Царская невеста. Я попала!

Я по-прежнему не поднимала на него глаз, чтобы он не заметил ярость, притаившуюся на дне. Если внешне я смирилась, то внутренне — нет.

— Я распоряжусь, — коротко бросил он и вышел. — Пойду прослежу, как лошадей разместили. После бани ложись спать, не жди меня.

Ха! Да кто б тебя ждал ещё! Можешь ночевать на сеновале, мне же лучше, — подумала я и вовремя прикусила язык, кивнула, и он быстро вышел вон.

Я же разлеглась на кровати, с удовольствием вытягивая ноги и предвкушая встречу с Ильей. Надо будет рассказать ему про Феофила, потому что все мы здесь в одной лодке. И не заметила, как задремала.

Глава 22. Вотчина

Анфиса осторожно тронула меня за плечо, и я моментально проснулась. В руках у неё была стопка чистых простынь, пучок трав и маленький кусочек мыла. В комнате уже потемнело, но свечи ещё не зажигали.

Я осторожно спустилась по крутой лестнице вслед за хозяйкой и прошла сквозь притихший двор к бане. На оконце светила одинокая свеча, из трубы на крыше валил дым. Сразу за баней слышались удары топора — кто-то рубил чурбаки на поленья, видимо, на растопку.

— Девок тебе в услужение дать не могу, а твоих звать не буду. Справишься сама, боярыня? — осведомилась Анфиса.

Я кивнула, и мы вошли в баньку. Изнутри был засов, и хозяйка предупредила, чтобы я закрылась, когда она уйдёт. А потом шепнула на ушко:

— За баней Илья колет дрова. Приоткрой окошко под крышей, да поговори с ним. Только тихо, а то не сносить головы нам!

— Хорошо, я буду осторожна, — заверила я ее. Она кивнула и вышла, плотно притворив деревянную дверь. Я закрылась на засов и кинулась к окошку. Встала на широкую лавку, приоткрыла мутное стекло размером с учебник.

— Илья, — тихонько позвала я. Стук топора прекратился, и я услышала еле слышное «Я здесь».

— Илья, я встретила ещё одного попаданца, — торопливо начала говорить я, понимая, что в любой момент нас могут прервать. — Это священник, и здесь он — монах, святой старец. Ты меня слышишь?

— Да, — сказал он и звонко рубанул топором по полену. — Слышу, — ещё удар. — Говори дальше! — и опять удар. Конспиратор хренов.

— У нас у всех совпадает дата и город, откуда мы пришли, и вы с ним помните про скорую помощь. Найди его, Илья, вместе мы сможем придумать, как вернуться назад.

В ответ я вновь услышала стук топора. Через три удара он замолчал, и я услышала тихие слова:

— Где искать и как зовут?

— Старец Феофил, был в Москве в церковных палатах в Кремле, — вместо слов я вновь услышала стук топора. Дождалась следующего перерыва и промолвила:

— Скажи ему, что меня везут в вотчину Михаила Салтыкова. Куда — не знаю. Найдите меня, — и захлопнула окошко и решила, что я всё от себя зависящее сделала.

Потом быстро начала раздеваться: сняла покрывало с головы, потом размотала платок. Расплела косы и хорошенько почесала кожу головы — от тугого натяжения волосы устали и все волосяные луковицы болели. Затем сбросила душегрею — короткую курточку, собранную складками на талии. А там уже дело за малым — снять тяжёлое платье и невесомую нательную сорочку с богато украшенными манжетами, которые были видны из-под платья, и выдохнуть. Пока раздевалась, устала. Неужели теперь всегда придётся так одеваться?

Потом зашла в парную и неподвижно сидела, пока не пропотела. Потом заварила в кипятке пучок Анфисиной травы в воде и помыла голову, ополоснув длинные пряди этим отваром. Хорошенько растёрлась грубой тряпицей, два раза намылила всё тело и почувствовала себя вконец разморённой. Двигаться не хотелось. Растянулась на лавке и затянула лёгкую мелодию, мурлыкая себе под нос любимый мотив. Решила для себя, что отчаиваться рано. Я ещё найду своё место под солнцем. Вот приедут монах с разбойником, вместе мы и придумаем, как отсюда сбежать. И если моя жизнь покажется невыносимой, то тоже сбегу. Терпеть выходки своего так называемого мужа точно не стану!

Громкий стук в дверь разбудил меня. Я вся покрылась потом, тело стало тяжёлым и ленивым. Но кое-как сползла с лавки и открыла засов. В дверь проскользнула Анфиса и принялась меня ругать:

— Ты что так долго, не угорела?

Я помотала головой, а потом опустилась на лавку. Попросила приоткрыть дверь. Та метнулась к окошку и организовала мне сквозняк. Муть из головы ушла, и она укутала меня в простыни, как большого ребёнка. Вытерла, промокнула мокрые волосы полотенцем. Потом надела на меня прежнюю сорочку, накинула сверху платье, сгребла в охапку остальную одежду и повела за руку в дом, в нашу комнату.

Та была пуста. Пробираясь по тёмным коридорам внутри притихшего трактира, я как-то даже не подумала о том, что комнату нам выделили всего одну. Но, осознав, что муженька нет, я испытала мгновенный укол разочарования. Он лишил меня удовольствия выгнать его на сеновал.

Но я только вздохнула и, едва скинув платье, как была - повалилась в кровать. Анфиса сказала, что с утра пришлёт одну из моих прислужниц заплести волосы, и пожелала спокойной ночи.

***

Наутро меня подняли засветло и, наскоро обрядив в платье да платок, водрузив расшитую повязку на голову, поволокли в повозку. Муж ночевать так и не пришёл, встретились мы с ним уже во дворе трактира. У него в руках было две корзинки со съестным в дорогу от Анфисы, и, отдав их Параске с Аксиньей, он тут же вскочил на коня и проехал в начало кавалькады, предоставив мне самой взбираться в возок. Поддерживаемая девками, я погрузилась внутрь и задумалась, глядя в крошечное мутное оконце. Как заставить этого наглеца обращаться со мной уважительно?

Больше мы на постоялых дворах не останавливались. Мы с девушками подкрепились прямо в дороге, отведав ароматные пирожки с мясом и луком, варёные яйца, кислую простоквашу из глиняного кувшинчика и блины с мёдом. В одной из корзин были заботливо уложены в миску нарезанные солёные огурчики, и я всю дорогу спасалась только ими. Рассасывала во рту, если начинало тошнить.

Раза три делали остановки, на которых женщины могли оправиться и размять ноги, а всадники спешно перекусывали своими припасами.

Когда к вечеру солнце уже клонилось за горизонт, мы свернули с большой дороги на лесную тропинку. А выехали с неё уже в темноте. При свете Луны и звёзд мы подъехали к деревне, и Аксинья с Параской оживились. До этого они робели сами со мной разговаривать, видимо, ощущая холодность, идущую от моего мужа по отношению к своей жене. А сейчас наперебой сообщали:

— Это Ясное, наша деревня! — радостно вскрикнула Аксинья.

— Давно мы тут не были, как боярин в Москву увёз, так и не видели родных, — вздохнула встрепенувшаяся Параска.

— Тут его матушка живёт, пресветлая боярыня Анастасия Ивановна, ох и добрая же душа, — сообщила мне Аксинья, а я улыбнулась ей в ответ. Пусть видит, что я тоже добрая душа.

Возок меж тем остановился на большом подворье. Дверь распахнулась, и в проёме, в свете факелов, показался мой муж. Он учтиво подал руку, и я грациозно вылезла из повозки. В этот раз получилось лучше, чем у трактира!

Ступив на землю, я огляделась. Прямо передо мной стоял высокий деревянный терем на каменной подклети, белёной известью. Окошки гостеприимно светились, из распахнутых дверей на высоком крыльце лился тёплый свет. С крутой лестницы осторожно спускались люди — впереди шла полная женщина в богатых одеждах и высоком головном уборе, с которого на лоб спускались бусины, за ней — молодая пара, держащаяся за руки, тоже в расшитых одеждах, украшенных драгоценными каменьями. За супружеской четой спускалась молодая черноволосая девушка в высоком кокошнике и парчовом сарафане. На бледном лице выделялись соболиные брови и полные алые губы. На самом верху, не решаясь спуститься, толпились дворовые — одетые по-простому, но чисто и аккуратно, крестьянки и простые мужики, очевидно, прислуживающие в доме.

Спустившись с крыльца, пожилая женщина взяла у метнувшейся к ней девки каравай с солонкой на самой верхушке, и подошла к нам:

— Дорогие мои дети, дарую вам хлеб и соль, чтобы всё вы делили пополам, и горе, и радость! — величаво произнесла моя свекровь и продолжила: — Пусть в этом доме с вами всегда присутствует и любовь, и достаток, и полная чаша изобилия! Испробуйте же ваш первый семейный каравай!

Михаил, коротко посмотрев на меня, впился длинными пальцами в кусок каравая и отломил его. Я же, помня все поверья, связанные с этим обычаем, отщипнула себе только маленький кусочек. Свекровь одобрительно посмотрела на меня, но Михаил уже тянулся к солонке, потом откусил от своего куска и потянулся к маменьке обниматься. Нежного сына изображает?

Я прожевала свой кусочек, и каравай унесли. А Анастасия Ивановна, потянувшись ко мне, тепло обняла меня и громко произнесла: «Добро пожаловать домой, доченька!»

На этих словах из моих глаз полились слёзы. Так приятно было услышать что-то доброе, впервые со времени моего возвращения в Кремль и поспешной свадьбы.

Нас проводили в высокий терем. Я была настолько уставшая, что почти ничего вокруг не замечала. Меня быстро накормили, умыли и уложили спать. Полностью доверившись ласковым рукам служанок, я расслабилась и уже через минуту спала.

***

Проснулась от того, что дверь покоев скрипнула и от сквозняка хлопнуло окошко. Испуганно поднявшись на локтях, увидела, что к моей кровати крадётся муж.

— Ты куда? — вырвалось у меня.

— Спать, — коротко пояснил он и улёгся с другой стороны кровати. Подтянул к себе моё одеяло, обнажив бок, и отвернулся.

— Куда спать? У тебя что, своей кровати нет? — возмутилась я, плохо соображая спросонья. Отодвинулась на самый край, насколько позволяло одеяло.

— Это и есть моя кровать. Если тебе не нравится, можешь спать на лавке, — еле слышно пробормотал он, а я разозлилась ещё больше.

— Знаешь что! Сперва ты говоришь, что мы друг друга полюбили и женишься на мне, потом игнорируешь всю дорогу, а теперь лезешь в кровать?! Как у тебя совести только хватает?! — перешла я на свистящий крик.

— Игно… что?! — переспросил он, а я спохватилась:

— В упор меня не замечаешь!

— Зато ты делаешь вид, будто меня не знаешь, и ничего, что меж нами было, не помнишь, и падаешь в ноги перед братцем! Все твои прошлые слова — обман?!

— Какой обман? — осела я. — Я и правда ничего не помню! После того, как вы с Марфой меня потравили, я ничего не помню из того, что было до этого!

Пораженный Михаил сел в кровати и обхватил руками колени.

— Никто тебя не травил! — выдавил он.

— Да, а чем меня опоили перед тем, как выслать? — язвительно спросила я.

— Этого не знаю. Марфа узнала, что ты больше не девица, и распорядилась тебя осмотреть лекарям. А ты тут же слегла да помирать собралась. Я подумал, что это для того, чтобы скрыть то, что произошло…

— А донести царю, что я неплодная, кто догадался? Ты или Марфа? — допытывалась я. Наконец-то я могу хоть что-то узнать!

— Не я. Это Борис придумал, а я не вмешивался. Я свою задачу уже выполнил…

— В смысле — меня опорочил?

— Ну да, — неуверенно ответил он и отвёл глаза.

— По приказу Марфы? — допытывалась я.

— Ну да, — заладил он одно и то же.

Зашибись я попала! По заказу будущей свекрови потеряла невинность, переспав с её родственником!

— Да как у тебя наглости хватило? — пыхтела я, кругами бегая по комнате. Ноги заледенели от ночной прохлады, идущей с открытого окна, но я уже не чувствовала своего тела. Во мне полыхала чистая неприкрытая злость.

— А у тебя? Глазки мне строила, вздыхала! Тебя вообще-то в царицы готовили! — возмутился он.

— Да я не помню всего этого! Говорю же тебе! — в отчаянии возопила я.

— Ну конечно, это же так удобно! Раз, и память отшибло! — съязвил мой новоиспечённый муж.

— Ну кому удобно, а кому и нет! — разозлилась я. — Зачем тогда спасал? Замуж взял?

— Потому что нельзя бросать тех, кто вошёл в твой род. Тебя что, этому не учили? Раз ты понесла моего ребёнка, значит ты теперь одного со мной рода. Если я начну бросать сородичей, то и меня потом бросят.

— Надо же, ответственный какой, — пробормотала я, сражённая его ответом. По меркам моего времени бросить своего родившегося ребёнка — как раз плюнуть. Сколько отцов знать не знают, ведать не ведают, как там поживают их дети? А тут ещё и не родившийся.

— А что монастырём угрожал — тоже род так завещал? — спросила я то, что давно мешало ясно мыслить. Слишком хорошо я помнила холодные каменные стены, которые одинаково надёжно хоронят под собой и мысли, и звуки, и целые женские судьбы.

— А монастырь — это для тех, кто роли своей не знает, идёт поперёк правил и не чтит законы, — назидательно произнёс Михаил, а я подумала, что это как раз про меня. Я правил не учила, «Домостроя» не помню, могу нарушить то, о чём даже понятия не имею. — Веди себя подобающе, и будешь жить, горя не знать.

На этой миролюбивой ноте он замолчал и выжидающе посмотрел на меня. Я же, повернувшись к нему спиной, обхватила себя руками, подавляя дрожь, и отошла к распахнутому окну.

— Я всё равно не понимаю, зачем ты на мне женился. Род твой у власти, вы с Борисом и Марфой всем тут заправляете, вон, даже царя невесты запросто лишаете. Почему было не убить меня и всё?

— Пока ты считалась девицей, можно было бы и убить, — согласился он. — Только царь наш молод, три года как на троне. Бояре за Смуту привыкли сами дела решать, поднакопили мощь и силу. Твои родственники не спустили бы с рук твою смерть. А вот объявить негодною да в Сибирь сослать — это можно.

Я удивилась, что он так легко мне всё выбалтывает. Неужели доверяет? Или меня теперь никто и слушать не будет? Запрёт в тереме в своей деревне, и вся разница с Сибирью — тёплый климат?

— А в монастырь меня по чьему приказу уволокли? — решила я прояснить всю ситуацию сразу.

— Про монастырь я не знал, это был Марфин приказ. Елизар мой к ней переметнулся, когда понял, что у нас с тобой всё было.

— Так Елизар — твой слуга?

— Да. Он наш, Салтыковых человек был. Выполнял мой приказ тебя беречь в пути и оберегать от гнева царской матушки.

— Так это по твоему приказу он от пыток меня спас?

— Да, — ответил Михаил.

Так вот кто был мой ангел-хранитель! Уже за одно это можно простить паршивца, который стал моим мужем. Мне вдруг стало удивительно легко, и он будто бы почувствовал перемену в моем настроении.

— Иди сюда, под одеяло. Согрею, — похлопал он по кровати. Я попятилась и отрицательно покачала головой.

— Не бойся, не трону, — улыбнулся он. — Ты теперь до родов от супружеского ложа отстранена.

Что, серьёзно? Можно не боятся домогательств? Интересно, это всегда так на Руси было? Вот самого главного-то в истории я и не изучала!

Я осторожно подошла к кровати, опустилась на мягкую перину и засунула ледяные ноги под одеяло. Михаил тут же придвинулся, укрыл мои плечи нагретой тканью и осторожно прислонил свои ноги к моим ледышкам. Я тут же прижала их к его горячим голеням и застонала от удовольствия.

— Грей ноги, я так в детстве тоже делал, — еле слышно пробормотал он. Потом улёгся на подушку, прижал мои плечи рукой и прикрыл глаза. — Давай спать, завтра рано вставать — матушка велела свадебный пир готовить. Дел много.

Я кивнула и прикрыла глаза, но сон не шёл. В голове крутилось ещё множество вопросов, и самый главный из них — не потому ли этот темноволосый боярин так понравился мне, что тело его помнило? Любила ли его Марья? Искренне ли отдалась, или по глупости? Хотя, как можно быть такой дурочкой, чтобы изменить жениху прямо перед царской свадьбой?

И может ли у меня что-то с ним получится? Я не могла припомнить, когда засыпала вот так, в обнимку с мужчиной. Просто рядом, без обязательного секса и чувства, что от меня чего-то ждут. Был ли он искренним? Или заговаривал мне зубы?

Как понять, чего от него ждать? Неужели законы рода так обязательны для исполнения, что человек женится на нелюбимой? Или я всё же ему нравлюсь? А когда больше нравилась — тогда, до отравления, или сейчас?

— Не ёрзай, ты мне спать мешаешь, — в мои мысли ворвался его сонный голос, когда он неожиданно пробормотал мне в ухо своё недовольство. — А то если не усну, то ты пожалеешь.

И положил тёплую ладонь на мой зад. Я притихла. Это что ещё такое? У меня освобождение от физкультуры на полгода вперёд! Но я уже не смогла сдержать радостную улыбку и с облегчением вздохнула. На сердце стало легко и радостно, и я спокойно смежила веки. Наступила темнота.

Глава 23. Свадебный пир

На следующий день я оказалась предоставлена сама себе. Подле меня осталась только Аксинья, которая помогла с утра сходить в баню, заплела мне косы и уложила короной под вышитым платком. Потом пришла свекровь Анастасия Ивановна со служанками и принесла мой свадебный наряд. Предстояло надеть его второй раз, уже на пир.

Я же так утомилась от этих предсвадебных хлопот, что хотела, чтобы всё поскорее закончилось. Душа манила в лес и поле — погулять, подышать воздухом свободы, подальше от душных палат. Хотелось побыть наедине с собой, обдумать всё, что со мной случилось.

Свадьба с Михаилом для меня — это шаг вперёд или откат? Смогу ли я прижиться в его семье или мне нужно готовить новый план и драпать, сверкая пятками? Учитывая моё положение, хотелось покоя и ясности.

За последние два месяца я оказалась в начале жизни, в новом молодом теле, беременной и замужней. Правда, есть нюанс. Всё это происходит в начале семнадцатого века, и вносит свои коррективы. Смогу ли я выжить при родах? Выживет ли мой ребёнок? Здесь всё ещё свирепствует и чума, и холера, и оспа, и целый список других опасных болезней. И тело — не моё, заботливо привитое от большинства эпидемий современными вакцинами.

Я внезапно вспомнила свой последний день в школе перед тем, как проснуться здесь в теле Марьи Хлоповой. Тридцать первое мая, учебный год закончен, по школе ходят только учителя да выпускники, которые сдают хвосты и ждут предэкзаменационных консультаций. А у нашей молоденькой учительницы биологии — праздник. День рождения.

В учительской накрыт стол, все то и дело говорят тосты, пригубив дорогого, не на учительскую зарплату, шампанского. Модные канапе, суши, рулеты с лососем, муссовые пирожные. Я себе такого не позволяла, тратя деньги на книги да учебники. А именинница довольно улыбалась, с удовольствием принимая комплименты и поздравления.

А потом за ней приехал муж. Вышел из дорогой машины, галантный, подтянутый. Зашёл к нам в учительскую, поздоровался с дамами, принёс жене ещё один шикарный букет, от которого она сразу растаяла. Но не дорогие часы и обходительные манеры привлекли меня к нему. Я не отрываясь смотрела в его глаза. Они следили за женой с обожанием и страхом. Будто бы вся радость мира собралась для него в этой белокурой хохотушке.

И я бы не сказала, что именинница была писаной красавицей. Немного пухловата, подвижна, с розовой кожей и общим обликом пупса, а не взрослой женщины. Полные губы всегда готовы растянуться в озорной улыбке. Она была болтушка и веселушка, эмоциональна, и мне порой хотелось её одёрнуть. Но учительница неизменно разряжала обстановку и умела налаживать отношения с родителями лучше всех в школе. Про себя я тихо называла её легкомысленной.

И вот, на тебе — видный, солидный мужчина, а млеет от одного её взгляда. И я внезапно поняла, что меня в ней неуловимо раздражало. Её расслабленность и уверенность, что всё всегда будет хорошо. С таким мужем за плечами она могла делать всё, что хотела. Девчушка не проживала свою судьбу, а выбирала. И это она выбрала школу, а не школа её. Она не уходила отсюда, несмотря на нагрузки и небольшую зарплату, потому что хотела так сама.

Для меня же школа всегда была необходимостью. Выбрав один раз, я так и не решилась изменить свой выбор. Всё казалось, что я больше никогда не найду себе другого дела в жизни. Жалко было бросать учеников, к которым прикипела. А потом, когда смотрела в сторону большего заработка, казалось, что все эти коммерческие отношения во внешнем мире — не для меня. И я научилась экономить, обходиться малым, думать в первую очередь о других, а не о себе.

И тут вдруг этот муж. В нём я увидела ту опору, которой мне не хватало в жизни. Человека, который позволил бы мне быть собой. Может быть, я бы выбрала вообще не работать и печь пирожки ему до конца своих дней?

И я верила, что если именинница захочет печь пирожки, он ей это обеспечит. И она будет также весела и спокойна, уверенная в себе и своём браке.

И я позавидовала. Я почти десять лет не чувствовала никаких острых чувств, кроме гнева, негодования и светлой грусти, остающейся послевкусием после особенно эмоциональной сцены в книге. Я жила, будто бы вагон метро, катящийся день-деньской по одним и тем же рельсам. На остановках запускала и высаживала учеников, их лица менялись, а вот мой маршрут — никогда. Ночью, заезжая в депо, я смотрела очередной сериал под проверку тетрадей и засыпала, чувствуя необходимость проснуться завтра бодрой и веселой.

И тут вдруг, посреди рельсов, кто-то положил гигантский камень. Зависть к чужому браку, чужому мужу. К жизни, которую я всегда, втайне от самой себя, хотела вести. Но где-то просрала целых сорок лет, и молодость моя увяла, так и не проявив себя.

Может быть, я изначально родилась в мире, не предназначенном для моей жизни? Родись я на сто пятьдесят лет раньше, я бы спокойно вышла замуж за того, кого выбрали родители, и жила бы определённой заранее жизнью, воспитывая детей и заведя кота. Или даже двух.

Тут моё историческое воображение подкинуло мысли о тяжёлой доле крестьянок — роды в поле, детская смертность, тяжёлый быт и отсутствие контрацепции. И я вслух рассмеялась, вспугнув Аксинью, которая лихорадочно намывала наши с мужем покои, пока я мечтательно смотрела на двор.

Я и сама отвлеклась от невеселых мыслей и подумала, что надо пройтись, а то поясница совсем затекла. Улыбнулась самой себе, удивляясь, как я раньше не замечала своего состояния? Мало того, что живот снизу тянуло, так ещё и постоянно хотелось спать и пить. И в туалет бегала часто, благо, не на улицу, а в специальную комнатку, откуда слуги потом убирали горшки.

Спустившись вниз, я увидела, как девки и дебелые бабы намывают нижний зал, где уже притащили столы и украшают стены венками из полевых цветов. Захотелось тоже нарвать букет, да заплести гибкими пальцами в красивые косы. Окунуть лицо в их аромат и почувствовать, что снова жива. И что всё, на самом деле, не так уж и плохо для меня.

Свекрови моей нигде не было видно. Как, впрочем, и мужа. Зато из кухни неслись ритмичные звуки топора, гомон, мат и звон посуды. Туда я, пожалуй, соваться не буду. Чем же заняться? Руки зудели, потому что сидеть без дела не привыкла.

Я пошла осматривать усадьбу. Множество деревянных построек, деревенский запах и звуки. Вот загон для птиц, вот — для козочек. Их детеныши бегали взад-вперед, мило подбрасывая тощие ножки.

Выйдя за калитку на заднем дворе, я очутилась в поле. Далеко впереди виднелась полоса деревьев — лес?

Я оглянулась назад, не кинутся ли меня искать? Решила, что наберу трав и вернусь обратно.

— Боярышня, стойте! — услышала я позади себя тоненькой голосок. Босоногий мальчишка с соломенной шевелюрой окликнул меня и мчался, не разбирая дороги. — Хозяйка велела вас проводить!

Я улыбнулась. На вид пацанёнку было не больше семи-восьми лет, и у него ещё недоставало двух и передних зубов. Он смешно шепелявил, но выглядел важным и сосредоточенным.

— Как тебя зовут? — спросила я у него.

— Мишка, — важно произнёс он. — Я тут при доме живу, разные поручения выполняю. — Куда ежели сбегать надо, или хозяйке молока принести, или пол подмести. Вот нонче велели за вами приглядывать, шоб не заплутали.

Я улыбнулась и сказала ему:

— Тогда веди меня на луг, где самые красивые цветы. Я хочу набрать себе букет!

Он кивнул и пошёл впереди, уверенно ступая по высокой траве. И вправду показал полянку, где я увидела целую россыпь разных полевых цветов.

Спустя полчаса я сжимала в руках толстый букет из красных маков, жёлтых ромашек, неизвестных мне колосков и красных ягодок. Композицию завершила несколькими стебельками белой пастушьей сумки. Ни разу в жизни у меня не было свадебного букета. Да и самой свадьбе тоже. Поэтому пусть будет такой — я его перевяжу и поставлю на стол возле себя. Не знаю, принято ли тут невестам быть с цветами, но для самой себя я обязана сделать приятное. Мишка проводил меня к дому и там убежал по своим делам.

***

Я сидела и смотрела на красные маки, которые ярким пятном выделялись среди пиршественных яств. Свадебный пир был в самом разгаре, чарки летали по кругу, а гости славили нашу семейную жизнь.

Здесь были все родственники, находившиеся в округе на расстоянии дня пути. Горница была заполнена, слуги сновали туда-сюда, подливая в чарки вино и медовуху, подкладывая еду и унося пустые тарелки.