Найди меня

Но я тут же усиливаю внутреннюю хватку, не позволяя своим мыслям вырваться наружу: если он действительно мой отец, то он наверняка сможет прочитать их без труда, вытащить наружу всё самое уязвимое и грязное.

Отец? Слово звучит в голове непривычно и опасно, как острый осколок стекла на языке. Оно скребёт по внутренностям, оставляя царапины.

— Приятно познакомиться, — киваю ему сдержанно, выдавливая из себя фразу, которая кажется чужой, фальшивой.

Слова падают, между нами. Я вижу, как его челюсти напрягаются; желваки ходят туда-сюда под кожей, словно он сдерживает нечто опасное и древнее, что может прорваться наружу. Ему явно неприятен мой тон, слишком холодный для родного сына. Его задевает то, что я не помню его, не тянусь к нему, как тянутся дети к отцам. И вдруг во мне просыпается чувство вины, тихое и липкое, как масло на руках, от которого не отмыться, хотя разумом я понимаю: потеря памяти была не по моей воле. Кажется, он тоже это понимает или читает прямо в моих глазах. Лицо его чуть смягчается; он расслабляется и кивает мне в ответ, словно признаёт моё право на отчуждённость, на пустоту, между нами.

— Я Вельзевул, но зовут меня Астарот. Чревоугодие. Второе место после Самаэля. — Он произносит это с ленивой усмешкой, будто объявляет не титул, а просто очередное имя из длинного списка своих масок. Его голос тягучий, бархатный и тёмный.

Широкие плечи, прямая осанка, он располагается в кресле не как участник официального собрания, а как хозяин, который в расслабленности проявляет свою власть.

Длинные, чуть волнистые чёрные волосы спадают на спину, местами переливаясь в красный или бронзовый, так, что кажется, словно в них застряло пламя. Лицо бледное, с чёткими, почти резкими чертами, скулы острые, губы полные, чуть тронутые той ленивой усмешкой. Его глаза насыщенного красного цвета; глубокий, почти инфернальный оттенок, который неестественно светится даже в полумраке. В этих глазах обещание вечного веселья, в котором ты теряешь контроль. Красота Астарота опасна: она притягивает взгляд так же сильно, как пугает своим холодом. Кожа бледная с лёгким сероватым оттенком, будто он только что выбрался из тени. От него идёт жар, не жгучий, а коварный, такой, от которого не хочется отодвигаться. Этот жар перемешан с запахом: густая смесь пряностей, дыма и чего-то сладкого, почти медового, что сразу отсылает к его титулу — чревоугодие. Но в этом запахе есть и хищная нота, как напоминание, что он способен поглотить не только еду или роскошь, но и чужие желания.

Одет он во всё чёрное: рубашка расстёгнута на верхние пуговицы так, что видна ключица и часть груди, на коже проступают тонкие вены. Штаны простые по крою; тонкая матовая фактура, подчёркивающая движения.

Его фраза остаётся висеть в воздухе не как простой акт представления, а как тихое объявление власти. И я ловлю себя на странной мысли: этот демон не просто член тёмной стороны, он в своей ленивой мягкости даже опаснее прямой агрессии.

Я киваю ему коротко и перевожу взгляд дальше.

— Левиафан… Азрагор. Могу вызвать страх в твоей душе.

Его голос низкий, густой, словно гремучая смесь яда и ржавчины. В нём нет ни следа показной угрозы, напротив, он звучит как хищник.

Он кладёт одну руку на стол; пальцы второй медленно поднимаются, и вот указующий палец замирает, направленный прямо мне в лоб. Из кончика вытекает алая энергия: сгусток, вязкий, как кровь, как дым, она не рассеивается в воздухе, как дым, а, напротив, давит, клубится и стекает вниз, создавая плотный тяжёлый поток. Запах в комнате становится тяжёлым, с примесью чего-то горького.

Азрагор улыбается, губы растягиваются в животную ухмылку, в которой нет ни крупицы сочувствия, глаза вспыхивают бордовым светом. Их взгляд прожигает пространство, будто бы он может испепелить меня одним движением глаз. Я ощущаю, что давление сгущается; сердце начинает колотиться не в груди, а где-то глубже, будто бы в нижней челюсти, в позвоночнике. Лёгкие сжимаются, воздух становится вязким, вдох коротким и рваным. Тело само скручивается в ожидании удара: мозг подсказывает, что сейчас будет больно. Я не двигаюсь.

— СТОП! — голос Самаэля разрезает воздух. — Азрагор! Не время применять силы! Кто давал тебе право на это?

— Никто… Я сам так решил, — демон даже не пытается скрыть вызов в голосе. — Мы всё равно будем его испытывать… так почему бы не начать сейчас?

Он явно не боится гнева Сатаны, наоборот, будто бы ловит кайф от этого напряжения, от чужого раздражения. В его позе беспечность, в глазах азарт, словно он давно мечтал о подобном столкновении.

— Я сказал… НЕ сейчас! — каждое слово Самаэль произносит отдельно и жёстко.

Он хватает Азрагора за руку, почти с ненавистью выворачивает её быстро и резко, без предупреждения. Костяшки пальцев белеют, хрустят суставы. Вокруг Самаэля мгновенно собирается тьма: она не просто густеет, а словно оживает, обвивается вокруг его тела, выстреливает чёрными языками, тень становится плотной, материализованной, и кажется, что если к ней прикоснуться, пальцы уйдут внутрь, как в тягучую смолу. Воздух вокруг густеет, становится вязким, как патока, запах гари и озона.

Азрагор замирает, впервые за всё это время я вижу в его глазах страх. На секунду взгляд расширяется, бордовая вспышка в зрачках гаснет, губы дрожат, но он отступает.

— Прости, приятель… этого не повторится, — произносит он уже спокойнее.

Я слегка киваю. Только теперь позволяю себе медленный выдох. Напряжение в теле начинает спадать, но в голове остаётся глухая, ноющая боль, словно, давление всё ещё не покинуло мой череп.

Я смотрю на него внимательнее.

Азрагор теперь открывается иначе: его кожа покрыта плотными, выпуклыми чешуйками, не плоскими, как у рыб, а массивными, как броня, матово-чёрной, цвета обсидиана. При свете зала они не блестят, наоборот, впитывают любые отблески, оставляя на себе только мягкую игру тьмы.

Волосы огненно-рыжие, спутанные, будто пропитаны пламенем. Плечи и спина испещрены массивными шипами, наросты из того же, обсидианового материала, что и чешуя. И я понимаю: если бы не вмешательство Самаэля, этот демон уже успел бы вырвать из меня сердце, и сделать это медленно, наслаждаясь процессом.

— Асмодей… или Лирион. Похоть.

Демон подаётся вперёд через стол, будто бы хочет сократить дистанцию. Уголки губ изогнуты в ехидной ухмылке, взгляд острый, пронзительный, он будто бы хочет разорвать меня на части, вытащить наружу всё, что я так старательно прячу внутри. Глаза карие, но в их глубине вспыхивают золотистые искры, в них одновременно обещание и угроза, смешанная с хищной настойчивостью. Тёмные волнистые волосы небрежно подстрижены, едва касаются ушей. Светлая, чуть оливковая кожа. Черты лица острые, резкие, как у хищной птицы: подбородок острый, линия челюсти жёсткая, скулы броско очерчены. Шрам на правой стороне лица, от брови до скулы, проходит под глазом; старый и грубый, как отметина, которую невозможно забыть. Может, след битвы, может, чужой мести, а может просто напоминание о собственной уязвимости.

Одет просто, но всё в нём вызов: кожаная куртка, серая футболка, чёрные джинсы. На шее цепочка с кулоном из жёлтого кристалла, в левом ухе серебряная серьга-кольцо. Пальцы нервно крутят кулон, будто цепляют за реальность или ищут внутри себя какую-то опору.

И вдруг что-то меняется: под рёбрами холодеет, будто в меня воткнули тонкую ледяную иглу.

Ревность дикая и жгучая. Откуда? Почему? Чёрт.

Я сжимаю кулаки до боли в костяшках, ногти врезаются в ладони, пытаюсь вернуть себе контроль, не показать, что меня задело. Не могу позволить этому демону увидеть свою слабость.

Лирион замечает это: его взгляд чуть теплеет, интерес угасает так же стремительно, как появился. Он откидывается на спинку стула, жест раздражённого игрока, которому наскучила партия, в которую он рассчитывал выиграть всухую.

— Приятно познакомиться, Лирион.

— Взаимно, чувак. — Его голос глухой и сухой, в нём слышится усталость. Пальцы не перестают теребить кулон, и я вдруг понимаю: для него эта безделушка якорь, последний островок чего-то настоящего. Мне хочется спросить зачем ему это? Но я молчу. Мы оба молчим.

— Карро… или Мальдрак. Жестокость.

Мой взгляд падает на молодого парня. И первое чувство — удивление: он совсем не похож на остальных демонов за этим столом. Белая ворона среди стаи воронов: волосы почти платинового оттенка аккуратно уложены назад, глаза ярко-голубые с холодным блеском, кожа светлая без единого изъяна, черты лица утончённые: острый подбородок и тонкие губы придают ему почти аристократический вид.

Одет он строго: чёрная водолазка под белым длинным пальто без лишних деталей, чёрные штаны идеально сидят по фигуре, ботинки начищены до блеска. Он больше похож на молодого бизнесмена или наследника богатого рода, чем на демона жестокости.

Но его взгляд выдаёт другое: напряжённый прищур глаз говорит о том, что внутри него буря эмоций под плотной крышкой самоконтроля. Руки лежат на столе сжатыми кулаками так сильно, что костяшки побелели. Внутри него что-то кипит, что-то, что не может прорваться наружу, будто он удерживает на цепи собственную ярость, чтобы она не разнесла всех к чертям.

Мы встречаемся взглядами, сверлим друг друга молча несколько секунд. Время растягивается. Его глаза ледяные, но в них промелькнула искра, что-то знакомое и болезненно-острое. И вдруг понимаю: угрозы от него нет. Наоборот. В этом взгляде есть странная поддержка. Как будто мы уже когда-то стояли по одну сторону баррикад. Как будто в этом зале двоих объединяет нечто тяжёлое, невыносимо личное. Я почти ощущаю, как его напряжение перекатывается по воздуху ко мне, и на секунду становится чуть легче дышать.

— Давайте дальше! Хватит играть в гляделки! — резко обрывает нас Самаэль своим командным тоном.

Я отвожу взгляд от Мальдрака к следующему демону:

— Бельфегор… или Баал. Уныние.

Он даже не пытается скрыть свою сущность: раскинулся на стуле так лениво, будто этот зал его личная заброшенная гостиная, а мы нелепая массовка для чёрной комедии, которую он давно перестал смотреть.

Руки свисают вдоль подлокотников почти до пола, глаза полуприкрыты.

Кожа у него тёмная, с бронзовым подтоном, по шее и плечам идут замысловатые татуировки: линии сплетаются в узоры. Тело мускулистое и стройное одновременно: каждая линия мышц читается даже сквозь расслабленную позу, как будто он родился в равновесии между силой и апатией. Чёрные, чуть кудрявые, волосы падают вперёд прядями, закрывая часть лица и добавляя образу небрежной дикости. И когда он всё-таки открывает глаза, не сразу, медленно, как будто разглядывает меня сквозь слой воды, они оказываются насыщенно-красными, цвета вина и закатного огня. Неестественный взгляд. На нём только чёрные джинсы, ни рубашки, ни доспехов, и это выглядит скорее вызовом всем присутствующим, чем признаком лени: мол, попробуйте меня осудить и посмотрите, что из этого выйдет.

— Круто выглядишь! — усмехаюсь я невольно, не в силах сдержаться, этот демон слишком живой для уныния, слишком красивый для отчаяния. Он медленно поворачивает голову ко мне, лениво улыбается уголком губ и отвечает лишь коротким взглядом, в котором читается: «Да знаю».

Я перевожу взгляд на следующего демона.

— Карниван… просто Карниван. Бесстыдство, — голос у него низкий, вкрадчивый, почти обволакивающий, но лишённый всякого тепла.

Карниван выделяется среди других своей пугающей для демона сдержанностью. Это странно, даже неестественно: в нём нет ни жажды внимания, ни агрессии. Тёмные волосы аккуратно уложены, несколько прядей нарочито выбиваются из общего порядка, торчат у виска. Глаза чисто-голубые, ледяные, как синие куски стекла. В них нет ни злобы, ни усталости, только холодная тишина и настороженность. Взгляд слишком внимательный.

В нём нет ауры силы, нет агрессии. На нём идеально сидящий чёрный костюм, безупречный. Ткань кажется матовой, белая рубашка безупречно выглаженная, без галстука, воротник чуть расстёгнут. Он абсолютно неподвижен, и даже его дыхание, неуловимый ритм, почти незаметный. Похоже, он мог бы просто раствориться в воздухе.

Я коротко киваю ему, пытаясь не показать, что мне не по себе, и он почти незаметно кивает в ответ, еле уловимое движение подбородка.

Чёрт, даже этот кивок кажется опасным.

— Мамон. Демон богатства, — доносится следующий голос, и зал будто становится плотнее, воздух тяготеет к полу. Густые тёмные волосы слегка растрёпаны, глаза светло-карие с мерцающими крупицами золота, которые будто отражают невидимый свет. Мне чудится в этом взгляде звон монет, скрежет сейфовых замков, запах старых банкнот и мерзкий блеск желанных драгоценных камней, которые никогда не принадлежат тебе по-настоящему.

Кожа у него светлая, но с тёплым золотистым подтоном. На нём простая на первый взгляд чёрная рубашка, но, если присмотреться, по ткани в свете зала пробегают тонкие золотые линии, они напоминают мне монетные кромки. На шее татуировка, но рассмотреть её целиком с этого расстояния не удаётся: лишь фрагменты сложного символа, острые углы которых как будто впиваются в кожу.

Он сидит расслабленно, но от него исходит уверенная, властная энергия. Взгляд рассеянный, как у того, кому всё здесь кажется скучным и неважным, но я ловлю на себе его мимолётный интерес, и по спине ползёт холодок: меня оценивают, как лот на аукционе. И всё же… мне не по себе. С Мамоном я чувствую противоречие, он и притягивает, и отталкивает одновременно.

Я не задерживаюсь на нём и перевожу взгляд дальше.

— Оливий. Ненависть.

Он кивает мне, и я отвечаю тем же.

В его чертах застывший вызов, беспокойная жесткость. Глаза чистого, пронзительного красного цвета, в которых нет ни капли сомнения, только пустота и безжалостная злость. Я чувствую себя на допросе, как будто он выискивает во мне слабость. Его волосы густые, тёмные, будто уголь.

Кожа тёмная, холодного, почти мертвенного серого оттенка, будто его вылепили из мрамора, который никто не удосужился оживить. Но главное — рога. Он единственный, у кого они есть: массивные, черные, выгнуты назад, покрыты рельефным сложным узором. Они кажутся неестественно тяжёлыми, и я ловлю себя на мысли, что не могу оторвать взгляда. Уши острые. Он одет в чёрную кожаную куртку, на голое тело, и в каждом его движении демонстрация силы, опасности, как будто одежда не броня, а вызов. Под курткой рельеф мускулов. Брюки такие же чёрные, простые, но по-своему стильные. А вот босые ноги, это выбивает. Я бы с удовольствием купил им всем по паре кед, просто чтобы не думать об этом.

— Рад знакомству, Оливий.

— Взаимно, сын Сатаны, — произносит он негромко и спокойно.

И в этот момент я понимаю: ни один из них не назвал меня по имени. Никто не произнёс его вслух. Это не просто невнимательность, это часть их игры. Холодная, расчетливая манипуляция, в которой я всего лишь фигура, не человек. Они будут испытывать меня один за другим, наблюдая, как я реагирую, как срываюсь. И если я где-то дам слабину, они это используют. Я для них загадка, опасность, которую надо держать под контролем. Они боятся назвать меня по имени, будто оно способно напомнить мне о том, кто я есть на самом деле.

Меня пробивает холодный пот. Ладони становятся мокрыми.

Дыхание сбивается, ком подступает к горлу, и я понимаю, что если не возьму себя в руки, я сорвусь и тогда всё закончится плохо. Для всех. Я чувствую, как дрожь проходит по позвоночнику, электричество под кожей вспыхивает и гаснет, готовое прорваться наружу.

Я зажмуриваю глаза, делаю медленный, глубокий вдох… и такой же выдох. Трепет в руках постепенно стихает, сердце будто норовит выпрыгнуть из груди, но я засовываю страх обратно в темноту.

— Ты хорошо себя чувствуешь, сын мой? — голос Самаэля звучит слишком близко. Его шаги тяжёлые и размеренные. Он подходит ко мне и кладёт ладонь на плечо. Ладонь тёплая и уверенная.

— Отойди от него, Самаэль, — сразу вмешивается Рафаил с другого конца стола. — Это не входит в правила суда.

— Я уже его обнимал, если ты не забыл, Рафаил. Сделаю это и сейчас, — спокойно отвечает он.

— Нет. Сейчас ты не можешь приближаться. Суд начался, и мы не имеем права ставить под сомнение твою сторону.

— Всё хорошо, иди на место, — тихо шепчу я, открывая глаза.

Самаэль всматривается в меня, будто пытается вытащить из глубины хоть крупицу воспоминаний, но там пусто. Совсем пусто. Я не могу дать ему то, чего он ждет.

— Хорошо, — произносит он наконец, убирает руку с моего плеча и уходит на своё место.

— Давайте продолжим. Остался я, последний, — раздаётся сильный, уверенный голос с конца стола.

Я поднимаю голову.

— Аббадон. Или Лоренц. Демон войны.

В его фиолетовых глазах, неестественно глубоких глазах клокочет древний опыт сотен, тысячи битв. Мне кажется, он пьёт энергию страха и неуверенности, как вино, смакуя каждую ноту, и это заседание для него лишь короткая пауза в вечном марше, затишье перед бурей, где он уже слышит в голове звон мечей, крики, хруст костей и запах свежей, тёмной крови.

Длинные тёмные волосы слегка растрёпаны, будто он только что снял шлем, небрежные пряди падают на лоб, задевают уши, вьются по острым скулам.

Его кожа темная, с металлическим, почти синеватым отливом. На нём кожаная броня, грубая, с металлическими пластинами, посеребрёнными по краям. На пластинах видны тонкие царапины, зарубки, будто каждая из них шрам памяти о прошлых схватках.

Он смотрит на меня слишком пристально, взгляд цепкий, жестокий. В нём вызов, почти насмешка, но и что-то ещё: предупреждение. И я понимаю: вот он. Он первый, кто будет испытывать мою волю. Здесь всё серьёзно.

Аббадон не спешит говорить дальше. Он просто смотрит на меня, пристально, слишком пристально. Его взгляд не просто изучает, он давит. Я чувствую, как в груди нарастает странное, вязкое ощущение: будто воздух вокруг становится слишком плотным, давит на плечи, каждый вдох даётся с усилием.

— Ты ведь понимаешь, — наконец произносит он медленно, с ленивой, скользящей угрозой, — что война… это не только битвы. Это война слов, взглядов и молчания, внутренняя борьба каждого, кто пытается остаться человеком.

Он чуть наклоняет голову набок, фиолетовые глаза вспыхивают так, что кажется вот-вот оставят на мне ожог. В зале становится тише, даже те, кто до этого лениво наблюдал за происходящим, теперь чуть подались вперёд, ловя каждый звук, каждое движение. Мамон отрывает взгляд от своих золотых линий на рубашке, сдвигает брови, прислушивается. Оливий едва заметно улыбается, ему явно по вкусу запах надвигающейся конфронтации.

— Ты мне враг или же союзник?

Я чувствую, как внутри всё сжимается в холодный, тугой узел. Мои пальцы дрожат, чувствую, как по телу прокатывается ток, но я стараюсь держать себя в руках.

— Я здесь не для того, чтобы быть чьим-то врагом или союзником, — отвечаю я ровно, хотя внутри всё сжимается в тугой узел.

Аббадон усмехается, тихо, почти беззвучно, это больше похоже на выдох или короткий смешок.

— Ошибаешься. Здесь ты обязан быть кем-то из двух. Иначе тебя просто сотрут.

Он медленно поднимается со своего места. Металлические пластины на броне тихо звенят при каждом движении.

Он идёт не спеша, но шаги его звучат, будто удары молота, и каждый раз, когда его каблук касается каменного пола, мне кажется, что в этом звуке есть приговор. Я чувствую, как напряжение растёт, становится почти невыносимым. Внутри меня начинает шевелиться сила, молнии просыпаются под кожей, пробегают по нервам тонкими иглами, готовые вырваться наружу. Он останавливается в паре шагов от меня и чуть наклоняется вперёд.

— Покажи мне свою волю, сын Сатаны.

В этот момент я понимаю: он не будет задавать вопросов или устраивать словесные игры. Ему не нужны объяснения, оправдания, уговоры, всё это чуждо его природе. Его испытание будет прямым и грубым, проверка силы через столкновение. Глаза Аббадона сверкают с жадным предвкушением, челюсть напряжена, пальцы сжаты в кулаки. Вся его суть вызов.

Внезапно он делает шаг вперёд и толкает меня плечом так сильно, что я едва удерживаюсь на месте. Его жест откровенно провокационный, почти унизительный, в нём нет ни капли сдержанности, только желание разжечь внутри меня бурю. В груди закипает ответная реакция: молнии рвутся наружу, воздух вокруг нас начинает потрескивать от статического электричества. Я чувствую, как изнутри медленно поднимается ярость, как будто во мне клокочет гроза, готовая разразиться. Мои кулаки сами собой сжимаются, ногти впиваются в ладони. Всё тело напряжено, как натянутая струна.

— Ну же… — шепчет он почти ласково, но в этом шёпоте слышится жажда боя.

Я чувствую запах озона в воздухе, первый признак того, что моя сила вот-вот вырвется наружу. Кожа на руках пощипывает, и где-то на границе сознания гудит тревога, здесь нет места слабости.

Самаэль резко подаётся вперёд со своего места:

— Аббадон! Это выходит за рамки…

— Сиди! — рявкает тот даже не оборачиваясь.

Самаэль оседает, губы сжаты в тонкую линию, он не осмеливается спорить.

Мамон ухмыляется:

— Похоже… будет интересно.

Аббадон снова толкает меня плечом, на этот раз сильнее. И в этот момент я перестаю сдерживаться: по моим рукам пробегают тонкие нити синего света, волосы слегка приподнимаются от электрического поля, пол под ногами трещит мелкими искрами.

Всё ощущается до предела остро: дрожь в мышцах, бешеный пульс, глухое гудение в ушах. Ощущение, будто я стою на краю обрыва между собой прежним и тем, кем должен стать.

Мы стоим лицом к лицу. Два дыхания. Две силы. И весь зал замер в ожидании первого удара.

Аббадон стоит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло, или это жар войны, который он носит в себе. Его фиолетовые глаза горят, как раскалённые угли в темноте. В них вызов. Он хочет, чтобы я сгорел вместе с ним.

— Ну же, покажи, что ты не просто имя, — произносит он тихо, но каждое слово будто врезается в меня.

Я делаю вдох и молнии вырываются наружу.

Внутри всё срывается с цепи, границы рушатся, появляется ощущение необратимости. Вокруг нас воздух мгновенно наполняется тихим потрескиванием электричества. Синие разряды пробегают по моим рукам, сплетаются между пальцами, вспыхивают на плечах. Волосы приподнимаются от статического поля. Мир будто выцветает, оставляя только яркий свет и звук собственного дыхания.

Аббадон улыбается широко, почти радостно. Его улыбка оскал, хищная радость. Он ждал этого момента, ждал, когда я перестану прятаться.

— Вот так.

Он двигается первым: резкий шаг вперёд, замах правой рукой и его кулак летит прямо мне в лицо. Я успеваю поднять руку, и удар встречает вспышку молнии: разряд бьёт по его броне, ослепляя на мгновение весь зал. Металл на его наплечнике трещит от жара, воздух наполняется запахом гари и электричества.

На секунду мне кажется, что я вижу, как по его коже пробегает слабый ток, и он улыбается шире. Но даже не морщится. Его глаза светятся безумным огнём, он будто опьянён собственным гневом и моей ответной силой.

— Хорошо! — рявкает он и бьёт снова, на этот раз ногой в корпус.

Удар резкий, безжалостный, мои рёбра отзываются болью, я отшатываюсь назад, но тут же отвечаю, выбрасываю вперёд ладонь, и из неё вырывается концентрированный импульс синего света. Разряд бьёт Аббадона в грудь с глухим треском, воздух сотрясается от напряжения. Его отбрасывает на пару шагов назад, но он удерживается на ногах.

Его тело дымится, броня чуть расплавилась в месте удара, но он стоит, как скала, и улыбается своей безумной, хищной ухмылкой. В зале слышен гул одобрения: Мамон тихо смеётся, Оливий чуть прищурился с интересом, Карниван наблюдает неподвижно, как хищник за схваткой других зверей. Я чувствую их взгляды, их жажду, и это только подстёгивает мою злость.

Аббадон снова идёт на меня, быстро, почти размытой тенью. Он хватает меня за ворот футболки и рывком притягивает к себе.

— Слишком медленно! — шипит он мне прямо в лицо.

Я отвечаю инстинктивно: двумя руками хватаю его за предплечья, и пропускаю через них мощный электрический разряд. Вспышка ослепляет нас обоих, броня Аббадона искрит и дымится в местах контакта. Я ощущаю, как его мышцы напрягаются под моими пальцами, как он с трудом удерживается, чтобы не рухнуть на колени.

Он отпускает меня, но только для того, чтобы ударить коленом в живот. Воздух вырывается из моих лёгких, я сгибаюсь и тут же получаю локтем по спине.

Я падаю на одно колено. Молнии вокруг меня становятся ярче, уже не просто искры, а целые дуги энергии бьют по полу и стенам зала. Я едва дышу, но в этот момент понимаю: я живу своей силой. И никто, даже Аббадон, не сможет забрать у меня это чувство.

— Встань! — громко приказывает Аббадон, и его голос отзывается эхом под сводами.