Царская невеста. Я попала!

Я с грустью вспомнила кортеж из одного возка, одной телеги и нескольких стрельцов во главе с Елизаром, с которым меня выставили из Кремля. Тут же явно богатый выезд — в повозке могли сидеть жена и дочери знатного боярина, которые, вполне возможно, торопились на смотр царских невест.

Я невесело усмехнулась, а потом запрыгнула в телегу и сказала Феофилу:

— Поехали-ка, батюшка, прямо в Кремль. Не будем нигде искать ночлег, ни к чему нам светиться между Божьих людей. Мигом прознают, что я не монашка — не так смотрю, не так двигаюсь, молитвы не знаю. Давай уже скорее закончим начатое.

Тот только кивнул, признавая мою правоту. Мы въехали за крепостную стену, которая ограждала Китай-город. Стене этой не было ещё и ста лет, смотрелась она внушительно. Белоснежная, с узкими бойницами по первому и второму ярусу, она не имела двускатных деревянных крыш и по её вершине спокойно могли разгуливать дозорные. Ворота, в которые мы въехали, по сути, были дозорной квадратной башенкой с тремя этажами и высоким куполом, на вершине которого реял флаг.

На нас по-прежнему не обращали внимания. Толпа стала гуще, места для прохода становились всё уже. За белыми стенами виднелись основательные каменные дома с высокими лестницами, галереями и деревянными постройками во дворе. Здесь селились знатные и служилые люди, а многочисленные лавки поредели и практически исчезли. Вдоль дорог тянулись разной высоты стены: красные кирпичные, белые каменные, остроконечные деревянные. Они ограждали боярские усадьбы и создавали ощущение лабиринта.

Я ничего тут не узнавала. Слишком велика была разница между моей любимой Красной Площадью и этим густо застроенным районом, в который попала. Я смотрела во все глаза. Феофил тоже растерянно вертел головой во все стороны, то и дело спрашивал дорогу, потому что красную кирпичную стену с зубцами в виде ласточкиного хвоста видно было издалека, а вот какая из дорог, петляющих между домами, приведет к воротам — непонятно.

Сам Кремль изнутри напоминал деревню с шикарными каменными особняками. Вдоль кирпичной стены, у самого подножия, были устроены деревянные настилы, по которым ходила местная публика. Кто-то прогуливался неспешным шагом, радуясь вечерней прохладе, а кто-то — в основном люд попроще — спешил по своим делам. Между стеной и строениями Кремля были крутые склоны, поросшие травой и змеившиеся утоптанными тропинками. Где-то были вырублены земляные ступени, чтобы было удобнее подниматься по траве к нужным крылечкам.

То, что открылось мне за Кремлёвской стеной, никак не походило на безмолвный и чопорный заповедник, в который я водила на экскурсии и учеников, и многочисленных московских гостей. Никаких газонов, чёрного воронья и тишины. Здесь было людно, шумно, звуки отражались от гладких стен и улетали в небо. Здесь чувствовалось настоящее биение жизни — так оно и было на самом деле. Богато одетые люди — даже сейчас, в середине лета не снимавшие меха — ходили пешком от одного величавого здания к другому. Кто-то тут же, у ворот, рубил дрова, а рядом разгружали повозку с мукой: одинаковые серые мешки были уложены в ровные ряды, и вокруг летала белёсая мучная пыль.

Божьих людей здесь было больше, чем на улицах Белого города. Монахи в простых белых одеждах с чёрными головными уборами, похожими на женские апостольники, с посохами и без сновали по мощёным улочкам. Впереди виднелись золотые луковки главных церквей Москвы — Успенского и Архангельского соборов — и высокая башня колокольни Ивана Великого.

Когда мы въехали на Соборную площадь, я ахнула. И меня поразили не соборы, к которым я привыкла, а великолепный дворец, который раскинулся между ними. Это был белоснежный великокняжеский терем с остроконечными крышами. Я узнала Грановитую палату — которая единственная из всего ансамбля сохранилась до наших дней. Но я даже представить не могла, каким красивым и внушительным был весь княжеский дворец. Моё учительское сердце неровно билось, я пожирала глазами и высокое «красное» крыльцо, и арочные окна, и разноцветные витражные стёкла. Переходы и галереи, решётчатые ворота и массивные двери — всё хотелось немедленно потрогать, рассмотреть поближе и запечатлеть в памяти.

— Кхм-кхм, — отвлёк меня Феофил. — Пошли, постучимся в церковную палату, попросимся на ночлег.

Он резво соскочил с телеги, на ходу разминая затёкшую поясницу. Я засеменила следом, низко опустив лицо. Мои выкрашенные брови могли ввести в заблуждение посторонних, но тут, поблизости от царских хором, слишком многие могли видеть меня в лицо.

Мы долго стучали в деревянные тяжёлые ворота с железными скрепами, и ждали, пока отворят. Феофил заявил отворившему их дьякону, что мы пришли на помощь здешнему духовенству ввиду намечающихся царских смотрин и празднеств, и очень устали с дороги. Священнослужитель недоверчиво выслушал, но потом пропустил. Мы прошмыгнули в ворота, и они сразу же, с лязгом, закрылись. Лошадь с телегой остались снаружи, но эта мысль осталась недодуманной, потому что от страха мои внутренности скрутились в тугой узел. Немного затошнило, и я, чтобы пережить приступ паники, ущипнула себя за нежную кожу на запястье. Глубоко задышала, не поднимая головы и стараясь не смотреть по сторонам.

Нас отвели в деревянный терем, стоящий на каменной подклети, и пропустили на второй этаж. Там, на втором ярусе церковной палаты, располагались покои настоятеля, и около них нам было велено дожидаться отца Симеона.

Как только дьякон ушёл, Феофил шепнул мне:

— Беги, Марья. Отсюда должен быть вход во дворец, либо в хозяйственные постройки. Через парадное крыльцо не ходи, иди чёрными лестницами. Сейчас у тебя единственный шанс, потому что потом — кто знает, поверит этот отец Симеон нам или нет? Тебя могут не выпустить со двора…

Я торопливо развернулась и пошла прочь. Спустившись с лестницы, огляделась и засеменила вдоль длинного здания в сторону, противоположную той, откуда пришли. Напустила на себя очень деловой вид и от прохожих старательно отворачивалась, повторяя про себя: «Меня нет, меня нет, ты меня не видишь». Эта детская уловка помогала держать разум под контролем и не сорваться на позорный бег.

Наконец, увидела сводчатую калитку прямо в стене, и выходила она во двор княжеского терема. Вот так удача! Подёргав железную ручку и убедившись, что она не заперта, я проскользнула внутрь.

Здесь и правда был хозяйственный двор — судя по всему, весь нижний этаж занимали какие-то службы. Между стенами были натянуты веревки и две прачки развешивали мокрые ткани. Простыни? Занавеси? Я увидела открытую дверь, которая вела в прачечную, и уверенно направилась туда. Если первый этаж — это кухни, бани, склады и всё такое, то мне нужно найти лестницу наверх и подняться к жилым помещениям.

Внутри меня встретили массивные полукруглые своды и удушающий горячий пар, поднимавшийся от десятка котлов с кипящей водой. Молчаливые прачки уже завершали рабочий день, выливая мыльную воду и составляя мокрые ребристые доски вдоль стен, на чисто выметенный пол. Я быстро прошла мимо, мелькнув чёрной тенью, и свернула в коридор.

Прикрыв апостольником лицо, на манер восточной паранджи, искала любые ходы наверх. Первая же попавшаяся лестница привела меня в галерею — коридор, в который выходило несколько дверей. Сквозь витражные стёкла на противоположной стороне практически не пробивался свет, а на улице уже практически стемнело. Ноги быстро несли вперёд, потому что я понимала — заплутать в этом дворце легко, а ещё легче — напороться на покои Марфы или её приспешников. Поэтому я кралась чёрной тенью, затаив дыхание и стараясь ступать как можно тише.

Я ничего здесь не узнавала, и не была уверена, что найду дорогу даже в свои бывшие комнаты. Но вот навстречу попалась ещё одна лестница, ведущая на третий этаж — и я вспомнила, что когда в свой последний день в этом дворце я пробиралась к царским палатам, то спускалась вниз. Значит, жилые покои, скорее всего, расположены на третьем этаже, и мне туда не нужно. Или нужно? Что по вечерам делает царь-батюшка? Пирует? Отдыхает? Любуется Луной?

Живот снова подвело, и я остановилась передохнуть. Шестое чувство внутри гнало меня внутрь: быстрее, быстрее, вперёд! Но ноги дрожали и не держали. Я запоздало пожалела, что не поела, потому что с самого обеда во рту не было ни крошки.

Впереди хлопнула дверь, и кто-то шумно вышел из невидимой мне комнаты. Шаги устремились в мою сторону. Я напряжённо вслушивалась и пыталась посчитать, сколько людей идёт мне навстречу. Даже мелькнула мысль притвориться молящейся и упасть на колени лицом к стене, но я сдержалась. На голову будто вылили ушат холодной воды, сердце стучало, как сумасшедшее. Я нервно поправила апостольник и заправила внутрь выбившиеся волосы — деваться с узкого коридора было некуда.

Шаги приближались, и я поняла, что там идёт целая делегация. Кто-то что-то торопливо говорил, но остальные, не сбавляя темпа, приближались. Впереди показались отблески пламени — несли лампу или свечу. Когда из-за угла вывернуло несколько бояр с усталым царём во главе, я уже была готова потерять сознание от волнения. Но я не ошиблась — это и правда был царь! Он торопился, оглаживая рукой короткую бороду, а какой-то низкий и круглый боярин в платье с меховой оторочкой и рукавами, подметающими каменный пол, догонял его и что-то торопливо объяснял.

Михаил Фёдорович равнодушно скользнул по мне взглядом. Не узнал!

Но я, мысленно перекрестясь, заступила ему дорогу и протянула в молитвенном жесте руки:

— Царь-батюшка, Михаил Фёдорович! Выслушай, молю! — и схватила его за руку. Кто-то метнулся ко мне из-за спины монаршей особы и вцепился в мою руку, вторую же кто-то другой отводил от его тела и тянул в сторону. Сам же царь сфокусировал взгляд на моём лице и поморщился.

— Это я, невеста твоя, Марья, — пискнула я, ища глазами в его лице хоть крупицу эмоций. Карие глаза расширились, в них промелькнуло что-то, но дюжий боярин оттащил меня от Михаила Фёдоровича. Изловчившись, я всем телом повернулась вслед царю и прокричала

— Выслушай меня, Государь, Христом Богом прошу! — в голосе уже звучали слёзы, и мне не верилось, что я так глупо упустила свой шанс.

Царь вяло махнул рукой в мою сторону и меня отпустили. Я бросилась к нему, но он только сказал:

— Не здесь! В палату ведите! — и прошёл дальше.

Меня не очень вежливо подхватили под руки и завели в палату, из которой шла вся эта свита. Там было темно и не горело ни одной свечи. Из окон терема струился еле заметный свет от уличных факелов да редких прохожих.

Я прислонилась к стене и принялась ждать. Резко затошнило, от пережитого язык присох к нёбу и задеревенел. Я чувствовала, как по спине стекает ручеек пота. Справлюсь ли? Чего смогу себе выторговать? Жизнь царскую или смерть неминуемую?

Не знаю, сколько прошло времени, только двери распахнулись и в палату вошёл царь, за ним — какие-то дворовые люди со свечами и лучиной, начали зажигать огонь в канделябрах, прикреплённых по стенам. Там, где загоралось пламя, на стене проступал знакомый витиеватый узор. Спустя несколько минут помещение осветилось мягким тёплым светом.

Царь тяжёлым шагом прошёл к золочённому трону, стоявшему на возвышении, и уселся туда. Я намётанным взглядом, по ссутуленной спине и ленивым движениям определила, что он крайне вымотан. Смогу ли вывести на эмоции? Меня по-прежнему подташнивало, несмотря на голод, и колени совсем ослабели.

Я двинулась вперёд и застыла перед ним, бесконечно далёким на своём троне. Дворовые люди вышли, унеся кресало и лучины, но в палате всё равно кто-то был. Какой-то боярин притаился у входа, по бокам от дверей навытяжку стояли два стрельца. За письменным столом сбоку от трона притаился писец.

Я медленно подняла руку и сняла апостольник и бросила на пол. Потом подняла обе руки и завела за голову, освобождая тяжёлую косу из пучка. Она тяжело выпрыгнула и легла мне на грудь. Царь лениво смотрел на меня и не узнавал.

— Государь, царь-батюшка Михаил Фёдорович, — произнесла я дрожащим голосом, — это я, Марья Хлопова! Невеста твоя! Не узнаёшь меня?

Царь прищурился, потом подался вперёд, разглядывая лицо. Я запоздало вспомнила про брови и поторопилась объяснить:

— Брови накрасила, чтобы враги не узнали…, разреши слово молвить, себя защитить! Меня несправедливо сослали, объявив неплодною! А я сбежала, до тебя добиралась, чтобы правду рассказать! Наговор всё это и клевета! Заговор против тебя и меня!

Я смотрела в его тёмные глаза, которые немного оживились интересом, но понимала, что достучаться до него не получается. Что с ним? Так устал? Или заторможен… Или опоили чем?

Сзади хлопнула дверь, и плавной походкой к царю приблизилась одетая в чёрное фигура. Я узнала инокиню Марфу и вскрикнула. Ноги подогнулись, и последнее, что увидела — её спокойное лицо, склонившееся надо мной.

***

Очнулась в своих бывших покоях. На пышной царевниной кровати, откуда начинала путь в этом мире. Укрытая жаркими одеялами, не сразу вспомнила, что произошло. Но раз я здесь, а не в каком-нибудь подвале — значит, задачу свою выполнила. Посеяла сомнение в сердце царя, и пока нахожусь под его защитой.

Как только сфокусировала взгляд и огляделась, от стены отделилась инокиня Марфа, которая окинула меня бесстрастным взглядом.

— Пригласите царя! — скомандовала она.

Две девки тем временем установили ширму перед кроватью, и я только краем глаза увидела, что в покои вошёл царь в сопровождении нескольких бояр. Потом ко мне подошёл мужчина в тёмном платье и присел на кровать.

— Дворянская дочь, девица Марья Ивановна, просила, чтобы её осмотрел лекарь и в присутствии царя объявил, годна ли она для венчания и супружеской жизни. Мы исполняем её желание, дабы устранить все сомнения, — официально проговорила Марфа и мне подумалось, что где-то в этих покоях тоже сидит писарь и фиксирует происходящее.

Лекарь потрогал мой лоб, потом выпростал из-под одеяла руку, приложил два пальца к запястью и закрыл глаза, считая пульс. Потом попросил подняться и снять монашеское платье. Я подчинилась, покосившись на ширму. Осторожно сняла платье, оставшись в нижней сорочке, и поёжилась. Понимая, что в комнате полно мужчин, я вдруг застеснялась и почувствовала себя уязвимой. Лекарь подошёл, жестом попросил открыть рот, проверил зубы и понюхал дыхание. Потом приблизился, поднял мою руку и понюхал пот подмышкой. Я поморщилась.

Приблизившись, осторожно протянул руку и дотронулся до груди, вопросительно взглянув мне в лицо. Я кивнула, и он начал методично ощупывать её длинными пальцами. Задержался на вершине, натянув ткань и разглядывая рельеф.

Потом проговорил что-то по-немецки, и кто-то из-за ширмы перевёл:

— Лекарь просит лечь на спину, раскинуть ноги и дозволить осмотреть изнутри.

Меня передёрнуло от публичности процедуры и унижения, но деваться было некуда. Именно этого я и добивалась. Хотя, как можно простым гинекологическим осмотром определить способность к деторождению? Я торопливо сказала:

— Пусть сначала помоет руки с мылом!

Но, к моему удивлению, из-за ширмы появилась дородная женщина в простой рубахе, длинной серой юбке и белой косынке. Её руки были оголены по локоть, и она вытирала их вышитым рушником.

— Уже помыла, боярышня, — мягко сказала она и добавила: — Уж-то я бы позволила мужлану этому до лебёдушки до царской докоснуться? Где это видано, чтоб вперёд царя кто-то до невесты дотронулся?

Её спокойные слова и ласковый взгляд внушали доверие, и я немного расслабилась.

— Ляг, милая, я уж ни одного царского дитёнка на свет привела, толк в этом понимаю. Посмотрю, правду скажу, да не обижу. Вот так. Успокойся, я бережно, да с молитвами, — и вправду зашептала что-то себе под нос.

Я легла на спину, развела ноги и приготовилась. Тёплые пальцы ощупали мой живот, потом осторожно проникли внутрь, и тут же мягко отступили. Повитуха вытерла пальцы рушником и знаком велела мне сесть. Сквозь ткань ощупала грудь, уделив особое внимание ареолам. Потом попросила:

— Помочиться надобно, Марьюшка, — а я покраснела. На какой-то момент я забыла, что в комнате полно народу, но сейчас мучительно стыдилась происходящего.

— Я. я сейчас не могу, — прошептала я, потупив взгляд.

Лекарь опять что-то сказал по-немецки, а переводчик пояснил:

— Он не может дать ответ без осмотра мочи.

— Выйдите все, — скомандовал Михаил Фёдорович. — Пусть останется лекарь, повитуха, Государыня да Салтыковы. Все вон!

Послышался топот, и я немного выдохнула. Все в сборе: и враги, и друзья. Мне поднесли полный кубок воды, а потом ещё и ещё. За ширмой кто-то шептался и переговаривался, а я попросила разрешения одеться. Повитуха откинула ближайший сундук и достала из него расшитое платье с меховой оторочкой. Оно отливало серебром и выглядело слишком плотным для летнего вечера, но это было лучше, чем грязная монашеская ряса. Я накинула одеяние на себя, потом распустила косу и быстро её переплела. Повитуха подала расшитую повязку и помогла завязать ленты на затылке. Наконец, я почувствовала зов природы, и мне удалось помочиться.

Кубок вынесли за ширму, и я услышала, как лекарь что-то пробормотал по-своему. Наступила тишина. Я посмотрела на свою неожиданную помощницу, но акушерка глядела куда-то в сторону.

Наступила тишина. Затем чья-то уверенная рука сложила ширму гармошкой, открыв взору скучающего царя на кресле и Марфу, которая сидела у его ног на низкой скамеечке. Оба выглядели уставшими, и мне даже показалось, что царь задремал. В тени, куда не доставал неверные отблески свечей из настенного канделябра, притаились двое мужчин. Салтыковы! Лекарь, переливая мочу из кубка в стеклянную колбочку, оценивал её цвет, разглядывая на свету от огонька. Потом окунул палец, облизал. Я невольно поморщилась.

Он покачал головой, помычал. А потом открыл рот и произнёс на ломаном русском:

— Девиса уще понесла, — и прямо посмотрел на царя. Тот встрепенулся, глаза широко раскрылись. Марфа хлопала глазами. Повитуха, нарушив молчание, добавила:

— Это правда, Государь. Марья Ивановна в тяжести, родить должна в начале весны.

Повисла гробовая тишина, и все глаза уставились на меня.

Глава 20. Катастрофа

«Бей, беги или замри», — пронеслось у меня в голове. И я замерла. Рука сама собой потянулась к лицу, и горячая ладонь прикрыла рот. Я оглядела всех собравшихся в комнате — они выглядели изумлёнными.

Неловко вскочив с кровати, запуталась в подоле дорогого платья и чуть не упала. Голос отказывался повиноваться — из горла вылетал только свистящий шёпот. Но потом меня накрыла волна ярости:

— Ты врёшь! Ты всё врёшь! — налетела я на лекаря. — Как же я ненавижу всю вашу братию! То я неплодная, а то в тяжести! Не может этого быть!

Повернулась к царю, с которого слетела вся сонливость. Он смотрел на меня и мои метания бесстрастным взглядом, не делая попыток ни подойти ко мне, ни уйти из комнаты.

— Государь! Михаил Фёдорович! Богом молю, пришли другого лекаря! Напраслину возводят, оболгать хотят снова! Не верь, прошу!

Мысли метались, как безумные, и я не понимала, что происходит.

— Царь-батюшка, не лжёт лекарь. Девица Марья тяжёлая, о том все признаки говорят. Кого хочешь позови из лекарей, все одно скажут, — подала голос повитуха, до того ласково говорившая со мной. Неужели они здесь все в сговоре? Как я могу быть беременной? Не может этого быть!

— Все вон, — придушенно проговорил царь, и лекарь с повитухой покинули покои. За ними следом вышли две девки, притаившиеся в тени стен и до этого бывшие для меня незаметными. Но проклятущая Марфа и два её приспешника остались.

Михаил Фёдорович встал, подошёл ко мне и уставился в глаза:

— Поклянись, что это неправда, — негромко проговорил он, и я увидела, как в глубине его глаз плещется разочарование.

И тут я допустила секундную заминку. Сколько я здесь? Полтора месяца? Тогда где мои женские дни? Я бы точно их заметила — потому что с гигиеной здесь, мягко говоря, всё не очень. Тогда что? Что могло случиться? Мы могли согрешить с женихом до свадьбы? Или…

— Побойся Бога, Марья, — раздался знакомый голос и из тени брата выступил Салтыков. Я невольно вскрикнула и сделала шаг назад: это был тот самый темноволосый барин, который велел дожидаться царских сватов. Михаил Салтыков?

От потрясения я застыла. Это был предел моего терпения: удары судьбы сыпались один за другим. А ещё чувствовала подступающий приступ смеха — того самого, которым я встретила Илью под именем Марадоны. В самые ужасные минуты своей жизни я скатывалась в безудержный хохот, которого безумно стеснялась, но ничего поделать с этим не могла.

Я попятилась назад под пристальным взглядом царя, который багровел на глазах. Марфа, до этого застывшая тёмным изваянием, подскочила, схватила его под руки и усадила на стул. Тишина, сгустившаяся в покоях, действовала на нервы.

Вся моя наглость и взращённый годами сарказм куда-то испарился. Если повитуха не врёт, и я действительно беременна, значит, с моей жизнью покончено. Такого тут не прощают. Проклятущая Марья с кем-то спуталась ещё до моего вселения в тело и заранее решила мою участь. Такой подставы я уж точно не ожидала!

Справа шевельнулся Салтыков. Его брат, сделав шаг назад, совсем скрылся в зловещей темноте слабо освещённого покоя.

— Михаил Фёдорович, государь, бес попутал! Прошу, прости нас! — боярин бухнулся на колени и пополз к монаршим ногам. - Не губи, вспомни, что мы родственники твои! Дозволь жениться на Марье! Согрешили мы, как есть говорю! Каюсь! Не губи любовь нежданную, преступную! Не ведали, что творим!

— Что-о-о? — выкрикнула я и почувствовала, что всё. Он меня настиг. Я согнулась пополам от смеха и громко, на весь покой, разрыдалась. Смех раздирал нутро, а по щекам текли слёзы. Страх снова сжал все внутренности, и я почувствовала ту самую тошноту, которая мучила меня весь день. Так это был токсикоз?

Какого чёрта здесь происходит?

Михаил, не глядя на меня, прошипел:

— На колени, глупая! Вымаливай прощение, а своему ребенку — жизнь!

Кто-то толкнул меня в спину и я, не удержавшись, упала на пол, застыв в униженной позе. Но встать уже не посмела. Всё это — какой-то дурной сон, который никак не хотел заканчиваться.

Михаил застыл на коленях подле царя, а Марфа, кружа возле сына как встревоженная орлица, причитала:

— Сынок, помилуй их! Не бери грех на душу! Всё ж родня, да и Марья тебе не чужая. Ну, молодая она, дурная, — сверкнула на меня злым взглядом. — Я, как узнала о том, что промеж них происходит, сразу меры приняла. И тебя тревожить не хотела, без шума и крови хотела её от тебя отлучить. Не серчай, будет у тебя царица во сто крат лучше, а эту отпусти! Всё ж твоего племянника под сердцем носит…

Мне хотелось рявкнуть: «Молчать! Все — быстро разошлись по местам, сейчас будем разбираться!», но на ум пришли давние слова Елизара о том, что я не баба, а мужик в юбке. Тут тебе не школа, а царь — не нашкодивший ученик. Где Марья прокололась? Почему она сейчас беременна, а мне приходится это расхлёбывать? Что за дурацкий сериал, топорное мыло, полный сюр?

Так, Маша, соберись, сейчас нельзя отвлекаться. На кону — вся твоя новая жизнь. Молодое тело, положение в обществе, ребёнок, наконец! Ты должна выжить любой ценой!

— Царь-батюшка, не губи! — взвыла я и хотела повторить ту ложь, которую уже выпустил на волю Салтыков про наш грех да любовь великую, но язык не слушался. Всё же не актриса я, и ни про какую такую любовь знать не знаю, ведать не ведаю. Да за такое в средневековой Европе нас бы уже волокли к плахе! Господи, чем я провинилась?

Из глаз закапали солёные слёзы, медовая коса тяжело свисала с затылка и клонила голову к полу. Я смотрела на неё да на богатый пушистый ковёр под моими коленями и молилась Богу, в которого никогда не верила. Пусть пожалеет нас, помилует! За что мне всё это?

Сам воздух в палате сгустился. Пахло страхом и предательством, удушающий жар от свечей щекотал нос.

Царь тяжело поднялся, обронил:

— Видеть не желаю! Матушка, разберись с ними ты, устрой всё по-людски, чтобы грех на душу не брать. А я уж соглашусь с твоим решением.

Я вскрикнула, понимая, что это конец. Марфа меня погубит. Метнулась было за царём, но твёрдая рука Михаила удержала меня, остановив поперёк груди. Так и стояли мы с ним на коленях, пока за царём не закрылась дверь.

Потом я увидела руку Салтыкова, которую протянул мне этот проклятущий боярин и помог подняться. Смотреть на него я была не в силах. Думала — раскроет свой рот — удавлю. Ярость бушевала во мне, как адский котёл. Хотелось бить, кусать, колотить. Разнести к чертям эти лживые палаты! Спалить тут всё дотла и вернуться домой, в свою уютную квартиру, заварить себе огромную кружку кофе и записать всё то, что я сейчас увидела, как сон. А может быть, и книжку выпустить. Но не вот это вот всё!

— Зачем ты вступился? — мрачно нарушила тишину Марфа, повернувшись лицом к Михаилу.