоже обручена!

И Анфиса радостно потупила глаза, будто бы стыдясь этой новости. При этом показала мне обручальное кольцо на левой руке — тонкая полоска серебристого металла, сверкнувшая на таком же тонком пальчике.

— Илья? — догадалась я. — Неужто забросил свои разбойничьи дела?

— Да, он мне поклялся больше не уходить в тати, — улыбнулась Анфиса. А я подумала о том, что ей явно полегчало от того, что я теперь замужняя женщина и не могу претендовать на её драгоценного Илью.

— А он здесь? — спросила я, не веря в свою удачу.

— Здесь, заправляет всем на конюшне, — радостно кивнула Анфиса. — Только нельзя вам увидеться, твой муж если узнает, то головы нам не сносить!

— Затопите мне баньку, а он пусть воды носит. Где-нибудь там мы и успеем перемолвиться словечком, — предложила я.

— Хорошо! — кивнула она. — Но если не получится — не обессудь. Нам своя голова дороже.

Разговаривая так, мы поднялись на второй этаж, и Анфиса распахнула дверь моей прежней комнаты.

— Они все одинаковые, лучше у нас не бывает. Тут изволите почивать?

Я кивнула.

— А мой муж… распорядился всего одну комнату подготовить?

— Да, — растерялась Анфиса. — А как же иначе?

Я вздохнула и покачала головой:

— Да, ты права, иначе никак…

Я вошла в комнату, огляделась, открыла окно. Сразу за оградой шумел лес, а внизу, во дворе, по раскиданной соломе разгуливал петух, гоняя кур. То и дело сновали крестьяне, выполняя разную работу. Кто-то шёл с ведром, кто-то — с вилами за сеном.

В комнату вошёл Михаил, я обернулась на него посмотреть и тут же отвернулась к окну. Обида наполняла моё сердце. За то, что не смотрит на меня, обливает презрением. Вообще-то я не одна заделала себе ребёнка! Даже если Марья сглупила, она виновата не больше его! А этот надменный засранец только и знает, что нос задирать.

Он ходил по комнате, судя по звукам, и в это время внесли подносы с едой. Я уловила запах горячих щей, свежевыпеченного хлеба, кислый аромат сметаны. Или простокваши? Так вдруг захотелось чего-то кислого, аж на языке разлилась горечь. Я уже знала, что это предвестник подступающей тошноты, поэтому резво обернулась и попросила удаляющуюся Анфису:

— Принеси мне огурцов солёных… пожалуйста, — добавила совсем тихо. Как положено разговаривать боярыне? Повелительно, или всё же вежливость никто не отменял? Да ну их к чёрту, я буду самой собой. От волшебных слов язык не отвалится.

Когда мне принесли целую миску холодных, хрустящих, восхитительно кисленьких бочковых огурцов, мой рот тут же наполнился слюной. На вкус они оказались с остринкой, и таких вкусных огурчиков я никогда не ела.

Михаил в это время уже погрузил ложку в щи и хлебал их, не поднимая глаз. Проглотив кусок сочного огурца, я всё же сказала ему:

— Приятной трапезы!

Тот кивнул и ответил:

— И тебе тоже!

После огурца я умяла и тарелку щей со сметаной, и ароматный кусок хлеба, и пару ломтей холодной варёной говядины. Всё остальное — пирог с малиной, медовые яблочки и пастилу я оставила на подносе. Не в силах больше проглотить ни кусочка, отставила плошку с огурцами наутро. На всякий случай.

— Дозволь мне распорядиться насчёт бани, — осмелилась попросить я, когда Михаил доел. Всем известно, что сытый мужчина во сто крат добрее голодного. — Пыль да пот с дороги смыть.