Найди меня

Я будто стою на пороге самого себя.

Я подхожу ближе к краю. От воды тянет прохладой, но в ней нет ничего враждебного. Напротив, странное ощущение, будто она зовёт.

На мгновение в бликах мне мерещатся образы. Смех. Чьи-то руки. Огненные волосы. Кровь на камне. Жёлтые глаза. Я резко моргаю, и вода снова просто вода.

Но сердце уже бьётся быстрее.

Тавиэль замечает это.

— Это Купальня ангелов, — тихо говорит Тавиэль. — Здесь вода хранит память о каждом мгновении твоей жизни, даже о тех, что ты забыл или хотел забыть.

Тавиэль жестом предлагает мне снять с себя футболку и штаны.

— Вода примет тебя таким, какой ты есть, — говорит он. — Только ты и твоя истина.

Я молча стягиваю верхнюю одежду. Ткань скользит по коже, падает на мраморный пол. Холодный воздух зала касается плеч, груди, спины, и от этого прикосновения по телу проходит короткая дрожь. Но дрожь не только от прохлады. Это предчувствие. Почти животное.

Я понимаю: сейчас я увижу то, что может изменить меня навсегда.

Не просто ответить на вопросы. Не просто вернуть утраченные куски. А вернуть себя — со всем, что я потерял, похоронил, от чего пытался бежать, даже не зная этого.

Тавиэль подходит к краю бассейна и опускает ладони в воду. От его прикосновения по поверхности расходятся золотые круги света. Они не гаснут, а уходят глубже, под толщу воды, словно пробуждают что-то, спящее в самой её сердцевине.

— Когда войдёшь, не сопротивляйся, — говорит он. — Даже если будет больно. Даже если станет страшно. Доверься воде. Она знает дорогу к твоей памяти лучше тебя самого.

Я делаю вдох и ставлю ногу в воду. Она тёплая, как прикосновение. Вода мягко обвивает лодыжку, и по ноге вверх проходит волна энергии, не резкая, а текучая, как если бы сама память начала подниматься по венам.

Второй шаг.

Третий.

Вода поднимается до колен, потом до пояса, до груди. И с каждым шагом мне всё труднее понять, где заканчивается тело и начинается это место. Бассейн принимает меня без сопротивления, так, будто я уже был здесь сотни раз.

Сердце начинает биться быстрее.

— Ляг на спину и закрой глаза, — говорит Тавиэль.

Я подчиняюсь.

Вода держит меня легко, почти невесомо. Мышцы невольно пытаются напрячься, но вода тут же сглаживает это, поддерживает затылок, плечи, спину. Я закрываю глаза.

И в этот же миг ладонь Тавиэля ложится мне на лоб.

Сначала я слышу только шум воды.

Потом в нём появляется глубина. Он превращается в далёкий гул голосов, в шорох шагов, в шелест ткани, в обрывки фраз, которых я не могу разобрать, но почему-то знаю, что когда-то слышал.

Перед закрытыми глазами вспыхивают образы.

Я стою на вершине горы под чёрным небом. Вокруг бушует буря молний, не просто погодная, а будто рождённая моей яростью. Электрические вспышки рвут мрак в клочья, освещая камни, трещины, обрыв. Ветер хлещет в лицо, рвёт одежду, забивается в лёгкие.

Чьи-то руки держат меня за плечи.

Сильно. Отчаянно. Голос шепчет: «Ты должен помнить».

Я вижу лицо женщины с серыми глазами. Она улыбается сквозь слёзы. Эта улыбка страшнее любой боли, потому что в ней уже есть прощание.

Я хочу удержать её, но образ уходит.

Следом — кровь на моих руках.

Тёмная. Горячая. Но это не моя кровь. Я знаю это с такой пугающей уверенностью, что внутри всё сжимается. Вода вокруг меня становится горячее. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. В висках стучит боль. Дыхание сбивается, становится рваным. И вдруг всё вокруг вспыхивает белым светом.

Таким ярким, что я почти теряю себя в нём. Мне хочется закричать, но вместо крика из груди вырывается глубокий, судорожный вдох.

Образы летят один за другим слишком быстро и хаотично. Они как стая испуганных птиц: стоит потянуться к одной, как она распадается на десятки других. Лица. Башни. Луна. Кровь. Смех. Крылья. Камера. Прикосновение рук. Запах дождя. Рёв толпы.

Я пытаюсь удержать хоть что-то, но понимаю: только теряю ещё больше.

Нет.

Не так.

Нужно отпустить.

Дать разуму вспомнить всё сразу, как вспоминает раненое тело.

И тогда я слышу голос.

Тёплый, родной… и такой далёкий.

— Саймон, иди ко мне, я покажу тебе созвездие.

Всё внутри меня замирает. Я знаю этот голос. Слышал его раньше. Не раз. Не во сне. Не в видении. По-настоящему.

Поворачиваю голову и вижу её.

Рыжие волосы горят в лунном свете, как живое пламя. Глаза сияют. Тонкие пальцы держат край тёмного плаща. Она стоит под ночным небом, и мир вокруг неё кажется правильным только потому, что в нём есть она.

Вот оно.

То, что я искал все эти века. То, что болело во мне даже тогда, когда я не знал имени этой боли.

— Агата… — имя само срывается с моих губ. Я пробую его на вкус, повторяю снова и снова, как заклинание. Как молитву. Как последнюю истину, которую невозможно отнять.

Она улыбается уголком губ:

— Саймон… нет. Нас могут увидеть. Ты же знаешь, нам нельзя встречаться.

Я тихо смеюсь. Воспоминание пронизывает меня теплом. Настоящим, живым.

— Ты провела со мной уже сотню ночей и нас никто так и не нашёл.

Она хмурится. В её взгляде тревога, слишком настоящая, чтобы быть пустой фантазией.

— Я чувствую что-то идёт. Но не могу понять, что именно.

— Ты просто преувеличиваешь…

И тут стук в дверь. Глухой, тяжёлый. От этого звука всё тело в воде напрягается мгновенно. Кулаки сами собой сжимаются. Челюсть сводит.

Голос Тавиэля прорывается сквозь пелену:

— Нет… не сопротивляйся, Саймон! Расслабься! Не фокусируйся на гневе! Прими всё, что тебе предлагает вода!

Я заставляю себя подчиниться его голосу. И понимаю: всё, что мне показывали на испытаниях — это были мои собственные воспоминания. Они думали, что играют на моих страхах, но на самом деле цеплялись за то, что всегда было во мне глубоко спрятано.

Картинки меняются одна за другой.

Лирион сидит рядом с Агатой и смеётся, у меня внутри мгновенно поднимается волна ревности, такая знакомая, что я почти задыхаюсь от неё.

— Агата, что это? — он держит в руках кристалл.

— Память о нашей дружбе, — отвечает она с мягкой улыбкой. — Чтобы пробудить в тебе хоть каплю человечности.

Он хмыкает:

— Думаешь, без него я не справлюсь?

— Справишься, но пусть он будет напоминанием.

Его улыбка медленно гаснет. Взгляд становится серьёзным. Слишком серьёзным.

— Агата, ты же знаешь, я люблю тебя уже давно.

Она отходит к дереву, будто хочет поставить между ними хоть какую-то стену.

— Лирион, я люблю другого.

Он перебивает:

— Саймона?

Она резко оборачивается, в её глазах испуг.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел вас тогда в зале, вы шептались. А потом ушли.

Агата начинает мять пальцы. Нервный, знакомый жест. А у меня внутри уже поднимается ярость.

— Сукин ты сын, Лирион… — рычу я сквозь воду.

Сквозь воспоминание слышу тихий смех Тавиэля, он явно наслаждается тем, как правда возвращается ко мне.

Следующий кадр: башня под чёрным небом, меч в моей руке, ветер рвёт плащ за спиной. Я знаю этот момент, он был на испытании Лириона. Но теперь понимаю: это было не видение. Это было воспоминание. Настоящее.

Потом крик Агаты.

Её руки тянутся ко мне сквозь толпу ангелов и демонов. Лицо мокрое от слёз, волосы растрёпаны, губы дрожат. Я рвусь к ней, но между нами слишком много рук, много силы.

Потом темнота, холод каменных стен камеры. Запах сырости, металла и крови.

Её голос прорывает мрак:

— Саймон! Прошу! Не забывай меня! Не дай им стереть меня!

По телу проходит такая дрожь, что вода вокруг меня вздрагивает мелкой рябью. Сердце бьётся с безумной силой. Мне кажется, оно вот-вот разорвёт грудную клетку изнутри.

Грубые голоса ангелов:

— Вставай, предательница! Подстилка демона! В зал суда!

Я вижу их лица снова и снова, одни и те же судьи, одни и те же обвинения, одни и те же приговоры.

И тогда память открывается, и я понимаю самое страшное.

Это было не один раз. Не два. Мы проживали это уже множество раз.

Сотни жизней. Сотни встреч. Сотни попыток убежать, спрятаться, сохранить друг друга.

Нас судили. Стирали память. Отпускали поодиночке.

Разводили по разным мирам и эпохам. И мы всё равно находили друг друга.

Снова и снова. Как будто сама любовь упрямее смерти.

В одном из воспоминаний я вижу себя в ярости. Молнии вырываются из моих рук, ломая воздух бело-синими жгутами, и валят половину демонов вокруг меня. Камень под ногами трескается. Запах озона смешивается с гарью и кровью.

Среди них мой отец, лицо перекошено от боли и ярости, в руках у него меч. Он рвётся ко мне не как отец к сыну, а как судья к преступнику.

И в этом взгляде нет любви. Только власть. Гнев. И что-то ещё: страх. Потому что он знает, на что я способен.

Всё смешивается. Любовь к Агате. Ненависть к тем, кто нас разлучает. Бесконечная череда смертей, судов, стираний, новых встреч, новых потерь.

Я тону в этом потоке, и уже не понимаю, где одна жизнь, а где другая. Лица накладываются друг на друга. Голоса сплетаются. Вода вокруг становится то ледяной, то почти кипящей. Меня будто разрывает между веками, между телами, между версиями себя. И в какой-то миг мне кажется, что я не выдержу. Что память не вернёт меня, она меня уничтожит. Из груди вырывается хрип. Пальцы судорожно сжимаются.

Вода надламывается кругами света.

— Дыши, Саймон, — звучит голос Тавиэля, теперь ближе. — Не борись с этим. Ты не распадаешься. Ты собираешься.

Собираешься.

Это слово проходит сквозь боль.

И я вдруг понимаю: да. Это не разрушение. Это возвращение.

Все эти осколки, раскиданные по выжженным участкам памяти, они возвращаются на место.

Больно. Почти невыносимо.

Я делаю глубокий вдох, через дрожь, через слёзы, которые даже не понимаю, настоящие ли они или это вода на моём лице.

И вдруг сквозь вихрь воспоминаний всплывает лицо Рафаила.

Оно возникает резко, будто выныривает из глубины мутной воды: суровые черты, напряжённая линия рта, холод в глазах, замаскированный под праведную уверенность. В его руке кубок с густой, мутноватой жидкостью, тускло мерцающей в полумраке. Цвет у неё странный, не то пепельно-серый, не то болезненно серебристый, как у отравленного лунного света.

Я слышу его ровный голос:

— Это очистит тебя. Сотрёт всё лишнее. Память, привязанности, слабости, любовь. После этого напитка не останется ничего, что могло бы вновь повести тебя против воли Совета.

Он говорит о «напитке» так, будто это акт милосердия, а не изощрённое насилие. Будто он не ломает чужую личность, а спасает её. И в этом воспоминании я чувствую не только вкус отвращения, но и злость: старик облажался.

Что-то во мне уцелело. Что-то не растворилось даже после его зелья. Какой-то свет остался под слоем тьмы.

И этим светом была она.

Я улыбаюсь про себя коротко, почти болезненно.

Маленькая победа.

Мою любовь не сломить.

Картинки снова начинают сменяться, теперь ещё быстрее, но уже не хаотично. Они словно выстраиваются в цепь, в живую нить, которая тянется сквозь века.

Мы с Агатой на Земле, среди людей, среди их шумных городов, рынков, дождливых улиц и маленьких домов.

Мы живём как обычная пара, настолько обычная, насколько это вообще возможно для двух существ, за которыми тянется шлейф чужих приговоров и древней войны. Годы текут мимо нас рекой. Мы меняем имена, лица, одежду, эпохи. Но не меняется главное — привычка искать друг друга взглядом в любой комнате. Привычка касаться друг друга будто невзначай, проверяя: ты рядом?

Вот мы смеёмся у костра в лесу.

Ночь глубокая, тёмная, но тёплая. Искры летят вверх к ветвям, а потом дальше к звёздам. Агата сидит, поджав ноги, и рассказывает какую-то нелепую историю о людях, которые решили, что филин — это предвестник богатства, если он сел не на то дерево. Я смеюсь так, как, наверное, не смеялся нигде больше, свободно.

Вот мы танцуем под дождём.

Пустая улица ночного города. Мостовая блестит от воды и отражает огни фонарей. На нас нет ни плащей, ни крыльев, ни титулов, только промокшая одежда, сбившееся дыхание и безумное счастье. Мы кружимся прямо посреди улицы, и капли стекают по её лицу, смешиваясь со смехом. Она запрокидывает голову к небу, а я смотрю только на неё и понимаю: если существует хоть какая-то форма рая, то она выглядит именно так.

Вот корабль.

Океан вокруг бесконечный, тёмно-синий. Ветер треплет волосы, солёные брызги касаются губ. Мы стоим на палубе, держась за руки, и молчим. Но это молчание громче любых слов. Её пальцы переплетены с моими так естественно, словно были созданы именно для этого. Она смотрит на горизонт и шепчет:

— Когда-нибудь мы исчезнем так далеко, что никто нас не найдёт.

И я верю ей. Хочу верить. В груди просыпается огонь.

Вот ради чего я боролся все эти века. Вот ради чего вставал после боли.

Вот ради чего терпел суды, цепи, забвение, одиночество, насмешки, предательства.

Ради неё.

Поток идёт дальше.

Детство.

Я вижу себя совсем юным, ещё не ожесточённым, не знающим, каким чудовищным грузом может стать собственная судьба.

Отец учит меня владеть мечом.

Его движения точны и строгие. Он стоит напротив на тренировочной площадке, вокруг сухой камень и звон металла. Его голос жёсток, но в нём ещё нет той окончательной холодности, которую я узнаю позже.

— Ярость делает удары тяжёлыми. Власть любит точность.

Он выбивает у меня меч раз за разом, пока ладони не начинают гореть от боли. Потом заставляет поднять оружие снова.

Следующее воспоминание библиотека.

Мы сидим за тяжёлым столом, заваленным древними свитками, картами и книгами в кожаных переплётах. В воздухе пахнет пылью и старой бумагой. Отец ведёт пальцем по строчкам, написанным на забытых языках, и говорит о крови, о наследии.

— Однажды это будет твоим, — произносит он. — По праву рождения. По закону крови.

Я тогда слушаю внимательно. Ещё верю, что наследие — это не только тюрьма, но и честь.

Я вижу, как из мальчика во мне начинают выковывать наследника. Не сына. Функцию.

Оружие.

И почти сразу другой свет. Другое воспоминание.

Разговоры с Агатой.

Не тайные шёпоты под угрозой разоблачения. Не короткие, украденные у судьбы часы. А редкие моменты, когда мы позволяли себе невозможное: говорить о будущем так, словно оно у нас есть.

— А если бы всё закончилось? — спрашивает она однажды, лёжа рядом со мной на траве. — По-настоящему.

Я поворачиваю голову к ней.

— Тогда я бы увёз тебя туда, где никто не знает наших имён.

Она улыбается, глядя в небо.

— И что бы мы там делали?

— Просто жили бы, — отвечаю я. — Дом. Сад. Тишина. Возможно… дети.

На этом слове её глаза меняются. В них появляется что-то хрупкое.

— У нас были бы дети? — спрашивает она так тихо, будто боится спугнуть саму мысль.

— Если бы мир позволил, — говорю я. — Да.

Она долго молчит. Потом прижимается ближе.

— Я бы хотела сына с твоими глазами, — шепчет она. — И дочь, которая будет смеяться надо мной, когда я стану слишком старой.

У меня сжимается сердце так сильно, что даже в воде это почти больно.

Потому что теперь я вижу не просто мечту. Я вижу всё, что у нас отняли.

И вдруг всё резко обрывается. Белый шум накрывает всё пространство внутри меня. Её больше нет в этом воспоминании. Всего мгновение назад она была рядом, и теперь ничего. Я сразу понимаю: это конец.

Конец потока воспоминаний.

Та граница, за которой вода уже не ведёт меня дальше, потому что дальше не забытое, а утраченное.

Она не рядом со мной даже в заточении. Не в соседней камере. Не за стеной. Не под другим именем в другом городе. Она где-то дальше. Может быть, даже вне этого мира.

Эта мысль не ломает меня. Она делает меня сильнее. Внутри, под грудной клеткой, что-то смыкается, как железо.

Я знаю только одно: я обязан её найти.

Неважно как. Неважно сколько жизней придётся прожить. Неважно, сколько миров обойти, сколько небесных законов нарушить, сколько врагов придётся убить, чтобы добраться до правды.

Я найду её.

Потому что без неё весь этот мир со всеми его тронами, армиями, законами, крыльями, войнами для меня ничего не стоит.

Пустая декорация. Пепел.

Я открываю глаза.

Сначала всё расплывается. Свет люстр дробится в каплях воды, золотисто-голубые своды качаются надо мной, будто я всё ещё где-то между мирами. Я моргаю, и над собой вижу лицо Тавиэля.

Он склоняется надо мной, и в его глазах мягкое золото, спокойствие и едва заметная, почти усталая улыбка человека, который видел, как чужая душа проходит через разлом и всё же возвращается.

— Всё вернулось? — спрашивает он тихо.

Его голос доносится как будто издалека.

Я медленно сажусь в воде. Мышцы дрожат. Капли стекают по лицу, по шее, по плечам, по груди. Волосы прилипли ко лбу. В голове шумит от потока воспоминаний, но не отдельными сценами, а целой картиной. Слишком многое вернулось сразу: имена, лица, запахи, раны, клятвы, поцелуи, предательства, кровь, надежда.

Но среди этого хаоса есть главное. Теперь я знаю, кто я. Не безымянный узник. Не сломанный эксперимент Совета.

Я — Саймон.

Тот, кого пытались стереть, но не смогли.

Тот, кто любит вопреки приговорам.

Тот, кто помнит.

— Да… — мой голос звучит хрипло, будто я не говорил веками. — И теперь всё будет иначе.

Тавиэль внимательно смотрит на меня, потом протягивает руку.

— Тогда поднимайся. Совет ждёт тебя уже другим человеком.

Я смотрю на его ладонь всего мгновение, затем вкладываю в неё свою.

Его рука тёплая и крепкая.

Он помогает мне подняться, и когда я выхожу из воды, по телу будто проходит последняя волна света. Капли падают с кожи на каменный пол и каждая, коснувшись мрамора, на миг превращается в маленькую искру. Они вспыхивают тихими золотыми огоньками и тут же исчезают в воздухе, словно сама купальня признаёт: ритуал завершён.

Я стою босиком на холодном камне, и этот холод приятно отрезвляет. Внутри меня больше нет пустоты. На её месте — память, боль и любовь.

Я поднимаю голову к сводам, глубоко вдыхаю влажный, прохладный воздух, наполненный запахом воды и камня, и впервые за долгое время ощущаю себя не потерянным, а собранным.

Тавиэль поднимает с пола мою одежду и протягивает мне. Его взгляд остаётся спокойным, но теперь в нём есть что-то ещё — уважение. Возможно, даже осторожность.

Потому что он тоже понимает: в воду вошёл один человек, а вышел из неё совсем другой.

Мы идём по длинному коридору.

Те же стены сияют мягким золотом, те же гладкие мраморные плиты тянутся под ногами, те же высокие арки растворяются одна в другой, уходя вдаль. Но теперь всё это выглядит иначе. Раньше в этом свете можно было различить нечто возвышенное, почти святое. Теперь же я вижу в нём другое: холодную, безукоризненную стерильность тюрьмы. Как будто само пространство создано не для жизни, а для контроля.

Я чувствую силу в теле так же отчётливо, как пульс в висках. Она не вырывается наружу, не требует немедленного удара. Наоборот, сидит глубоко, плотная и послушная. И именно это ощущение пугает меня больше всего.

Теперь я знаю, кто я.

Теперь я помню, на что способен.

Тавиэль идёт рядом, чуть впереди, как и раньше, но теперь между нами нет той прежней дистанции незнания. Я смотрю на него иначе.

Перед дверями зала Совета он останавливается и поворачивает голову вполоборота.

— Прежде чем войдёшь, помни: они будут пытаться читать тебя, — тихо говорит он. — Не дай им увидеть всё сразу.

Я усмехаюсь.

— Не волнуйся, — отвечаю так же тихо. — Я научился прятать самое важное ещё до того, как они начали стирать мою память.

Он ничего не отвечает, но я замечаю, как на миг меняется его взгляд. В нём мелькает что-то похожее на одобрение. Или тревогу. Возможно, и то и другое.

Я внимательно смотрю на него и чуть прищуриваюсь.

— К чему был весь этот театр там, в зале?

Тавиэль молчит секунду, будто подбирая слова.

— Я должен был показать свою ненависть к тебе, — наконец говорит он. — Иначе подозрения легли бы на меня сразу.

Я не отвожу взгляда.

— Только поэтому?

Он поворачивается ко мне уже полностью. Лицо у него спокойное, но я слишком хорошо чувствую теперь напряжение, спрятанное под этой спокойной маской.

— В прошлые твои попытки, — произносит он тише, — я уже проявлял слабость, чтобы помочь тебе. Не раз. И каждый раз нас ловили почти сразу. Иногда ещё до того, как ты успевал добраться до неё. Иногда после. Но итог был одним и тем же.

У меня в груди что-то глухо сжимается. Прошлые попытки.

Теперь эти слова больше не звучат туманно. Я вижу за ними настоящие провалы.

— Я не мог допустить этого снова, — заканчивает Тавиэль.

Несколько секунд я просто смотрю на него.

Потом медленно киваю.

— Тогда надеюсь, на этот раз ты сыграл свою роль лучше, — говорю я.

Уголок его губ едва заметно дёргается.

— На этот раз ты тоже.

Я кладу ладонь на створку двери и толкаю её, двери распахиваются медленно, бесшумно.

И мы входим.

Внутри всё так же величественно.

Высокий купол уходит ввысь, переливаясь светом сквозь витражи. Цветные лучи ложатся на каменный пол широкими полосами, будто разрезают зал на участки света и тьмы.

Мой взгляд сразу находит Рафаила.

Он сидит почти неподвижно, лицо спокойно, даже красиво в своей жёсткой выверенности. Но глаза… холодные и внимательные. Он чуть приподнимает бровь, и в этом движении столько скрытого смысла, что я почти слышу его мысль:

Насколько много ты вспомнил?

Что именно осталось?

Где я просчитался?

Именно это. Не сожаление. Не сомнение. Только попытка мгновенно оценить ущерб.

Рядом с ним сидит Лирион.

На его губах лёгкая насмешка, почти ленивая. Но я вижу больше. Вижу, как под этой маской шевелится знакомое раздражение. То самое, которое я чувствовал в нём всякий раз, когда рядом была Агата.

Я делаю несколько шагов вперёд. Никто не говорит ни слова. Даже демоны, обычно не упускающие возможности бросить колкость, молчат.

Я останавливаюсь ровно посередине зала. Поднимаю голову. Смотрю прямо на Рафаила.

— Ты плохо работаешь, старик.

Слова падают в тишину, как лезвие. Я почти физически ощущаю, как по залу проходит волна напряжения. Несколько членов Совета переглядываются. Кто-то подаётся вперёд, кто-то замирает, как будто боится упустить хоть одно движение.

Рафаил медленно наклоняет голову набок.

— Поясни, — говорит он.

Его голос ровный, но я уже слышу, что прячется под ним. Неуверенность? Нет. Скорее раздражение от того, что контроль оказался неполным.

Я коротко улыбаюсь.

— Ты хотел стереть меня подчистую, — говорю я. — Выжечь всё. Сделать пустую оболочку, послушную и удобную. Но ты забыл одну вещь: любовь нельзя выжечь ни зельем, ни клинком. Она всегда найдёт дорогу обратно.

На слове «любовь» кто-то из ангелов едва заметно морщится. Несколько демонов, наоборот, переглядываются с тёмным удовольствием. Им нравится, когда в идеально выстроенный порядок врывается что-то, что невозможно подчинить.

Лирион усмехается.

— Громкие слова, — тянет он, откинувшись чуть назад. — Для того, кто столько раз падал к нашим ногам.

Я перевожу взгляд на него.

И в этот миг исчезает всё лишнее. Остаются только он и память о сотне его взглядов, его ревности, его попыток разлучить нас.

— И каждый раз вставал сильнее, — отвечаю я. — А ты всё тот же мальчишка, который ревнует ту, которую никогда не сможет заполучить.

Его улыбка исчезает мгновенно. Я вижу, как под столом сжимаются его пальцы в кулак, как на скулах проступает напряжение.

Попал.

Отлично.

Я делаю ещё шаг вперёд.

— Где она?

Рафаил отвечает спокойно, почти с деланным непониманием:

— Кого ты ищешь?

Я чувствую, как во мне поднимается тёмное, густое раздражение, но не позволяю ему захватить разум.

— Ты знаешь, кого, — говорю я. — Агата где-то там, вне этих стен. И я её найду. С твоей помощью или без неё.

По залу проходит шепот.

Шевелятся крылья ангелов: белые, золотистые, серые. Кто-то расправляет плечи, кто-то сжимает подлокотники. Демоны переглядываются, и в их взглядах появляется знакомый хищный блеск. Им нравится запах надвигающейся бури, возможности крови.

Рафаил чуть улыбается, это хуже, чем открытая насмешка.

— Интересно… — произносит он. — Сколько ты сможешь пройти на этот раз?

Я наклоняюсь чуть вперёд:

— Достаточно далеко, чтобы вернуться за вами обоими.