Найди меня

Я поднимаю голову и вижу его улыбку. Это не насмешка, а признание. Он хочет, чтобы я поднялся и продолжал бороться.

Я резко вскакиваю и выбрасываю обе руки вперёд: из ладоней вырываются два мощных разряда молний, которые с такой силой ударяют в Аббадона, что его отбрасывает назад на массивный стол. Дерево трещит под его весом.

В зале воцаряется тишина, нарушаемая лишь потрескиванием электричества вокруг меня. Аббадон медленно поднимается с края стола, стряхивает с себя дымящиеся обломки и начинает громко смеяться.

— Вот это уже похоже на правду! — говорит он, кивая мне с уважением.

Самаэль смотрит на меня пристально, будто хочет запомнить каждую деталь момента. Рафаил хмурится, Мамон улыбается уголком губ, а Оливий всё ещё не сводит с меня глаз.

Аббадон возвращается на своё место и говорит:

— Моё испытание ты прошёл, сын Сатаны.

Я стою посреди зала, тяжело дыша, вокруг меня медленно гаснут молнии. Понимаю: это был только первый раунд. Впереди ещё сложнее, намного сложнее. Зал оживает вновь, но теперь не от звона брони и ударов, а от тихого шёпота. Взгляд всех по-прежнему устремлён на меня.

Я чувствую, что внутри меня осталась часть битвы: усталость, лёгкая боль по телу, и цепляющееся за кожу ощущение провала, я впервые дал себя толкнуть так близко к краю. И это новое чувство нравится мне.

Мамон встаёт медленно. Он подходит ко мне не так, как Аббадон: без агрессии, но с неизменной уверенностью человека, который всегда получает то, чего хочет.

— Твои молнии… — говорит он тихо, — имеют цену.

Он останавливается прямо передо мной. В его руках вдруг появляется маленький, почти невесомый свёрток. Он держит его так, будто предлагает мне сделку.

— Хотел бы ты вернуть то, что потерял? — спрашивает он. — Власть, влияние, людей, готовых идти за тобой? Или что-то более личное... память о матери? Или об отце?

Слово за словом, голос Мамона оживляет мои самые хрупкие желания, делая их почти ощутимыми. В голове возникают образы: лица тех, кого я мог бы защитить, дома, которые можно купить, монеты, звенящие в ладони и дарящие чувство контроля. Его слова не угроза, а обещание.

— За одну простую цену, — продолжает он, разворачивая свёрток. Внутри лежит плотный золотой кристалл, который пульсирует, словно в нём живёт маленькое солнце. — Отдай мне часть своей воли. Пусть совсем немного. Немного уступишь и всё остальное станет твоим.

Зал словно замер. Я ощущаю, как часть меня тянется к свету в ладони Мамона, к простому решению, обещающему быстрое облегчение. Хочется схватить его руку и забрать этот кристалл как трофей: избавление от усталости, страха и сомнений. Но внутри что-то шевельнулось, твёрдая решимость.

— Что ты хочешь взамен? — спрашиваю я дрожащим голосом, ведь любая мгновенная выгода всегда имеет свою цену, которую платишь потом.

Мамон улыбается по-настоящему очаровательно:

— Ничего невозможного. Лишь немного твоей свободы.

Каждое его слово словно оставляет на моей душе рваную дорожку облегчения, но я вижу за этим обещанием тень: сегодня теряешь немного, завтра отдашь намного больше.

Я смотрю на кристалл, который светится, будто зовет меня в бездну. В груди я чувствую не жажду богатства, а страх потерять самого себя.

— Я не променяю свою свободу, — тихо отвечаю я.

Мамон на секунду теряет улыбку, и в его взгляде мелькает раздражение, но он вновь надевает маску безразличия.

— Как хочешь, — спокойно говорит он, убирая сверток. — Но помни: предложение остается в силе.

Он возвращается на свое место, и за столом раздаются тихие аплодисменты, не в мой адрес, а в честь мастерства искушения. Мне на мгновение становится легче: я устоял. Но радость быстро гаснет, впереди новая, еще более мрачная и безжалостная волна.

Оливий поднимается, почти бесшумно, но этот его взгляд, горящий алым, обжигает меня до костей. В его движениях нет ни угроз, ни фальшивой заботы, он швыряет мне в лицо только одно — ненависть. Я захлёбываюсь в этом яде, он растворяется во мне, как кислота. Оливию не нужны слова, он торгует самой разрушительной валютой: чистой, выжженной ненавистью. Он резко сокращает дистанцию, его палец ледяной и почти невесомый, касается моего виска. Вспышка, и внутри меня лавина: издевательский смех, предатели, чужие руки, всё складывается в единый клубок боли и злости.

Это не мысли, это не память. Это всё мои старые мучения, пересушенные до углей, выжатые до последней капли.

Зал исчезает. Остались только мои раны: пульсируют и требуют мести. Злость накрывает меня, как взрывная волна, жгучая, необратимая. Я хочу рвать, крушить, мстить, убивать. Во рту привкус ржавчины, в носу гарь и кровь.

— Дай волю ненависти, — Оливий шипит мне в ухо. — Сорви им головы. Докажи, что ты чужой.

Во мне всё сжимается в тугой жгут ярости. Один рывок, и я разнесу этот зал, разорву тех, кто прячется за столом. Зрелище оборвётся, но триумф мгновенно сменится ледяным опустошением. Я видел эти сцены в кошмарах: победа, за которой приходит только холод, пепел. Я скриплю зубами, пытаясь заглушить этот вой. Внутренние молнии больше не слушаются, теперь они греют не меня, а ярость.

Я боюсь, чуть больше и вспыхну, сгорит всё вокруг вместе со мной. Я моргаю, цепляюсь за голос той рыжеволосой девушки, не слова, а тепло её ладони, не требующее платы. Взвешиваю цену, которую мне навязывают ненависть и месть, они поглотят меня, сотрут до пустоты.

— Нет, — выдыхаю я сквозь зубы и отбрасываю тьму.

Оливий отступает, смотрит исподлобья. В его взгляде секундное любопытство, холод игрока, отмечающего мой ход.

— Любопытно, — бросает тихо и садится. — Ты устоял.

В зале слышен вздох, срывающий напряжение. Рафаил наклоняется, что-то черкает на свитке. Всё эта боль, искушение, вспышки злости рвут меня изнутри. Я чувствую: огрубел, стал злее. Но я всё ещё выбираю. Это и есть я.

Самаэль вонзает в меня взгляд, холодный, будто нож. Говорит ровно, без намёка на улыбку:

— Ты ещё не сломался. Пока.

Слова режут по живому, угроза и вызов в одном флаконе.

— Кто дальше? — выдыхаю я.

Отступать значит предать себя.

— Карниван, — бросает демон. — Испытания на разум его конёк.

Во рту пересохло. С каждым шагом что-то внутри трескается. Но в самом сердце тлеет нечто упрямое, не гнев, не вспышка, а тёмная решимость пройти всё до конца. Узнать, кто я и зачем здесь.

Карниван поднимается медленно, с какой-то нарочитой холодной плавностью.

Вместо меча у него чёрный свиток и тонкая чернильная палочка, как будто он здесь не для битвы, а чтобы вынести приговор. Он приближается, ставит стул прямо передо мной и садится, сцепив длинные пальцы в замок.

— Я питаюсь вопросами, — его голос едва слышен, но в нём скользит угроза. — Мне нравится наблюдать, как люди пытаются врать себе. Ты пережил силу, искушение, ярость. Хватит ломать кости. Теперь посмотрим, сломаешься ли ты внутри.

Свиток в его руках разворачивается. Буквы шевелятся, как живые, сливаются в короткую историю и тут же рассыпаются, оставляя только один вопрос. Зал будто выдыхает его мне прямо в ухо: «Ты спасёшь тысячи, предав одного?»

Карниван усмехается, и в этой усмешке только ледяное любопытство.

— Представь город, — его голос разрывает тишину, — город, балансирующий на грани войны. Виноват один человек. Любой. Ты знаешь: если убьёшь его, то спасёшь мир. Оставишь и сгорит всё человечество. Сможешь ли ты убить?

Зал вдруг застывает. Стены будто давят. В голове вспышки: крики детей, чёрный пепел, лица, что ещё ждут спасения. А вот тот, цель, чья жизнь на волоске. Кто он мне: враг или друг?

Он наклоняется, взгляд прожигает:

— Что для тебя важнее: финал или сам выбор? — слова тонут, как в воде.

В мыслях вихрь: пожертвовать одним ради тысяч, или отвернуться и позволить городу умереть?

Я закрываю глаза, выталкиваю чувства. Вспоминаю: Аббадон ломал меня силой, Мамон — жадностью, Оливий — яростью. А Карниван? Он давит на совесть. Его вопросы равно мой приговор: насколько далеко я готов пойти ради спасения человечества?

— Что, если я откажусь? — вырывается у меня.

Карниван отвечает без эмоций:

— Если откажешься, город исчезнет. Но ты сможешь жить дальше. С этим выбором.

Это приговор. Самаэль смотрит сквозь меня, будто я записка с неполным текстом. Мамон опирается подбородком на руку. Оливий просто хмыкает, глаза у него сверкают.

Я зацикливаюсь на том, кого должен предать. Имя — пустота. Карниван не даёт ни намёка, для него не важен человек, важен принцип. Жестоко. Не за что зацепиться, не за что спрятаться. Только я и мой выбор.

Открываю глаза. Говорю медленно:

— Я не могу заранее предать кого бы то ни было просто ради результата. Но если я узнаю, что этот человек действительно должен быть предан ради спасения тысяч, тогда я возьму на себя этот груз.

Карниван слушает, медленно кивает. В его взгляде холодная сосредоточенность, не похвала и не презрение. Просто интерес, как будто изучает новый экспонат.

— Так вот оно что. Значит, ты признаёшь, что без знания личности твой выбор отталкивается от принципов, а не от прагматизма. А если я скажу: это тот, кого ты любишь больше жизни? Самый твой близкий человек, тот, ради кого дышишь. А он способен стереть человечество с лица земли. А если этот человек твой кукловод, использует тебя, чтобы добиться своего?

Слова Карнивана ядовитые нити, опутывают мысли, не оставляют выхода. Он ловко превращает честность в западню: как отличить ложь от правды, если весь расклад карт в чужих руках?

Понимаю, вера в очевидное может превратить всё в руины. Но тут же сталкиваюсь с иной гранью: без жёсткости, без холодной решимости мы станем добычей для зла.

— Тебе не ответ нужен, — выдыхаю я, — тебе нужна жертва. Доказательство: выберу ли я тысячи или предам единственного.

Карниван усмехается:

— Угадал. Можешь уйти. Можешь остаться. Здесь, в этой клетке, я не даю тебе реальности. Но предлагаю симуляцию. Готов пройти? Проверку, где всё будет как наяву?

Я колеблюсь. Симуляция шанс увидеть себя в действии, но и ловушка. Однако отказать, значит жить с чистой мыслью, что ты мог бы сделать больше.

— Да, — бросаю наконец, — запускай симуляцию. Покажи, что умеешь.

Карниван кивает, резко разворачивает свиток. Слова на пергаменте вспыхивают, искажаясь, разливаются краской и светом. В центре зала создается новый мир: камни пола тают, под ногами клубится тьма города. Улицы пылают, люди мечутся, небо захлёбывается дымом. В самом пекле стоит фигура. Лицо смазано, не поймёшь, кто это, но рот расползается мерзкой, вымученной улыбкой.

Карниван шепчет:

— Вот твой выбор. И помни: симуляция может быть обманом, но она покажет, как ты действуешь под давлением.

Я стою на границе видения, слепит жар, в горле копоть, крики режут воздух. Это не сила, а моральная ловушка, здесь все зависит от моего выбора. Рвануться и поддамся инстинкту. Задуматься и город исчезнет навсегда.

Вдыхаю. Это не просто тест на разум, это мясорубка на выдержку. Здесь не будет чудес, не будет пощады: только я, мой выбор, и их последствия, которые уже скребутся где-то внутри.

Делаю шаг, резкий, лишённый сомнений. Зал замер, будто вот-вот треснет.

— Покажи мне доказательства вины этого человека. Дай мне время оценить. Я не предам человека без ясного понимания, но я буду действовать быстро, если доказательства убедительны.

Карниван смотрит так, будто видит меня насквозь. Его улыбка, как трещина в стекле: ни тепла, ни холода, только горькая удовлетворённость.

— Ты прошёл ещё одну проверку, — бросает он. — Но помни: там, где приходится выбирать жизнь одного или тысячи, доказательство легко превращается в убеждение. Далеко ли ты готов зайти ради истины?

Он медленно сворачивает свиток, и город исчезает, оставляя после себя зловонный след, как напоминание: испытания прожигают душу.

Зал оживает. Это уже не игра на страх, не демонстрация власти. Это испытание совести. Внутри меня что-то будто надломилось, очередная трещина в броне. Теперь я знаю, что могу дрогнуть, могу встать на пороге между добром и злом. Но знаю и другое: прежде чем осудить невиновного, я потребую истину.

Самаэль шепчет:

— Ты держишься за истину. Это твой шанс. Или твоя погибель.

Мамон усмехается, но в его взгляде скользит уважение. Оливий качает головой, будто бы не замечая, но в зрачках плескается тепло, которого раньше не было.

Карниван встает, медленно скручивает свиток. Подходит, кладет ладонь мне на плечо.

— Посмотрим, — глухо говорит он. — Насколько хватит тебя.

Теперь я ощущаю не только уязвимость, но и укреплённую решимость: если мир требует выбора, то я буду стараться, чтобы мой выбор опирался на истину, даже если правду придётся откапывать глубоко.

Бельфегор появляется почти бесшумно, не входит, а материализуется, будто всегда был здесь.

— Ты вымотан, — голос его скользит по нервам. — Ты уже пережил слишком многое. Позволь мне дать тебе то, чего ты отчаянно жаждешь: забвение. Сон, который сотрёт всё: страхи и сомнения.

На столе появляется подушка, плотная, укрытая тонким покрывалом, это не вещь, а билет в другой мир, где не бывает боли и времени.

— Ты же знаешь, — голос его становится плотнее, — что отдых может стать постеленной дорогой к забвению. И всё же, кто может устоять? Ты прошёл через кровь, искушение, ярость и совесть. Позволь себе забыть.

Комната тонет в вязкой тишине. Его слова яд, они тяжелые, убаюкивающие. Я ощущаю усталость каждой клеткой: тело дрожит, лёгкие ноют от боли, мозг вязнет в тумане. Я мечтаю закрыть глаза, исчезнуть, сбросить груз выбора. Этот отдых не утешение. Это сладкое, опасное искушение.

Бельфегор не торгует уютом задаром. Его голос приглушённый, когда он оговаривает условия:

— Останешься здесь, сколько захочешь. За это я попрошу небольшую услугу: я заберу у тебя часть того, что ты узнал сегодня. Ничего критичного, просто некоторые детали. Меньше боли, а значит меньше ответственности. Может быть, это и к лучшему?

Слова режут по живому: цена не жизнь, не предательство. Память. Забвение. Пустота, где был опыт. Легко ли жить, не зная истины? Из этой сделки сочится яд: потеряешь знание, а значит забудешь, за что биться, за что стоять, чему научился на собственной крови.

Бельфегор склоняется ближе, шепчет:

— Или альтернатива. Ты можешь продолжить дальше, бодрый и ясный. Пойти вперёд, несмотря на усталость. Это будет тяжело. Возможно, ты сорвёшься. Но ты будешь помнить. Ты будешь знать, за что сражаешься.

Мир раскалывается пополам: одна дорога туманная, пахнет лавандой, мягкая, другая ледяная, острая, как нож, уводит в толпу испытаний. Я чувствую разлом внутри, усталость шепчет «останься», долг давит, заставляя двигаться. Сон — это спасение, но цена — это забвение. Шанс остаться собой, но риск выгореть до тла.

Я закрываю глаза, вдыхаю резко, выдыхаю, будто хочу выдрать из себя ответ. Готов ли я идти до конца? Копаться в лицах этих судей, искать правду, или проще сбежать туда, где испытаний нет, где только глухой покой? Но память швыряет меня обратно в сырую темницу, в липкие, смятые простыни. Ни одного ответа. Я уже смирился: сын Сатаны, носитель молний, и что? Это всё, что у меня есть. Меня это не устраивает. Это не жизнь. Я хочу большего. Мне нужно знать, кто я. Бельфегор может вырвать любое воспоминание, стереть даже её, рыжеволосую, с серыми глазами.

Я резко открываю глаза и начинаю тяжело дышать при воспоминании о её серых глазах. Почему я так зациклился на ней? Почему я готов за неё сражаться до последнего? Но она якорь для моего потерянного «я». Я не отдам ни кусочка памяти.

Смотрю на Бельфегора, скрещиваю руки на груди, лениво ухмыляюсь:

— Баал, твое предложение заманчиво и я правда хотел бы его принять, — признаю я, не кривя душой, — но каждое мое воспоминания дорого мне, я не отдам тебе часть себя. Все что здесь происходит, каждый мой выбор, сделанный ранее, это пазл моей личности.

Он усмехается:

— Может, пара мину…

— Нет. — Я перебиваю его, не давая возможности продолжать это искушение.

Его брови поднимаются:

— Ты силён, как и твой отец, — он переводит взгляд на Самаэля, а затем снова возвращается ко мне, — твои воспоминания останутся с тобой.

Он исчезает, оставляя после себя только призрачный запах лаванды. Становится легче дышать, но времени всё меньше. Ответственность нарастает. Испытания продолжаются, и каждый выбор добавляет новый слой к человеку, которым я становлюсь.

Ко мне тихо подходит Карро:

— Ты пришёл сюда с ясной головой, — произносит он. — Но скажи мне: зачем? Ради кого ты идёшь дальше? Ради них? — он кивает куда-то за моё плечо, и в зеркалах начинают проступать образы людей из моей памяти: тех, кого я хочу защитить. Их лица кажутся чуть размытыми.

Карро подходит ближе и протягивает мне предмет: тонкий золотой ключ.

— Этот ключ откроет дверь к твоему личному спасению. Один поворот и ты выйдешь из этого места целым и невредимым. Никто не осудит тебя за то, что ты выбрал себя. Они ведь сами сделали бы то же самое… если бы могли.

Я чувствую лёгкое тепло от ключа в ладони. В этот момент зеркала меняются: теперь они показывают не только меня самого, но и сцены из будущего или того, что может им стать. Я вижу себя живым и свободным, но одиноким. Вижу других, тех самых людей из памяти, брошенными на произвол судьбы.

Карро улыбается чуть шире:

— Подумай: твоя жизнь принадлежит тебе одному. Ты никому ничего не должен. Все эти разговоры о долге и жертве придуманы для того, чтобы управлять тобой. Разве не лучше взять то немногое счастье, что тебе доступно? Ты уже прошёл через кровь и боль ради других, а они даже не узнают об этом.

Он делает шаг назад и щёлкает пальцами: одна из зеркальных стен превращается в настоящую дверь с замочной скважиной под мой ключ.

— У тебя есть два пути: повернуть ключ и уйти сейчас живым, целым и свободным от всех обязательств или отбросить ключ, и остаться здесь до конца испытаний ради тех лиц в зеркалах, зная, что никто не гарантирует твоего выживания.

Внутри меня поднимается странное чувство: после усталости Бельфегора эта перспектива кажется почти сладкой, просто уйти и перестать бороться за чужие судьбы. Но вместе с этим приходит понимание: если я выберу себя сейчас ценой других… кем я стану? И будет ли это «я» тем человеком, которого я хочу сохранить?

Карро наклоняет голову:

— Не спеши отвечать. Эгоизм — это не грех, это инстинкт самосохранения.

Зал замирает в ожидании моего решения.

Я стою с ключом в руке, и он кажется тяжелее, чем должен быть. Металл тёплый, почти живой, как будто он знает, что я колеблюсь.

В зеркалах отражается моё усталое лицо, с тенью под глазами. Я вижу каждую морщинку напряжения, каждую царапину на коже. И чем дольше я смотрю на себя, тем сильнее понимаю: я действительно измотан. Голос Карро мягко вплетается в мои мысли:

«Ты уже сделал достаточно. Ты заслужил покой. Разве не глупо продолжать ломать себя ради тех, кто даже не узнает о твоей жертве?»

Я пытаюсь оттолкнуть эти слова, но они находят трещины в моей решимости.

Вспоминаю лица тех, кого хочу защитить… и тут же ловлю себя на том, что часть этих лиц уже размыта в памяти. Бельфегор предупреждал: память не всегда возвращается. Что если я уже теряю их? Что если всё это напрасно?

Я сжимаю ключ сильнее.

Одна дверь и всё закончится. Я выйду наружу живым. Смогу снова увидеть солнце. Смогу есть тёплую еду и спать без кошмаров. Смогу… просто быть собой, а не этим израненным солдатом чужих надежд.

Но вместе с этим приходит другая мысль.

Если я уйду сейчас, то кто останется? Кто пройдёт дальше? Может быть, никто. И тогда те лица в зеркалах исчезнут не потому, что я их забыл, а потому что не хотел за них бороться.

Карро подходит ближе и тихо говорит:

— Ты думаешь о них так же сильно, как о себе? Или просто боишься признаться, что твоя жизнь для тебя важнее?

Эти слова бьют точно в цель: ведь да… моя жизнь для меня важнее любой абстрактной идеи долга. Но разве это делает меня чудовищем? Или просто человеком?

Я чувствую внутри два голоса.

Первый шепчет: «Возьми ключ и уходи! Ты никому ничего не должен!»

Второй отвечает: «Если уйдёшь сейчас, потеряешь, то немногое уважение к себе, что ещё осталось».

И оба звучат одинаково убедительно.

Я делаю шаг к двери… и тут же останавливаюсь. Сердце бьётся быстрее не от страха перед Карро, а от страха перед самим собой: каким я стану после этого выбора?

В зеркалах моё отражение вдруг меняется: одно показывает меня свободным и улыбающимся, но глаза пустые; другое, израненным и уставшим, но с огнём внутри.

Карро молчит, теперь он знает, что самое страшное оружие против меня уже запущено: мои собственные сомнения.

Я стою перед дверью, и ключ в моей руке будто пульсирует в такт сердцу.

Каждый удар как отсчёт времени до того момента, когда я либо спасу себя, либо предам всех, ради кого шёл сюда.

В зеркалах лица тех, кого я помню, становятся всё чётче. Они смотрят на меня молча. Никто не умоляет остаться, никто не обвиняет. И именно это молчание давит сильнее любых слов.

Голос внутри:

«Ты можешь уйти. Никто не узнает. Никто не осудит».

Другой голос:

«Но ты будешь знать».

Я подношу ключ к замочной скважине. Металл входит мягко, как будто дверь ждала этого момента веками. Пальцы дрожат от усталости или от страха, я уже не понимаю.

Карро стоит сбоку, его голубые глаза горят тихим ожиданием. Он не торопит меня, он уверен, что я сам сделаю «правильный» выбор.

Я закрываю глаза и вижу себя за этой дверью: живого, свободного, но пустого внутри.

Потом вижу другой образ: я остаюсь здесь, и путь впереди полон боли и опасности, но в груди горит что-то тёплое, то самое чувство, ради которого я вообще начал этот путь.

Я резко выдёргиваю ключ из замка.

— Нет, — говорю я хрипло. — Моё спасение ничего не стоит, если оно куплено их гибелью.

Карро слегка приподнимает бровь. Его улыбка становится тоньше и холоднее.

— Значит, ты выбрал их вместо себя? Как… предсказуемо.

Он щёлкает пальцами, дверь исчезает вместе с замочной скважиной. Ключ в моей руке рассыпается золотой пылью и тает в воздухе.

— Иди дальше, герой, — произносит он с лёгкой насмешкой. — Посмотрим, сколько ещё раз ты сможешь наступить на собственное горло ради чужих лиц в зеркалах.

Карро возвращается на место, и я чувствую тяжесть, что-то давно забытое старое горит в моей груди, я силюсь вспомнить, но что-то блокирует эти воспоминания. Пока я пытаюсь прийти в себя, чувствую, что подошло испытание Асмодея. Мне некогда размышлять, я должен двигаться дальше.

Когда я поднимаю голову, то узнаю его лицо: Лирион.

Его красота режет взгляд, слишком правильные черты, слишком глубокие глаза цвета расплавленного золота. Но за этой красотой чувствуется хищная сила.

— Мы снова встретились… брат, — произносит он с лёгкой усмешкой.

Я морщусь:

— Мы не братья.

— О нет… мы гораздо ближе, чем ты думаешь, — он делает шаг вперёд. — Ты просто забыл.

Я хочу спросить «о чём?», но он щёлкает пальцами и пространство вокруг меня меняется.

Зеркала по стенам дрожат, их края мерцают, а потом поверхность будто разрезает невидимым лезвием, отражения исчезают одно за другим. Комната раскрывается, словно занавес, открывая зал, вылепленный из белого мрамора, гладкого как лёд, но тёплого на вид. Потолок теряется в вышине, из‑за чего возникает ощущение, что мы стоим внутри облака. В центре стоит она: женщина с крыльями из чистого света, это не просто сияние, а живые языки белого пламени, рыжие волосы едва колышет невидимый ветер. Её лицо невозможно описать словами, оно вызывает одновременно благоговение и тупую, сладкую боль в груди.

И я вспоминаю: девушка из сна. Моя. Она моя.

— Архангел… — шепчет Лирион почти нежно и его голос странно вибрирует в воздухе. — Она была нашей целью. Нашей жаждой. Нашей войной.

Картинки вспыхивают в голове: я и Лирион стоим напротив друг друга на вершине башни, её крылья сияют между нами, наши клинки скрещены, в глазах у обоих горит не ненависть, а отчаянное желание быть выбранным.

Я хватаюсь за голову, боль пронзает виски.

— Это ложь…

— Это память, которую у тебя отняли, — отвечает Лирион спокойно. — Ты был демоном задолго до того, как стал тем… кем считаешь себя сейчас.

Он подходит ближе:

— Я предлагаю тебе то же самое испытание, что тогда: откажись от своей миссии здесь и она будет твоей. Я верну тебе всё: её любовь, её прикосновения.

Рыжеволосая девушка поворачивается ко мне и смотрит так, будто знает меня лучше всех в мире:

— Ты забыл меня, но я помню тебя.