Найди меня

Я чувствую, как внутри меня поднимается волна паники, она поднимается снизу, захватывает грудь и сжимает её, как холодные пальцы. Всё, что говорил Димитрий, кажется, теперь не просто словами, а жестокой правдой. Его рассказы про ангелов и демонов, про души и Врата Вечности — всё это уже не выглядит фантазией или легендой. Всё это — моя новая реальность.

Я здесь. На небесах.

Мир вокруг безмятежный, ослепительно красивый, будто его кто-то нарисовал. Голубое небо тянется бескрайним полотном; мягкое сияние солнца стекает с облаков, как живое золото. Мягкое сияние солнца стекает с облаков, как живое золото, обволакивает всё вокруг тёплым маревом, в котором растворяются границы между реальностью и сном.

Я стою неподвижно, ноги будто вросли в невидимую почву. Пытаюсь переварить всё, что со мной происходит, но мысли метаются, как птицы в клетке, бьются о прутья черепа, кромсают друг друга острыми крыльями. Всё внутри меня кричит: это неправда, это ловушка, но доказательств нет. Только глухое, вязкое беспокойство.

Что дальше? Зачем я здесь? Почему именно я оказался на этом месте? И самое главное: кто я такой?

Сердце колотится, раздавая удары по рёбрам. Дыхание густеет, становится тяжёлым, неритмичным. В голове неожиданно оживают образы из рассказов Димитрия: каменные Врата Вечности, силуэты высших ангелов, чёрные очертания демонов, чьё безмолвное решение меняет судьбы. Всё это вдруг становится реальным. Ощутимым.

В груди что-то горит, разрывая меня изнутри. Боль и страх переплетаются, создавая странный вакуум, в котором хочется кричать или бежать обратно, туда, в холодные каменные коридоры, где всё было просто: тьма, решётка, стены, и никакой бесконечной небесной бездны. Но пути назад нет.

Мой разум шепчет: я должен узнать свою правду. Но готов ли я?

Что если то, что я узнаю — ужасно?

Что если всё это не случайно, а я убийца или кто-то гораздо более тёмный, чьё имя нельзя произносить?

Пальцы медленно сжимаются в кулаки так сильно, что я почти чувствую, как ногти впиваются в ладонь. Тело становится тяжёлым, как свинец. В голове рождаются образы, вспышки света и чёрные вихри — всё это шумит и гудит, словно внутри меня идёт невидимая битва. Я делаю глубокий вдох, пытаясь удержать себя от падения в бездну.

Небо над головой меняется, как будто кто-то сорвал невидимую завесу. По лазурной гладкости прорываются белые трещины молний, воздух дрожит от электричества. Лёгкий ветер превращается в порывистый, жадно хватающий край моей одежды. Солнце исчезает за чёрными тучами, запах дождя наполняет воздух, пронзая его свежим, немного пряным ароматом.

И в этот момент я чувствую холодное осознание: что-то откликнулось на моё состояние. В груди сдавило. Всё вокруг будто замерло, прислушиваясь ко мне.

— Эй, парень, нам нужно двигаться, не стой столбом, — голос Димитрия прерывает гул ветра.

Я поворачиваю голову к нему, пытаясь уловить хоть что-то в его глазах. Его руки напряжены, пальцы слегка сжаты, будто он готов от чего-то обороняться.

— Что не так? — мой голос звучит холодно, почти хрипло, как прежде натянутая струна, готовая лопнуть. — Чего ты боишься?

Я ощущаю себя между двух миров: позади знакомое, но затянутое мраком прошлое, впереди опасность, облечённая в золотое сияние небес и в камень величественного замка. Здесь всё пропитано тревогой, даже воздух режет лёгкие, как битое зеркало.

Димитрий заминается, кладёт тяжёлую руку мне на плечо, слегка толкает вперёд.

— Послушай, я не владею всей информацией. — Короткая пауза, взгляд в сторону, как будто проверяет, нет ли подслушивающих. Губы кривятся, он явно не хочет говорить, но внутри что-то давит на него сильнее страха. — Ладно… скажу только одно: в этом месте блокируются силы. Никто не может ими пользоваться внутри замка. Иначе бы все виновные давно сбежали. Здесь всегда царит… хм… спокойствие.

Он вдруг хмурится, взгляд поднимается к небу. Морщины на лбу становятся глубже, губы поджаты.

— Ну а погода… Видел сам. Ещё минуту назад всё было солнечно. А теперь? — он показывает наверх.

Я тоже поднимаю голову и вижу, как серые тучи уже вгрызаются в голубизну, крадут солнечный свет. Природа реагирует на мои мысли? Или я на неё? Словно мои чувства материализуются, вползают в мир, меняя его наизнанку.

Димитрий переводит взгляд на меня.

— Но что-то в тебе… — он делает короткий, почти обвиняющий жест пальцем в мою сторону. — Не так. Погода изменилась с того момента, как тебя принесли сюда. Высшие нервничают. Очень.

Внутри меня нарастает понимание, он не шутит. Всё это не совпадения, а закономерность. Я причина. Или же следствие?

— Димитрий, — выдавливаю я, — кто я?

Он вдруг останавливается, щурится, изучая меня так, словно пытается разглядеть сквозь кожу и кости.

— Ты что, правда не знаешь?

Я качаю головой. Слова не идут.

Он тяжело вздыхает, будто долгие секунды боролся с желанием промолчать, и наконец произносит:

— Ты демон. Ты сын Сатаны.

Мир вокруг словно рвётся пополам. Над нами гремит гром, так низко, что земля под ногами дрожит. Всю небесную синеву мгновенно пожирает тучный, тяжёлый хаос; молнии врезаются в облака так ярко, что воздух перед глазами на миг становится белым. Порывы ветра атакуют со всех сторон, в лицо хлещет холодная вода, минутный ливень обрушивается, как из перевёрнутого океана.

Шок? Страх? Отвращение? Я не успеваю разобраться — всё это сливается в единую кипящую массу. Сердце колотится так, будто сейчас вырвется наружу. Мир становится зыбким, неустойчивым, как сон на грани кошмара. Я хочу прокричать, но горло сжато, дыхание рвётся наружу и тут же тонет в крике ветра.

Димитрий резко хватает меня под локоть, рваным движением тянет обратно к замку.

— Не задавай больше вопросов, слышишь?! Просто делай то, что скажут! Отвечай честно, тогда тебя отпустят… — он запинается, — и ты сможешь жить дальше… без проблем.

Без проблем. Он сказал так, будто сам не верит в эти слова. Я не сопротивляюсь. Голова гудит от пересекающихся мыслей: как принять то, что он сказал? Может быть, моё прошлое — чёрное и кровавое? Или всё это ложь? Я действительно сын Сатаны?

Внезапно в черепе вспыхивает резкая, режущая боль, как удар молнии изнутри. Я теряю опору под ногами, падаю на колени прямо в ледяные струи дождя. Пальцы сжимаются на висках, пытаясь удержать раскалывающееся сознание.

И тут образ.

Девушка с рыжими волосами, что будто горят своим светом, и серыми глазами, спокойными, но глубокими, как утренние облака. Она смотрит прямо на меня и улыбается нежно, как можно улыбаться только тому, кого ждала много лет. Губы её осторожно шевелятся, она шепчет что-то важное, слова, которые сливаются с шумом дождя.

Я должен услышать. Это может стать ключом. Это способ узнать, кто я есть на самом деле.

Димитрий и стражи хватают меня под руки, их хватка холодна и безжалостна, как стальные тиски, намертво сжавшие мои плечи и запястья. Пальцы впиваются в кожу, оставляя болезненные вмятины, будто пытаются выдавить из меня остатки воли.

Я еле переставляю ноги: каждое движение даётся с трудом, как будто меня сковали в цепи, а вены наполнились жидким свинцом. Сердце бешено колотится, глухо и громко, и кажется, что оно вот-вот прорвёт грудную клетку, вырвется наружу, оставив за собой пустоту.

Внутри всё клокочет от паники и бессилия; усталость давит, и я почти не различаю границ между страхом и изнеможением – всё смешалось, затягивая в вязкое болото. Я на грани, ещё чуть-чуть, и сорвусь в черную пустоту, где уже не важно, кто я и зачем борюсь. Но даже в этом состоянии я цепляюсь за воспоминания, как утопающий за обломок доски. Они приходят урывками, неясные, но яркие как вспышки света. Рыжеволосая девушка. Её локоны вспыхивают в моей памяти, как языки пламени среди тьмы, и от этого внутренний мрак чуть отступает. Серые глаза… нет, они не просто серые, в их глубине есть холодное серебро, которое сверкает и притягивает. Её голос мягкий, почти прозрачный, но в этой мягкости скрыта сила, способная прорезать самые плотные слои тьмы.

Я цепляюсь за этот хрупкий свет, в надежде, что он выведет меня из мрака, не даст окончательно исчезнуть.

— Эй, сейчас не время терять сознание, нам осталось два пролета, чувак, — говорит Димитрий. Он говорит негромко, но его слова пробиваются сквозь шум крови в ушах. Я чувствую, что он изо всех сил старается отвести меня от пропасти, хотя в его позе и голосе есть напряжение.

Я понимаю: мои силы на исходе. В руках ломота, ноги слушаются с трудом, дыхание сбилось, будто в лёгких раскалённый песок. Внутри меня сталкиваются два желания: продолжать бороться, цепляться за остатки свободы, или нырнуть в тёплую глубину воспоминания о рыжей девушке, раствориться в нём, забыв обо всём, кроме её присутствия. Второе чувство начинает перевешивать, вливая в меня странную, густую теплоту, которая обволакивает, притупляет боль и страх.

Я позволяю ей затянуть меня и мгновенно ощущаю, как всё вокруг растворяется. Шум грозы, холод дождя, стальной захват на руках — всё уходит вглубь, теряет значение. Остаётся только мягкий шепот, звучащий не в ушах, а внутри головы, среди всей моих мыслей, как струна, вибрирующая сама по себе:

«Она здесь… она рядом…»

Слова повторяются, становятся ритмом, убаюкивающим меня и отрезающим от реальности. Я не сопротивляюсь. И вот остаётся только тьма, но теперь она уже не кажется враждебной.

Когда я снова открываю глаза, окружающая обстановка кажется мне совершенно иной, будто кто-то выдернул из реальности и бросил в чужой сон. Передо мной раскинулся пляж: мягкий золотистый песок под ногами, ощущение почти забытое, но до странности родное.

Он горячий, но не обжигает, а будто впивается в кожу, заставляя ощутить собственное тело до кончиков пальцев. Я машинально сжимаю пальцы ног, оставляя на песке следы. Легкий ветерок приносит свежий запах морской соли и ванили, сладковатый, тягучий, почти приторный, он цепляется за дыхание, проникает в легкие, сливается с соленым воздухом океана. Я вдыхаю глубже, запах обволакивает, выворачивает нутро, пробуждая голодную тоску по чему-то утраченному. Ветер играет с пальмовыми листьями, их шелест создает успокаивающую музыку, где-то вдали слышен шум прибоя, мягкий рокот волн о берег словно колыбельная для моих уставших чувств.

— Саймон? Ты слышишь меня? — женский голос прерывает мою растерянность, словно острым лезвием рассекая плотную тишину собственных мыслей. Я вздрагиваю, сердце делает лишний удар, и всё вокруг на мгновение моргает, как в старом кино, когда плёнка заедает кадр.

Я пытаюсь понять: где я? Меня зовут Саймон? Это обращаются ко мне?

В голове мелькают обрывки воспоминаний, шум прибоя, запах соли и ванили.

Всё это кажется одновременно знакомым и чужим, как если бы я смотрел на себя со стороны, сквозь мутную воду. И вдруг я осознаю: я стою на этом пляже без одежды, только шорты на бедрах. Почему так? Где моя одежда? Почему я чувствую такую легкость и одновременно такую уязвимость?

Я словно обнажён не только телом, но и душой, каждый взгляд, каждое движение воздуха кажется слишком острым и настоящим. Холодок пробегает по позвоночнику, хотя солнце греет плечи. Я осматриваюсь, надеясь найти хоть что-то, что объяснит мне этот абсурд.

Я медленно поворачиваюсь и оглядываюсь. Передо мной стоит рыжеволосая девушка, та самая из моих воспоминаний. Ее волосы собраны в аккуратный пучок наверху головы, несколько прядей свободно падают по бокам, как языки пламени, обрамляя бледное, чуть усталое лицо. Ее серые глаза смотрят прямо в мои, глубокие, как омуты, в которых легко утонуть, если задержаться хоть на секунду дольше.

У нее длинные густые ресницы, кожа светлая с легким румянцем на щеках; губы мягкие и полные, словно созданные для поцелуев. Она невысокая, но спортивная; явно занимается физическими нагрузками или ведет активный образ жизни: ее тело стройное и подтянутое, движения точные, кошачьи.

Она одета в ярко-желтый купальник, такой солнечный цвет контрастирует с ее спокойным выражением лица. В руках она держит стакан с прохладной водой; от нее исходит свежий аромат ванили и морского воздуха, этот запах почему-то режет по сердцу, возвращая меня к жизни. Я ловлю себя на том, что хочу запомнить каждую деталь: изгиб её шеи, дрожащие пальцы на стакане, напряжённую линию плеч, которую она пытается скрыть за нарочитой расслабленностью.

— Саймон? Ты со мной? — повторяет она мягко, чуть волнуясь, и в этом голосе слышится больше, чем просто забота, там страх, неуверенность и какая-то почти детская надежда, что я не исчезну прямо сейчас, не растворюсь в зыбком мареве.

Я пристально смотрю ей в глаза, и в этот момент всё, что было размытым и чужим, начинает обретать очертания, начинаю осознавать: да, это действительно я.

Мое имя — Саймон. Я снова здесь, среди этого теплого солнца и шумных волн, в этом странном сне, который, возможно, и есть моя единственная реальность.

— Да-да, я здесь… немного задумался, — говорю ей с легкой улыбкой, стараясь скрыть внутреннюю растерянность. Я боюсь, что она заметит, как мне неуютно в собственной коже, как внутри всё гудит, как будто я снова не принадлежу себе.

Ее лицо смягчается, глаза становятся теплее, она протягивает мне воду с нежной заботой. Я принимаю её, пальцы невольно касаются её ладони, это короткое столкновение оставляет на коже призрачное эхо. Я делаю глоток, ощущение холода пробуждает мои чувства после долгого оцепенения.

— Я уже думала, что ты перегрелся и забыл, как тебя зовут, — говорит она с легкой улыбкой. Я вижу, как её взгляд скользит по моему лицу, ищет знакомые черты, пытается разгадать, что со мной не так.

Ох, ты даже не представляешь насколько близка к истине твоя догадка.

Она подходит ближе, так близко, что я ощущаю её дыхание, запах нежной ванили с тёплой, едва уловимой горчинкой. Этот аромат манит, дурманит, окутывает меня, и я на секунду теряю ощущение времени. Внутри пробуждается давно забытое чувство: воспоминания о смятых простынях после страстных ночей, ее тихие, прерывистые стоны, горячие ладони на моей спине, и шепот моего имени — все это всплывает яркими красками в моей памяти.

Она обвивает руки вокруг моей талии нежно и уверенно, ее тело прижимается к моему так близко, что чувствую тепло ее кожи через тонкую ткань купальника.

Она тянется губами к моим, и поцелуй получается осторожным, но в нём столько подспудного желания, что я едва не теряю самообладание. Я отвечаю ей жадно, будто это не поцелуй, а последний глоток воздуха в глубокой воде. Её губы мягкие, влажные, с лёгкой кислинкой клубники и чем-то ещё, едва уловимым, может быть, её страхом, может, ожиданием. Я чувствую, как под кожей проходит ток, острая, мучительная дрожь, в которой смешались возбуждение и боль, страсть и тоска, но это приятное ощущение, оно не похоже на то, что я испытывал в камере, здесь оно более горячее и приятнее.

Я больше не в силах сдерживаться: одной рукой беру её за подбородок, осторожно, кончиками пальцев, будто она может рассыпаться, если надавить сильнее. Вторую руку кладу на затылок, погружаюсь глубже в её запах, вкус, дыхание. Язык скользит по её губам, жадно, с лёгким отчаянием, будто я ищу в ней ответы, которых мне так не хватает. Она прижимается ко мне сильнее, цепляется, как тонущий за спасательный круг. Я слышу её тихий стон, почти неразличимый, но для меня как зов, как признание. Глаза её блестят, в уголках губ дрожит улыбка и в этот момент мне кажется, что я всё-таки живой.

— Саймон, давай немного поплаваем. Мы приехали сюда отдыхать, но уже три дня не вылезаем из постели, — шепчет она между поцелуями.

Я возвращаюсь к ней за поцелуем снова, сердце бешено стучит внутри груди, каждая клеточка моего тела жаждет быть рядом с ней.

Мое нутро тянется к ней всем существом: сердце замирает от ощущения полной гармонии и опасной близости к чему-то запретному или неизведанному. Внутри бушует вихрь чувств: желание раствориться в ней полностью мешается со страхом потерять контроль и раскрыться до конца. Я теряюсь в её взгляде, словно в бездонной синеве ночи, где таится вся моя мечта. Каждая черта её лица, как нежный шепот судьбы, каждое движение, как танец света и тени.

Я хочу её. Это желание как огонь, который не просто согревает, а грозит спалить до тла. Во взгляде на неё искра блаженства и безумия, смесь любви и обречённости, буря, которая вот-вот вырвется наружу. Я понимаю: люблю её. Не каким-то банальным, человеческим чувством, нет, это что-то древнее. Стихия, которая ломает стены, выжигает память, оставляя только желание быть рядом, быть частью этого странного, пугающего счастья.

Я не могу оторваться от её губ, они словно сладкий яд, от которого не хочется спасаться. Страсть внутри меня поднимается волной, грозит смыть остатки разума. Я хочу задержать этот миг, вырвать его из времени, но понимаю, надо отпустить, хотя бы на секунду. Я не помню этих трёх дней, но знаю: сейчас мне важно только одно, чтобы ей было хорошо. Чтобы она чувствовала себя любимой, защищённой, даже если не признаётся в этом сама.

— Иди, искупайся и возвращайся, — тихо говорю я, стараясь скрыть свою тревогу за спокойной улыбкой. — А я постою и посмотрю на тебя отсюда.

Она смотрит на меня с легкой улыбкой:

—Ты уверен? Тебе бы стоило освежиться.

Я пожимаю плечами, ощущая легкую усталость и внутренний конфликт. Внутри меня все еще пылает и страсть, и нежность, и страх. Я отпускаю ее руку, и она мягко целует меня в последний раз, словно обещание или прощание. Ее губы еще долго остаются на моих, сладкие, теплые, как воспоминание о лете.

Она уходит к воде плавно, грациозно, как будто растворяется в воздухе. Я смотрю ей вслед, и внутри меня остаётся только пламя. Никакой океан не сможет смыть его. Оно останется, будет гореть и пожирать меня изнутри, потому что иначе я уже не умею жить. Её запах ваниль вперемешку с морской солью ещё долго висит в воздухе, не давая мне забыться. Я сажусь в кресло у самого берега, наблюдаю, как она ныряет, как её тело скользит сквозь волны, и чувствую: понемногу возвращаюсь в реальность.

Внутри тихая грусть, как от потери чего-то невозможного. Я не помню большей части событий, но знаю: сейчас всё важно. Даже если память — это лоскутное одеяло, чувства не исчезают. Я делаю глубокий вдох, позволяю ветру играть с волосами, слушаю убаюкивающий шум прибоя и вдруг понимаю: пусть эта ночь станет началом чего-то нового, пусть даже без прошлого, главное, чтобы ей было хорошо. Потому что это единственное, что имеет смысл.

Я возвращаюсь, сначала неохотно, словно меня вытаскивают из густого, вязкого сна, где нет ни времени, ни сознания.

Глухой гул в ушах становится реальнее и плотнее, это не просто шум, это нарастающее дрожание воздуха, как предвестник грозы. Вместе с ним прорываются фрагменты: образы, запахи, звуки, но все они расплываются, словно смотрю сквозь запотевшее стекло.

Я не знаю где я, и это пугает, в груди ползёт липкая тревога, холодная змея с острыми зубами. Я пытаюсь двинуться, но каждое усилие разбивается о стену бессилия. Мышцы ватные, тело будто не моё.

— Димитрий, ты уверен, что он ничего не помнит? — голос разрезает тишину, строгий, властный. Слова грохочут в голове, отдают эхом в висках. — Он без сознания, но внутри него кипят молнии. Видишь? — мягкий, но хищный тембр, и в этот момент я чувствую прикосновение: медленное и изучающее, скользящее по коже. Оно ледяное, как прикосновение мёртвых пальцев.

В глубине, под этим оцепенением, нарастает хаос. Там, где ещё недавно была пустота, теперь бурлит энергия, тошнотворная и живая. Она копится, разгоняется, готовая обрушиться, как молния, хлестнуть, вырвавшись на свободу. Это не просто страх, он растворён в ярости, глубокой и первобытной, лишённой слов, но полной силы.

— Его способности активны, — продолжает голос. — Они вырываются наружу, поток его злости и агрессии невозможно сдержать. Это как стихия, мы не можем её контролировать.

Я слушаю их слова сквозь туман и тишину, как будто нахожусь под водой, и каждое слово отдается глухим эхом в голове. Внутри меня растет ощущение опасности: мне кажется, что эти люди знают о моих возможностях больше, чем я сам. Они держат меня в неведении, а я как зверь в клетке, который чувствует запах крови и не понимает чья она. И чем больше я пытаюсь понять или сопротивляться, тем сильнее внутри разгорается огонь, ослепительный, почти болезненный.

— Рафаил, ты отправил меня за машиной для убийств, ты в курсе? — слышу недовольство ангела. Его голос звучит холодно и строго. — Он буквально поменял погоду за секунду в Аэлорн и даже сам этого не понял! Задавал вопросы по поводу своего происхождения. Я точно тебе говорю, что он ничего не помнит, вы стерли ему память до основания.

Память стерта, слова впиваются в меня, как иглы. И вместе с ними приходит осознание: Димитрий знал это всё, но солгал. Невозможно сказать, на чьей он стороне, но сейчас это уже не важно, слишком многое рушится вокруг.

— Как под ноль? — удивленно спрашивает Рафаил, и в его голосе впервые за всё время мелькает растерянность. — Он что, даже своего имени не помнит?

— Не помнит. — Коротко отвечает Димитрий.

Я внутренне вздрагиваю. Имя? Я ведь не спрашивал о нём. Только о происхождении и силах. Почему они уверены, что стёрли всё? А потом в голове возникает образ: гроза, дождь, молнии, ветер…неужели это всё я? Пульс ускоряется, тревога превращается в жаркое и ослепительное давление.

Я что повелитель молний? Мать вашу…

— Нам нужно его разбудить. Скоро придут Высшие, начнется суд. Нам нужно решать, что делать дальше. Если он действительно ничего не помнит, есть шанс на его спасение и спасение всего человечества.

Толчок. Я чувствую, как энергия внутри быстро растёт, приближаясь к той границу, где она прорвётся сама.

О чем они вообще говорят? Какие силы скрыты внутри меня? Почему они говорят обо мне так, будто я не человек, а ядерное оружие?

— Рафаил, — тихий голос Димитрия звучит с сожалением, — пожалуйста, не говори ему обо мне. Не хочу, чтобы он ненавидел меня…— тишина. — И сделай всё возможное, чтобы он вышел на свободу. Он ведь просто полюбил.

Эти слова будто рассекают моё сознание на части. Они оставляют после себя не просто любопытство, это болезненный укол сомнения и множества вопросов. Спасение человечества? Любовь? Как всё это связано? Почему я так ясно ощущаю внутри себя огромный магический поток, дикое, неуправляемое пламя силы, будто бы всё это связано с моими чувствами?

Их речь сумбурная и непонятная; я никак не могу сложить целостную картину происходящего.

— Я не скажу ему о тебе, — жестко отвечает Рафаил, — но решение о его свободе принимаю не я. Ты знаешь это.

Значит, никто из них не собирается защищать меня. Никто не расскажет правду или не поможет мне понять свою роль в этом мире.

— Пошли, дадим ему еще пару минут на сон и позже будем будить, — говорит Рафаил, голос его становится отстраненным.

— Самаэль будет присутствовать на суде? — в голосе Димитрия чувствуется едва заметная тревога, та, которую он тщательно прячет.

— Естественно, — отвечает Рафаил сухо. — Он же его сын. Таков закон.

Голоса постепенно стихают; слышится скрип тяжелой двери, и затем всё погружается в тишину.

Я лежу неподвижно, прислушиваясь, и лишь спустя несколько долгих ударов сердца решаю шевельнуть пальцами, легкое движение отдаётся неприятным гулом в руках. Медленно открываю глаза: надо мной нависает темный, слишком высокий потолок, как будто этот зал создан для великанов.

Подо мной холодный металл транспортировочной тележки. Его жёсткие ребристые панели впиваются в лопатки так, что каждый вдох отдаётся болью в пояснице. Я осторожно приподнимаюсь: позвоночник будто протестует, но любопытство сильнее.

Всё кажется неестественно чистым, как в музее: гладкий пол, столь отполированный, что он отражает контуры теней, простирается до дальних стен без единой царапины. Воздух слишком густой, щекочет ноздри чем-то сладким, вязким ароматом, похожим на смесь мёда и чего-то цветочного.

В центре массивный круглый стол из какого-то дерева, испещрённого темными прожилками, как ранами. Вокруг него мягкие кресла со спинками, в самом центре стола отверстие, и внутри него книга. Она не лежит, а парит в воздухе, окруженная куполом розовой дрожащей энергии, которая завораживает и пугает одновременно. Неоновый свет пульсирует, отражается в стеклянных витражах. Стены зала сплошь из витиеватых витражей. Они изображают сцены, от которых по коже пробегает мороз: ангелы, склоняющиеся над извивающимися демонами, лица искажены страстью и ненавистью, а там, где заканчивается стекло, по стенам расползаются розы — алые и черные, их лепестки будто кровоточат. Это красиво и мерзко, завораживает и одновременно хочется отвернуться.