Царская невеста. Я попала!

Тем временем мы добрались до деревянных стен какого-то строения, подозрительно смахивающего на монастырь. Я мигом утёрла слёзы и встрепенулась.

— Мы где? — а сама смотрела на купол церкви с крестом и высокие стены с опаской.

— Мы на ночлег приехали, в монастырь. Он новый, уже после Смуты основали, — степенно пояснил Феофил.

— Как же? А если там нас поджидают? — в мозг вдруг вкралось подозрение, что хитрый старец готов меня сдать.

— Марьюшка, паломники всегда останавливаются на таких подворьях, это обычай такой. Будет странно ночевать под кустом, если рядом есть обитель. Не бойся, я представлюсь своим настоящим именем.

И он, спрыгнув с телеги, подошёл и забарабанил в деревянную дверь. Толстые высокие ворота поглощали звук, но по двору уже кто-то спешил, и через минуту дверь отворилась. Голову высунул худощавый монах в остроконечной чёрной шапке.

— Приветствую тебя, брат во Христе! — произнёс Феофил и поклонился. — Мы идём на богомолье в Сергиеву Лавру, пустишь ли переночевать?

Монах смерил взглядом сначала старца, потом меня. Потом кивнул и молча приоткрыл ворота, пропуская лошадь с телегой внутрь.

— Благодарю тебя, отче, — пробормотал Феофил. — Я — отец Фёдор, а это сестра Мария. Прибилась ко мне на прошлой ночёвке, пришлось с собой взять, для защиты. Будет ли у вас для неё комната?

— Только в общей гостинице, — сухо обронил монах. — Я отец Афанасий. Идите за мной, покажу куда отвести лошадь, а где можно оставить телегу.

Феофил схватил наш небольшой узел с продуктами, остальные вещи присыпал соломой и оставил на телеге. Мы гуськом потянулись за высоким монахом по утоптанной тропинке. То там, то тут были видны следы стройки: на обструганных козлах оставлены брёвна, рядом аккуратно сложены пилы и ещё какие-то неизвестные мне инструменты. Пеньки, обломанные сучья высоких сосен. Чувствовался запах свежеспиленного дерева. У самой стены монастыря, составленной из остро обструганных кольев, стояла невероятно красивая церковь из сруба, украшенная резьбой и фигурными куполами. Высокое крыльцо, галерея на втором этаже. Это было поистине чудо деревянного зодчества! Сразу за церквушкой расположились два свежих сруба. Монах повёл нас к дальнему, скрытому за высокими деревьями. Видимо, территорию огораживали уже с ними, потому что больше за стенами растительности не было. По всему видно, что братия строится и будет делать это ещё несколько лет.

Монах указал рукой на дверь:

— Тут на первом этаже — пристанище для паломников. Разделено на две части: одна для братьев, другая — для сестёр. Располагайтесь. Братья уже прошли на вечернюю трапезу, вашу еду я принесу позднее. Отдыхайте, путники, с вами Бог! — и он осенил нас крестным знамением.

Мы зашли в дом, и я увидела, что небольшое помещение — размером с классную комнату в обычной школе — было разделено посередине бельевой верёвкой. На ней до самого пола висел большой кусок некрашеного льняного полотна. Я прошла налево, старец направился в противоположную сторону. За ширмой я увидела широкие деревянные лавки, прибитые вдоль стен. Видимо, это и были спальные места. Помещение было пустым, а гладко отшлифованные стены пахли свежим деревом. Я втянула носом воздух и улыбнулась. Тоска отпустила.

Я положила свой узелок на скамью, как подушку, и устало опустилась на неё. Сквозь апостольник почувствовала, как свежевымытые волосы пахнут травами, и улыбнулась. Спина благодарно растянулась на жёстких досках и, наконец, расслабилась.

Рядом, за тонкой завесой, закряхтел Феофил-Фёдор. Я прикрыла глаза, и, кажется, задремала.

Меня разбудили лёгкие шаги отца Афанасия, который принёс нам по деревянной миске пшеничной каши с добрым куском сливочного масла. В вязкую густую массу были воткнуты деревянные ложки и по куску хлеба каждому.

— Благослови вас Господь, — скороговоркой проговорил он и передал нам еду. — Вечеряйте, гости дорогие. Завтра подъем на молитву — на рассвете.

Феофил кивнул, осенил монаха крестом и поманил меня пальцем:

— Пошли, посидим на крыльце, разделим трапезу. Не будем же в одиночестве есть, за занавеской.

И мы вышли, присели на ступеньки высокого крыльца, любуясь на оранжево-малиновый закат. По двору иногда проходили монахи, но большинство, видимо, уже готовилось к вечерней молитве и ко сну.

— Отец Фёдор, а у вас была любовь? — задала я вопрос, крутящийся на языке последние полчаса.

Фёдор пожевал кашу, проглотил. Помолчал.

— Не было, Марьюшка. Не до того было. Я Богу служил, а сердце своё науке отдал. Изучал источники, святые тексты. Можно сказать, твой коллега — люблю историю и всё, что с ней связано.

— Тогда откуда вы так много знаете о любви? — задала я следующий вопрос.

— Я много чего от людей слышал, — вздохнул он. — Ты хоть представляешь, сколько всего прихожане рассказывают на исповеди? Опять же — за советом приходят, о горестях рассказывают. А иногда и о радостях. Да и видно всегда, что у человека в глазах светится — любовь или грусть, страх или обида. И глаза, наполненные любовью, они всегда в морщинках. Вот вроде спокоен человек, серьёзный, а глаза улыбаются. И морщинки эту улыбку выдают.

Я слушала старца, жевала кашу с хлебом и купалась в его певучей речи. Удивительный всё же человек! Вот вроде ничего такого не говорит, а на душе только от одного его голоса тепло.

— А у меня была любовь, — неожиданно для себя самой проговорилась я. — Я каждой клеточкой его чувствовала. Я знала, что он рядом, даже не видя его. Вот сижу я возле подъезда, на лавочке, а он из дальнего подъезда выходит. И у меня волосы дыбом поднимаются, кожа мурашками покрывается. И я точно знаю — он вышел. Понимаете?

Феофил молчал и только смотрел на меня одобрительно.

— А когда он обратил на меня внимание и начал ухаживать, я прям летала. Всё вокруг стало неважным — люди, дела. Было важным только то, какими глазами он на меня смотрит. Как держит за руку. Как улыбается — только мне. Я была словно во сне. Только с ним время замирало, и текло бесконечно долго. Я могла говорить только о нём, думать только о нём. Я не помню ничего из того, что происходило со мной тем летом. Только эти голубые глаза, его улыбка, и минуты рядом с ним. Больше я ничего подобного никогда не испытывала…

— И что с ним стало? — спросил Феофил.

— А ничего. Он уехал в другой город, и мы потеряли связь, — заключила я, вынырнув из воспоминаний. — Мне было одиннадцать лет.

Старец рядом со мной поперхнулся, но вовремя успел закрыть рот, чтобы не заляпать одежду кусочками пережёванной каши.

— Ты шутишь? — вытаращив глаза, спросил он.

— У всех такая реакция, — спокойно заметила я. — Ну а я разве виновата, что я так рано нашла эту любовь и так быстро потеряла? Только потом, всю свою жизнь, я ждала повторения того, что испытала тогда. И не дождалась. Не было у меня второго шанса.

— Хм… Кхе-кхе, — замялся он. — Прости, пожалуйста. У тебя с одиннадцати лет не было мужчин?

— Были, конечно. Но не по-настоящему. Я не была замужем, у меня нет детей. Я никак не могла переступить через себя и быть с мужчиной, зная, что я его не люблю. Понимаете?

— Ты никому из них не дала ни единого шанса, — заключил Феофил, а я подумала, что он ничего на самом деле не понял. Что с него взять? Мужчина.

И я замолчала, дожевала кашу и пожелала ему спокойной ночи. Сегодня я вряд ли усну — разворошила воспоминания, хочется плакать. Кто тянул меня за язык?

Глава 18. В Москву?

Утро для меня началось с кряхтения Феофила за тоненькой занавеской. Я услышала, как он поднялся, а потом бухнулся на колени и стал шёпотом молиться. За окном тоже послышались приглушённые голоса. Сообразив, что нас могут навестить и позвать на какую-нибудь заутреню или другое массовое моление, я тоже поднялась и опустилась на колени на жёсткие деревянные доски.

Привела в порядок свой головной убор, заправила растрепавшиеся волосы под платок. Опустила голову и сложила руки в молитвенном жесте. Подумала, о чём мне помолиться? Ни «Отче наш», ни «Символ веры» я не знала наизусть, и сейчас чувствовала себя странновато. Но потом на ум пришли слова из самого сердца. Я просила Бога (или кто там ещё есть наверху) дать мне сил и удачи на моём пути. Пусть я найду свою судьбу, и все препятствия рухнут. Пусть враги мои падут, а друзья — помогут. Слова всё легче лились из еле шевелящихся уст, а сердце наполняла благодать. Может быть, в ритуале ежедневной молитвы и правда есть какое-то рациональное зерно?

Монастырь потихоньку оживал, гремела посуда, послышался стук топора. На общую службу нас не позвали, а еду опять принесли в гостиницу. И трапезничать не пригласили, а я так надеялась. Очень хотелось посмотреть, как живут и принимают пищу монахи, о чём говорят? Во мне снова просыпался исторический интерес, который почти угас из-за стресса, который я тут пережила.

Деревянные стены, их чистые строгие линии, а ещё — кружевная резьба по краю, точность подгонки досок завораживали. Я видела такие строения только ветхими, серыми и трухлявыми. Здесь же доски сверкали тёплой белизной, издавая умопомрачительный запах. Если закрыть глаза и представить, что я на экскурсии, то можно получить массу удовольствия от путешествия.

После того, как мы наскоро проглотили пшённую кашу с серым куском хлеба и запили всё это травяным отваром, нас быстренько выпроводили наружу. Монахи показались мне недружелюбными, но уже сам факт того, что я вышла за высокие стены по своей воле и на собственных ногах, радовал несказанно.

Тело за ночь затекло на жёсткой лавке, и мне хотелось размяться. Поэтому я пошла рядом с телегой, с удовольствием вышагивая километры, которые осталось пройти до Москвы. Феофил думал о чём-то своём, сидя на переднем краю и лениво управляя лошадью. Было раннее утро — и сама природа не располагала к разговорам. Мир казался только проснувшимся, солнце едва пробивалось из-за деревьев. Я дышала полной грудью и впервые за эти дни верила, что впереди меня ждёт что-то очень хорошее.

Дорога, по которой мы ехали, петляла между полей, иногда заходила в перелески. Очень редко попадались селения. На пять деревенек в двадцать дворов я насчитала три со следами пожарища. Одинокие печные трубы посреди пепелищ высились как на окраине, так и в самом центре неровных улиц.

— Почему так много пожарищ, владыко? — обратилась я к своему спутнику.

— Так Смута ж была, — равнодушно пояснил он. — Поляки пожгли.

Я помолчала. Одно дело изучать исторические события по книгам, другое — смотреть на обгорелые останки домов и видеть бедность, царившую среди простых крестьян. Чехарда, творившаяся на Руси с момента смерти Ивана Грозного и до воцарения Михаила Фёдоровича, высосала все силы из людей. Вчерашнее голосистое и яркое торжище показало мне, насколько изобильной может быть жизнь, если нет войны.

Что, если изменение исторических событий повлечёт за собой новую войну? Если мои действия приведут к новой Смуте, что тогда? Готова ли я взять на себя ответственность за новые смерти?

Чего вообще я хочу? И что будет, если отбросить высокие рассуждения о том, зачем я сюда попала? Быть может, какое-то совершенно нелепое стечение обстоятельств закинуло меня сюда, и никакого высшего промысла нет?

Быть может, мне вообще повезло. В той жизни меня уже нет, а в этой я — снова молода. И даже если закрыть глаза на свой статус царской невесты — я оказалась в прошлом, которое изучала, в красивом и здоровом теле, у меня есть все шансы устроить свою жизнь. Зачем мне куда-то лезть?

Я сильно отличаюсь от местных дам, которых патриархат наглухо заточил в высокие терема. Случайность ли, что с момента единоличного правления княгини Ольги в десятом веке, до правления царевны Софьи, сестры будущего Петра Первого, прошло целых семьсот лет? Семь столетий, за которые ни одна другая царственная женщина не смогла оставить такой же яркий след в истории.

Язычница Ольга, крестившая Русь, была независимой, сильной, хитроумной. Она сумела отомстить за мужа Игоря. Догадалась обвести вокруг пальца византийского императора, который хотел взять её в жёны, чтобы поработить её земли. И потом долгие годы правила вместо погибшего мужа одна. Такую нельзя было запереть в тереме и усадить за вышивку. Судя по историческим свидетельствам, она охотилась, воевала, вела полумужской образ жизни.

А царевна Софья? Бунтарка, вырвавшаяся из безмолвного заточения царского терема. Она не могла ничего сделать без мужской руки, но даже с помощью своего возлюбленного в итоге потерпела поражение. Не оттого ли, что сидя взаперти, не приобрела ни широкого кругозора, ни нужного образования, чтобы удержать власть — и других мужчин — в своих руках?

И тем не менее между ними пролегла пропасть в сотни лет, когда историю делали мужчины. Женщины из правящей династии менялись — у Ивана Грозного было шесть жён! Рожали, уходили в монастырь, умирали. Они служили целям продолжения рода, но самостоятельных решений не принимали. Да и как это делать, если высокородная девочка с рождения и до смерти живёт на женской половине — в тереме — в окружении мамок, нянек, сестриц да родственниц? Выходит замуж — переселяется в такой же терем в доме мужа. А там ещё и женщины чужие, не родные, и заправляет всеми суровая свекровь. И посторонние люди могут тебя видеть рядом с мужем по большим праздникам, да в церкви, а всё остальное время ты варишься в высоком, неприступном тереме.

Были, конечно, за эти столетия и небольшие исключения. Были женщины, которых запомнили, которым приписали то или иное влияние на историю. Однако мало кому знакомы сейчас имена Елены Глинской, пять лет правившей в роли регентши при малолетнем Иване Грозном, и Софьи Витовтовны, которая тоже была регентшей при сыне, командовала обороной Москвы при осаде татарским войском и даже год пробыла в плену.

Другие интересные женщины были иностранками. И Софья Палеолог, жена Иоанна Третьего, племянница последнего византийского императора. И Мария Старицкая, дочь двоюродного брата Ивана Грозного, которая имела права на российский престол. Софья прожила долгую замужнюю жизнь, не сильно выделяясь на фоне своего великого мужа. А Марию быстро упекли в монастырь, где насильно постригли в монахини. Эти женщины поддерживали переписку с иностранцами, встречались с иноземными послами, но никакого существенного влияния на политику не оказали.

И что же ты сама хочешь, Маша? Ну, выйдешь ты замуж за царя Михаила Фёдоровича. Запрут тебя в терем. Разве даст тебе Марфа выйти на первый план? Будешь там рожать наследников, одного за другим, да разносить сплетни между девками. А как же твоя любовь к чтению, к исследованиям, к истории? Кого ты сможешь учить, кому передашь знания?

А как же, в конце концов, любовь? Полюбишь ли ты царя? Сможешь ли принять его поцелуи, ласки? Это ведь на всю жизнь — разводы тут не предусмотрены… Разве только — в монастырь.

Я крепко задумалась и не заметила, как споткнулась на тропинке и чуть не полетела кувырком. Мы въехали в лес, и солнце, успевшее добраться до зенита, немного спрятавшись между деревьев уже не пекло так нещадно. Было, по моим ощущениям, около одиннадцати утра.

— Задумалась? — спросил Феофил и остановил лошадь. — Садилась бы в телегу, отдохнула.

Я с благодарностью влезла на свободный край и растянулась на соломе. Неспешный скрип деревянных колёс вновь настроил на философский лад. Как удивительно устроен мир! Пока я боялась, бегала от погонь и суетилась, со мной вечно что-то случалось.

Но стоило мне встретить Феофила и довериться ему, как всё пошло как по маслу. Я расслабилась и спокойно жила день за днём, продвигаясь к намеченной цели. И вот я — в костюме монашки, под охраной уважаемого в этом мире старца — совершенно открыто, в какой-то обычной телеге еду в Москву.

Может быть, стоит и правда довериться судьбе и плыть по течению дальше? Любовь-морковь и все эти эмоции я буду рассматривать тогда, когда доберусь, наконец, до царственного жениха. Что я почувствую рядом с ним? Может быть, тело само что-то вспомнит, почувствует влечение? Судя по историческому образу первого из Романовых, царь был довольно спокоен и мил. Быть может, он и правда моя судьба? Не зря же меня так боялась и желала извести его мать, инокиня Марфа!

При мысли о Марфе у меня в груди похолодело. Вот уж кого я не учитывала в своих планах — так это её. Кремль мне представлялся каким-то переплетением хитрых ходов, как в игре «Супер-Марио», где по верхним этажам бродит злобная горгона-Марфа. И мне надо проскользнуть мимо неё, добравшись до царственного жениха раньше, чем она меня поймает.

И тут вся надежда — опять же — на моё одеяние. Вряд ли Государыня обратит внимание на скромную монашку. Скорее всего, у неё, итак, забот хватает.

Размышляя таким образом, я провела остаток дня. Почти всё время мы ехали по лесу, и когда услышали журчание родника, то решили остановиться на отдых. Умылись, попили воды и стали разводить костёр.

Феофил, кряхтя, расковырял большим ножом дёрн и окопал кострище по всем пионерским правилам. Потом нашёл две рогатины и соорудил треногу для котелка. Я тем временем собирала хворост и сокрушалась, что мы не приобрели на ярмарке топор. Ну надо же, а казалось, что всё предусмотрели!

Когда вода в котелке закипела, я бросила туда полоску сушёного мяса, а следом горсть гречневой крупы. Щепотку соли из маленькой тряпицы, припрятанной старцем, и пять горошин перца из драгоценных запасов пряностей. Немного огляделась вокруг в поисках какой-нибудь зелени, годившейся в суп. Может быть, пару опят на старом пне срезать? Или волнушек? Но грибов найти не сумела. Потом увидела одуванчик и ободрала его листья, те, что были помоложе. Не руккола, конечно, но в супе горечь вполне может уйти.

Но Феофил запретил кидать одуванчики в котелок. Вместо этого обернул руку тканью и собрал молодые побеги крапивы. Перекрутив их, порвал на маленькие кусочки и бросил в кипяток. Последним в ход пошёл маленький кусочек сала для сытости. Варево покрылось маленькими кружочками жира и приобрело более аппетитный вид.

Мы разлили похлёбку по мискам и осторожно попробовали. Аромат мяса и гречки навевал воспоминания о доме — бабушка всегда варила гречневый суп, а мама его терпеть не могла. Аромат гречки в бульоне и сейчас дразнил мою память, и я, приловчившись хлебать жидкость деревянной ложкой, неожиданно вошла во вкус.

Утолив голод, мы устроились на телеге валетом и укрылись соломой для тепла. Солнце уже садилось, завтра мы как раз проснёмся с рассветом, как и полагается людям, живущим в одном ритме со светилом. В моём мире я никогда не умела вставать без будильника. Последней мыслью было соображение, что с таким рационом моей стройности ничего не угрожает. Можно трескать пирожки на ярмарках, сколько влезет.

На этой мысли я провалилась сон.

***

В Москву въезжали в сумерках. Весь прошлый день тряслись на телеге по ухабам, глотая едкую пыль, остающуюся от копыт, скачущих мимо гонцов, стрельцов в красных кафтанах и прочего люда, передвигающегося верхом.

Маскарад работал отлично — меня никто не разглядывал, а больше всего внимания привлекал Феофил. К нему то и дело подходили крестьяне, просили благословения, складывая лодочкой ладони. Только за вчерашний день он трижды исповедал путников, которые давно были в дороге. Конечно, настоящим таинством это не назовёшь, но дальняя дорога — как и война — стирает формальности. В благодарность нам оставляли то горбушку хлеба, то пряники, а один мужик даже отсыпал горсть сушёных яблок.

Я уже очень сильно соскучилась по фруктам, которых здесь, в силу сезона, не было. Июль набирал обороты, и, хоть точной даты я не знала, но чувствовала, что дело движется к середине месяца. А это значит, что скоро начнут поспевать первые яблоки, малина, смородина. Надо будет наедаться витаминами, которых зимой не будет. Ох, о скольком ещё надо будет подумать!

Когда впереди показались первые слободы — московские предместья, я не сразу поняла, что мы почти приехали. Простые крестьянские наделы стали поменьше, избушки всё чаще жались друг к дружке. Деревенский неспешный быт стал чуть более шумным. Людей стало больше, на дорогах появились дворовые собаки и такие же свободные от забот дети. Они носились наперегонки, дразнили проезжающих и даже иногда кидались в них камешками. Шумные бабы выскакивали из деревянных ворот и оттаскивали наглецов за уши домой.

Между избами вскоре стали появляться лавки. Скорее всего, это были такие же жилые помещения, как и у всех, только имели вход с улицы. Двери широко открывались, и проёмы перегораживали столами, на которых и был расставлен товар. Я успела заметить гончарную лавку с глиняными горшками, плошками, кувшинами и блюдами. Часть из них имела характерный рыжий цвет, а более дорогие изделия покрыты цветной гладкой глазурью. Потом повстречалась кузница, лавка скобяных изделий и дом торговца бакалейными товарами.

Я испытывала чувство, знакомое любому, кто хоть раз приезжал на поезде в Москву или Санкт-Петербург. Вот состав медленно движется по городским кварталам, где перемежаются промышленные предприятия, склады и многоквартирные дома. А ты сидишь у окна, попивая горячий чай из алюминиевого подстаканника, и разглядываешь этот город, который открывается для тебя одного.

Наконец, добрались до крепостной стены из белого камня. Я сошла с телеги, чтобы дотронуться до древних стен Москвы белокаменной. Постояла, осознавая важность момента. Стена был сложена из светлых разношёрстных каменных глыб, которые вблизи были разных оттенков — от серого до светло-жёлтого. Хотя издалека — они казались белоснежными.

Потом догоняла Феофила, который не хотел останавливаться, чтобы не создать затор на дороге. Миновав крепостную стену, я выдохнула. Никто и не думал нами интересоваться. Дозорные на воротах спокойно пропустили нашу телегу, по большей части не обращая внимания на тех, кто ползёт внизу. Их внимание было устремлено вдаль — туда, где к Москве мог подступить враг.

Остановившись у колодца, мы пополнили запасы воды и заодно спросили дорогу к Кремлю. Торговец хозяйственной утварью и инструментом — среди его запасов были серпы, косы, пилы, молотки и гвозди, ухваты для печи, деревянные бочки и прочие важные в быту вещи — сообщил, что нам нужно пересечь Москва-реку и пройти через крепостную стену к Китай-городу. А оттуда уже увидим сам Кремль.

По всему выходило, что мы зашли со стороны Замоскворечья. Проехав ещё несколько десятков метров мимо лавок, редких каменных особняков, нескольких деревянных боярских подворий и пару десятков церквей, я увидела крепостные стены Китай-города. На мощном фундаменте из красного кирпича покоились белокаменные стены высотой с пятиэтажный дом. Но чем ближе мы приближались к воротам, тем больше были видны разрушения, нанесённые Смутным временем. Кое-где были видны трещины, ползущие по белоснежному фасаду. На кирпичной кладке зияли выбоины. В самом верху, где каменные стены венчали деревянные шатровые крыши, укрывавшие галереи с бойницами, виднелась копоть от гари. У нескольких башен и вовсе не было куполов, и там, судя по лесам, велись ремонтные работы. Это тоже были следы присутствия поляков.

Моё сердце билось часто-часто. Отовсюду слышались конское ржание, архаичная речь, ругань людей, не умеющих разъехаться на узкой дороге. Где-то вдалеке послышался звон колоколов, тут же подхваченный окрестными церквями. Надо всем этим плыл удушливый дымок — судя по суете, был субботний день и люди топили бани. Сумерки создавали незабываемый русский колорит, когда яркие краски дня немного выцветают, а запахи, звуки и сам воздух пахнет детством, деревней, беззаботной летней жизнью. Хотелось ощутить на губах металлический привкус кружки с парным молоком, откусить хрустящую горбушку хлеба, зацепить ладонью жареных семечек и сесть на крылечке, чтобы их грызть, лениво отгоняя вездесущих куриц. Меня накрыла волна облегчения: я впервые почувствовала себя дома. Здесь, в средневековой древней Москве, пахнущей деревней из моего детства, я внезапно ощутила радость, и наслаждение, и чувство, что вернулась к себе настоящей.

Передо мной был Китай-город, а за ним — Кремль.

Глава 19. Последний шанс

— По-о-сторони-и-ись! — послышался сзади громкий крик, а за ним дробный лошадиный топот. Кавалькада всадников мчалась по пыльной дороге, крича на медленно бредущий люд, который разбегался кто куда. Я насчитала четырех коней со статными мужчинами в островерхих шапках, а за ними мчались две крытые повозки. Украшенные резным деревом, бархатными вставками и блеснувшими на солнце яркой позолотой узорами, они мелькнули в одно мгновение и пронеслись мимо. За повозками ехали две телеги, загруженные сундуками, мешками, объёмными узлами, крепко привязанными к основанию. Эти тоже были крепко срубленными да ладно сколоченными, колёса их не скрипели, а на краю, умело управляя лошадьми, сидели богато одетые слуги. Сразу же за ними проскакали ещё четыре всадника.