Найди меня

Пламя отражалось в его глазах. И когда он заговорил, то делал это медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом.

— Когда вас с Агатой поймали... — начал он тихо. — Тебя бросили за решётку. А её... приговорили к Пределу.

Он замолчал. Я не перебивал. Тавиэль тоже молчал, хотя я видел, как он заметно напрягся. Гелиор сделал глоток воды из фляги. Руки у него дрожали совсем немного.

— Предел, — продолжил он, — это не место в обычном смысле. Не тюрьма. Не ссылка. Это... разрыв между состояниями. Область за гранью Небес и Ада, куда отправляют тех, кого нельзя простить, но и нельзя окончательно уничтожить без последствий для нашего мира.

Он смотрел не на нас, а на огонь.

— Там душа не живёт и не умирает, — произнёс он тише. — Она мечется в вечных муках до тех пор, пока не истощится. Лишается памяти и имени. А потом... перерождается на Земле смертным, уже не помня, кем была. Это хуже любой казни. Потому что страдание там не заканчивается даже после конца.

По спине у меня медленно прошёл холод от образа, который встал перед глазами: Агата, одна, в безымянной тюрьме между мирами, не живая, но и не мертвая.

Я почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются в кулак.

— Я просил их, — сказал он. — Умолял архангелов не стирать её душу. Предлагал всё, что мог. Ссылку или изгнание, но они не слушали меня.

Его голос стал хриплым с примесью горечи.

— Для них закон важнее сострадания. Порядок важнее жизни.

Я поднял голову. В огне что-то щёлкнуло, выбросив вверх сноп искр.

Тавиэль тихо шевельнулся, но так и не сказал ни слова. Гелиор снова умолк на мгновение, потом продолжил:

— Тогда я пробрался в Хранилище судеб и нашёл книгу «Начало и Конец». В ней записаны все пути, — подтвердил Гелиор. — От первого дыхания до последнего вздоха каждой души. Возможные исходы. Ветви. Изломы судьбы. Вероятности, которые становятся неизбежностью, если никто не вмешается. Я нашёл страницу Агаты... и увидел её земное будущее после Предела.

Он сжал флягу так сильно, что кожа на пальцах побелела.

— Она должна была родиться у наркомана-отца и матери, которая едва умела жить сама, не то, чтобы заботиться о ребёнке. Её детство должно было стать медленным уничтожением.

Он поднял глаза на меня.

— Я не мог этого допустить.

Я не отвёл взгляд.

— Я спустился на Землю раньше времени, — произнёс он. — Нашёл ту женщину ещё до того, как она забеременела. Она была одинока, молода и напугана жизнью. Я.…вступил с ней в союз, защитил её от той судьбы, которая должна была произойти. Так родилась Агата, уже с душой той самой Агаты из Небес.

— Как это возможно? Я не понимаю, как она появилась на свет. Благодаря тебе? — я задавал, возможно, неуместные вопросы, но на самом деле просто никогда не вникал в такие человеческие процессы.

Гелиор тепло улыбнулся:

— Создатель дает ребенка матери, он принадлежит ей, вне зависимости от мужчины, который находится рядом. По судьбе Агата была написана этой женщине, мне лишь нужно было дать свое семя. Моя сущность просто позволила Агате переродиться без отклонений и с возможностью вспомнить кто она на самом деле.

— Но разве архангел и человек могут вступать в связь? — удивился я.

Гелиор усмехнулся:

— А это второе правило, которое я нарушил.

Тавиэль засмеялся рядом с нами.

Гелиор улыбнулся.

— Я стал ей отцом по-настоящему.

Эти слова повисли в воздухе. Я смотрел на него и пытался совместить всё сразу: небесного узника, измученного беглеца, того, кто взломал судьбу ради чужой души, и человека, который учил Агату читать, держал её за руку, когда она боялась грозы, наверняка лечил её разбитые колени и слушал её первые глупые вопросы о мире.

В груди поднялась болезненная благодарность к тому, кого я ещё недавно почти не знал.

Гелиор тем временем продолжал:

— Чтобы архангелы меня не нашли, я запечатал свои силы глубоко внутри себя. Отрезал почти всё, что могло выдать мою природу. Мы жили тихо. Переезжали из города в город, нигде не задерживаясь надолго. Я учил её читать, думать, учил защищать себя. Учил просто... быть человеком.

Он на секунду прикрыл глаза и в его лице вдруг проступило что-то почти мирное, память о тех годах, когда он действительно был счастлив.

— И знаешь, — сказал он тише, — со временем я почти поверил, что мы в безопасности навсегда. Что можно обмануть не только архангелов, но и саму судьбу.

Потом голос его стал ещё тише.

— Но однажды всё кончилось.

Пламя качнулось от слабого порыва ветра.

— Мы ехали по трассе. Обычный день. Ничего особенного. Она что-то рассказывала мне. Кажется, смеялась. Или спорила со мной о музыке. А потом из тумана на встречную полосу вылетел грузовик.

Я почувствовал, как тяжело ему даётся даже само воспоминание.

— Удар был неизбежен. Секунда. Может, меньше. И я сделал то, чего клялся себе никогда не делать. Открыл печать своих сил.

Его пальцы дрогнули.

— Я остановил время вокруг нас. Не полностью, только в радиусе удара. Всё замерло, я отбросил машину прочь крыльями.

Он усмехнулся с ненавистью к самому себе.

— Я спас её. Но этим же выдал себя Небесам.

После этих слов костёр затрещал особенно громко. Гелиор долго смотрел в огонь, прежде чем заговорить снова.

— Архангелы нашли меня, — произнёс он, — не было ни битвы, ни небесного суда. Они действовали иначе.

Он сжал кулаки.

— Ночью, когда мы спали, они просто усыпили меня. Я даже не успел понять, что происходит. Не успел увидеть её в последний раз.

Я почувствовал, как в груди что-то сжимается. Гелиор продолжал:

— Я был в сознании лишь урывками. Слышал голоса, чувствовал, как меня уносят, но тело не подчинялось. Магия сковала всё. Я не мог пошевелиться, не мог закричать, не мог оставить ей знак. Они забрали меня на Небеса после похорон, — он горько усмехнулся, — якобы похорон.

Я нахмурился.

— А она?..

Вопрос вырвался сам.

— Она проснулась утром и нашла меня «мёртвого» в постели, — ответил Гелиор. — Архангелы оставили след. Так, чтобы всё выглядело естественно. Будто я умер во сне.

Он отвернулся.

— Она похоронила меня, веря в это до сих пор. Стояла над могилой и прощалась с человеком, которого не потеряла по-настоящему. Она так ничего и не узнала.

Перед глазами так и стояла картина: дом, серый свет, оглушительная тишина, Агата, которая зовёт его и не получает ответа, касается плеча и понимает, что оно холодное. И весь её мир рушится ежесекундно. Она прожила годы с этой болью, что отец умер.

— Значит, для неё ты мёртв, — сказал я тихо.

Гелиор кивнул.

— И, если мы встретимся, — произнёс он, — для неё это будет либо чудо, либо кошмар. Я не знаю, что хуже.

Я сидел у костра, но его тепло не доходило до меня. Слова Гелиора всё ещё звенели в голове: Агата была где-то там, на Земле. Дышала тем же воздухом, поднимала глаза к тому же небу, пусть и другому, земному. Ходила по улицам, касалась руками вещей, смеялась, жила своей жизнью. И всё это время без меня. В груди поднялась волна радости. Я почти нашел её. Она жила не только в моих воспоминаниях, не только в прошлом.

Но за радостью сразу пришла удушающая боль, я представил её лицо, как она улыбается кому-то другому, как просыпается по утрам, не зная, что где-то в другом мире кто-то до сих пор держится за её имя как за последнее, что не даёт утонуть.

И тогда в голову закралась мысль, от которой стало почти дурно.

А может... так и должно быть? Может, ей лучше без меня? Может, я не спасение, а старая рана, которая только начнёт снова кровоточить, если к ней прикоснуться? Я ведь уже принёс ей слишком много бед.

Сначала, когда не смог защитить. Потом самим фактом своего существования. Если я появлюсь снова, за ней могут прийти архангелы и я снова разрушу её мир.

Я опустил взгляд в землю и сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Может, мне стоит оставить всё как есть, — вырвалось у меня почти шёпотом.

Гелиор посмотрел на меня внимательно.

— Ты правда веришь в это? — спросил он.

Я открыл рот.

— Я...

Слова застряли в горле.

— Я боюсь за неё, — сказал я наконец. — Боюсь снова всё испортить.

Гелиор долго смотрел на меня, потом медленно покачал головой.

— Саймон, за любовь нужно бороться. Всегда. Даже если весь мир против тебя. Особенно тогда.

Он говорил спокойно.

— Если ты отступишь сейчас, — продолжил он, — ты потеряешь её навсегда. И поверь мне... — он усмехнулся едва заметно, — жить с этим будет тяжелее любой войны.

Я поднял на него глаза, в его голосе была усталость, он однажды уже сделал невозможное ради неё и потом заплатил за это всем, чем мог.

Гелиор спас её, сначала от Предела, потом от той жизни, в которую её хотели бросить, потом от смерти на дороге. Он спас её для мира и, возможно, для меня. Я должен бороться. Иначе все это потеряет смысл.

— Хорошо, — сказал я.

Голос сначала был низким, почти сорванным.

— Я спущусь на Землю так же, как сделал ты. Запечатаю свои силы и буду рядом с ней, как обычный человек. Какое-то время.

Тавиэль, который до сих пор молчал, перевёл взгляд с меня на Гелиора.

Тот кивнул не сразу, он внимательно изучал мое лицо, будто проверял, не действует ли на меня сиюминутное решение, точно ли я пойду на это и не отступлю.

— Это будет нелегко, — произнёс он. — Земля умеет менять твою сущность. Там легко забыть, ради чего ты вообще спустился.

— Я не забуду, — сказал я.

— Все так говорят.

— А я не забуду.

Он смотрел на меня ещё секунду, потом кивнул. Я глубоко вдохнул. Внутри всё ещё бушевал шторм мыслей, но в самой его сердцевине вдруг появилось странное спокойствие.

— Я найду её, а затем попытаюсь вернуть её память.

Тавиэль усмехнулся.

— Похоже, у нас появился новый безумец в команде.

— Новый? — сухо отозвался я. — А ты тогда кто?

— Я? Практик, вынужденный работать с романтиками.

Гелиор впервые за весь разговор тихо хмыкнул.

***

Ночь была тёмной и беззвёздной.

Мы стояли на краю утёса, за которым начиналась пустота: граница между Небесами и Землёй. Здесь воздух был другим. Стоило вдохнуть глубже, и в груди появлялось странное ощущение, будто сам мир вокруг слушает.

Под ногами камень обрывался резко, внизу клубился туман, но это не были облака.

Это была завеса миров, зыбкая, живая грань между порядками бытия. Иногда в её глубине вспыхивали слабые отблески, словно далеко внизу отражались чужие окна, реки, фары машин, уличные фонари, чьи-то судьбы. Иногда туман казался просто серым. Иногда почти прозрачным. И каждый раз, стоило моргнуть, он уже менялся снова.

Гелиор стоял рядом, держа в руках небольшой серебряный сосуд с печатью.

Сосуд был старым: гладкий металл, тонкая крышка, по бокам едва заметные символы сдерживания. Но сила внутри ощущалась очень явно. Предмет был создан не хранить, а запирать.

— Когда ты откроешь его, — сказал Гелиор тихо, — твои силы уйдут вглубь тебя и будут спать, пока ты сам их не разбудишь. Но помни: печать не делает тебя человеком. Она только прячет то, кем ты являешься.

Я смотрел на сосуд.

— Сильные эмоции могут сорвать печать? — спросил я.

— Да. Гнев. Страх. Ярость. Агрессия. Всё это может вырвать твою истинную сущность наружу.

Я нахмурился.

— Значит, я всё ещё смогу использовать силу.

— Сможешь, — кивнул он. — Но каждый раз это будет как удар в колокол для архангелов. Они почувствуют тебя почти мгновенно. Не поймут сразу, где именно ты, если повезёт, но узнают, что ты вышел из тени. Если хочешь остаться незамеченным, то держи себя в руках.

Тавиэль стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди.

— Что, по сути, означает: не ввязываться, не светиться, не геройствовать и не разорвать половину мира из-за каждой вспышки злости, — сухо заметил он.

Я бросил на него взгляд.

— Постараюсь не разочаровать твои педагогические ожидания.

— Я на это и рассчитываю.

Гелиор будто не услышал нашей короткой перепалки. Он смотрел только на меня.

— Ты собираешься жить среди людей как один из них, — сказал он. — Есть, спать, болеть, уставать, теряться в обычных днях. Тебе придётся привыкнуть к ограниченности тела. К медленному заживлению ран. К голоду. К шуму города. К деньгам, времени, случайностям, очередям, усталости, бессмысленным разговорам. И при всём этом внутри ты останешься тем, кем был всегда.

Он сделал шаг ближе и вложил сосуд мне в ладони. Металл оказался ледяным, почти обжигающе холодным, и в то же время мне вдруг почудилось, будто внутри него действительно бьётся что-то живое.

— Это будет твоим самым тяжёлым испытанием, — сказал Гелиор.

Я посмотрел на сосуд, потом на туман внизу.

На мгновение мне стало ясно, что после того, как я шагну в туман я пересеку границу, и это и есть точка невозврата. Не будет возможности передумать. Земля не временное укрытие. Если я уйду туда, я войду в жизнь, где всё будет настоящим.

И всё равно я ответил:

— Я готов.

Гелиор задержал на мне взгляд ещё на секунду, потом кивнул.

Я сжал сосуд обеими руками. Печать на крышке была тонкой, почти невесомой, серебряная нить с вплавленным знаком солнца и круга. Я сорвал её одним движением и в тот же миг меня будто ударило изнутри.

Из груди вырвался поток света, ослепительный, горячий, яростный, как солнце в зените. Он вспыхнул вокруг меня столбом, расправился, почти приняв форму крыльев, и тут же начал втягиваться обратно, но уже иначе, не свободным течением, а вихрем, который уходит в глубину сквозь невидимые заслоны.

Я задохнулся, колени подогнулись, на миг показалось, что меня выворачивает наизнанку, будто из тела вынимают всю силу. Свет ушёл внутрь, и тогда захлопнулись невидимые стены.

Я всё ещё чувствовал силу: живую, пульсирующую, но теперь она была далеко, как будто бы под толщей черной воды.

Дышать стало тяжелее, тело вдруг показалось чужим, слишком медленным и уязвимым. Сердце билось неровно, воздух резал горло, в ногах появилась слабость, которой прежде не могло быть в принципе. Даже слух изменился: мир тише и приземлённее.

Но вместе с этим пришло и другое чувство: странная смесь свободы и опасности.

— Всё... — выдохнул Гелиор. — Теперь твои силы спят.

Я медленно выпрямился, руки дрожали, но я стоял.

— Помни, — добавил он. — Они не исчезли. Они лишь спят. И всегда будут слушать твои эмоции.

Я кивнул. Слова звучали приглушённо, будто сквозь вату. Тавиэль подошёл ближе, смерил меня взглядом с ног до головы и сказал:

— Выглядишь ужасно.

— Спасибо, — хрипло ответил я.

— Значит всё сработало.

Несмотря на всё, я усмехнулся. Я подошёл к краю утёса. Завеса миров колыхалась передо мной. В глубине тумана промелькнули чужие отблески, детский смех, шум дождя по крыше, запах горячего хлеба из пекарни, гул поездов, городской свет в лужах.

Всё это ждало меня там. Мир без небесных судов.

— Иди, Саймон, — сказал Гелиор. — Найди её. И не отпускай больше никогда.

Я не обернулся, просто смотрел вниз. Потом всё-таки бросил короткий взгляд через плечо.

Гелиор стоял неподвижно, усталый, Тавиэль чуть сбоку, с привычно сдержанным лицом, но взгляд у него был серьёзным.

— Если умудришься погибнуть от бытовой глупости раньше, чем найдёшь её, — сказал он, — я очень разочаруюсь.

— Постараюсь умереть не настолько нелепо, — ответил я.

Это было почти прощание.

Я шагнул вперёд, туман обволок меня мгновенно. Он скользнул по лицу, вошёл в лёгкие, в глаза, под кожу, в память. В ушах зазвенело так громко, что я перестал слышать собственное дыхание. Мир вокруг закрутился водоворотом света и тьмы, образов, голосов, резких вспышек и провалов. Мне показалось, что я падаю сразу во все стороны. Что тело исчезло. Что у меня больше нет ни верха, ни низа, ни имени, ни прошлого, только движение сквозь слои чужой реальности.

Потом всё оборвалось. Я лежал на влажной земле под серым небом раннего утра. Холод пробирал до костей. Воздух был густой от запаха сырости, мокрой травы и дыма далёких костров. Где-то неподалёку проехала машина, и глухой рёв двигателя показался мне громким после тишины Небес.

Я открыл глаза шире. Небо было низким и предрассветным. Просто облака. Просто утро. Я медленно поднялся на локтях, потом сел.

Ладони сразу испачкались в мокрой земле. Пахло глиной и травой.

Я встал на ноги, чуть покачнувшись, тело слушалось иначе. Каждое движение требовало чуть больше усилия, чем я ожидал. Я посмотрел на свои руки, они дрожали от холода и усталости. Ни крыльев за спиной, ни сияния вокруг пальцев, ни привычного гула силы под кожей, только далёкий, приглушённый пульс где-то глубоко внутри.

Я огляделся.

Неподалёку тянулась просёлочная дорога, по краям росли мокрые от росы кусты. Вдалеке виднелись редкие дома, серые в утреннем тумане. Где-то залаяла собака. Где-то хлопнула дверь. Мир просыпался, не подозревая, что на его окраину только что свалился беглец из иного порядка бытия с одной-единственной целью.

И где-то там, среди миллионов других людей, была она. Агата. Живая.

Я провёл рукой по лицу, вытирая влагу и усталость, и вдруг понял, что улыбаюсь.

— Я найду тебя, Агата, — сказал я тихо в холодное земное утро.

И впервые за очень долгое время эти слова звучали не как клятва в пустоту.

А как начало.

Глава 4

Глава 4. Агата

Я остановилась у подножия лестницы.

На мгновение мне показалось, будто сам воздух вокруг замер, ожидая, что я сделаю дальше. Вечер был тёплым и густым. Он пах цветами, сладко, насыщенно, пьяняще, как будто весь сад вокруг только что раскрылся навстречу ночи. Этот аромат обволакивал, проникал в лёгкие, оседал на коже, смешивался с нагретым камнем, с влажной землёй, с едва уловимой прохладой, которая приходит сразу после захода солнца.

Над головой уже сгущались сумерки. Небо переходило от мягкого синего к глубокому фиолетовому, и первые звёзды только-только намечались где-то высоко. Гирлянды золотистых огоньков зажигались одна за другой вдоль лестницы, не все сразу, а медленно, по цепочке, будто кто-то невидимый шёл впереди и зажигал маленькие звёзды.

— Красиво… — тихо сказала я.

Мой голос прозвучал почти шёпотом, как будто здесь нельзя было говорить громко, чтобы не спугнуть это место, не разрушить его хрупкое волшебство.

— Это место похоже на тебя, — ответил какой-то парень, глядя не на лестницу, а прямо на меня.

Я повернулась к нему.

Сначала мне показалось, что я не сразу его узнала из-за света. Затем, что, возможно, я знала его очень давно. А потом возникло то странное, почти болезненное чувство, когда память вроде вот-вот дает тебе подсказку, но ускользает в тот же миг.

На вид ему было около двадцати пяти. Высокий, с уверенной осанкой, в нём была естественная собранность. Его тёмные, чуть волнистые волосы средней длины были слегка растрёпаны, и эта небрежность неожиданно шла ему, придавая облику что-то бунтарское, опасно-притягательное. Кожа светлая, но с лёгким загаром. Черты лица резкие, выразительные: острый подбородок, сильная челюсть, высокий лоб, прямой нос, пухлые губы.

И шрам.

Небольшой, но заметный, с правой стороны, тянущийся от брови вниз, к скуле, почти под глаз. Он не казался случайной деталью, скорее знаком того, что за этой красотой скрывается что-то ещё.

Я смотрела на него, силясь вспомнить.

Кто он?

Откуда я его знаю?

Почему при виде него у меня возникает ощущение, как будто мы знакомы очень давно. Я яростно начинаю копаться в памяти, перебираю лица, но не могу вспомнить, но чувствую, как тело откликается на него, как будто каждая клеточка пытается сказать мне что-то.

И вдруг чей-то шёпот прозвучал внутри головы: Лирион.

Это был его голос, имя прозвучало у меня внутри мягко, словно он не сказал его, а вложил в меня. И почти в ту же секунду меня окутало ощущение странного спокойствия. Было ощущение, будто мне дали что-то сильное и усыпляющее. Мысли замедлились. Напряжение в теле растворилось.

Я смутилась и отвела взгляд к ступеням.

Камни под ногами были тёплыми от накопленного за день солнца. По краям лестницы мягко мерцали лампочки, и этот свет делал всё вокруг почти нереальным, слишком красивым.

Лирион сделал шаг ближе и протянул руку.

— Пойдём?

Я посмотрела на его ладонь всего секунду, но этого хватило, чтобы внутри поднялось лёгкое, тревожно-сладкое волнение. Его рука казалась надёжной. Такой, за которую хочется взяться, даже если не понимаешь до конца, куда она тебя ведёт.

Я вложила свою ладонь в его.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей руки уверенно, но бережно. Тепло его кожи почти обжигало, это прикосновение будто сразу отключило во мне остатки сомнений.

Мы начали подниматься.

Медленно, почти неслышно ступая по камню. С каждой ступенью свет становился мягче, а шум города всё дальше, будто кто-то постепенно убавлял громкость мира внизу. Лестница казалась бесконечной, воздух вокруг делался чище.

И постепенно возникло ощущение, что мы уходим не просто вверх, словно с каждой ступенью всё привычное остаётся внизу, а впереди существует только это восхождение, этот свет и его рука в моей.

На полпути Лирион остановился.

Он повернулся ко мне, и гирлянды над нами слегка качнулись от ветра, рассыпая по его лицу золотые блики. В этом свете его черты стали мягче. Шрам уже не бросался в глаза, наоборот, делал его каким-то до странности живым среди всей этой почти сказочной красоты.

— Знаешь, я давно хотел тебе сказать.

Он замолчал, будто подбирая слова.

Я подняла глаза. Его взгляд не отрывался от моего лица, и в нём было что-то такое, от чего сердце мгновенно начало биться быстрее. Он осторожно коснулся моей щеки кончиками пальцев. Это прикосновение было почти невесомым, но я почувствовала его всем телом.

— Когда ты рядом, всё остальное перестаёт иметь значение.

Вокруг стало удивительно тихо. Только лёгкий шелест листвы над головой, далёкий стрекот ночных насекомых и тихое собственное дыхание. Лампочки вокруг нас мерцали так близко, что их свет отражался в глазах Лириона маленькими золотыми искрами.

Он наклонился чуть ближе, и я не отстранилась.

Наши губы встретились в мягком поцелуе, сначала осторожном, как проба чего-то нового и одновременно давно желанного. В этом было столько нежности, что у меня перехватило дыхание. Но через мгновение поцелуй стал глубже и увереннее. Время будто перестало существовать. Не было лестницы, сумерек, ночи, ничего вокруг. Только это касание, этот жар, этот странный покой и одновременно нарастающее головокружение.

Когда он отстранился, я заметила, что гирлянды над нами слегка покачиваются от ветра, а где-то наверху лестницы горит ещё более яркий свет, будто зовёт продолжить путь.

Лирион улыбнулся.

— Пойдём дальше?

Я кивнула.

И мы пошли вверх рука об руку, туда, где кончалась лестница.

Чем выше мы поднимались, тем сильнее менялось всё вокруг. Свет гирлянд становился мягче, словно рассеивался в воздухе золотой пылью. Воздух делался свежее, и в нём теперь отчётливее чувствовались жасмин и лаванда. Лирион шёл чуть впереди, но руки мое не отпускал, иногда оборачиваясь и улыбаясь так, будто точно знал: я пойду за ним куда угодно.

Наконец лестница вывела нас на небольшую площадку.

И я невольно замерла.

Перед нами открылась терраса, утопающая в зелени и цветах. По периметру стояли большие глиняные горшки с жасмином и лавандой, их листья и лепестки шевелились от ночного ветра. В центре находился низкий деревянный столик, накрытый на двоих. На нём горели свечи в стеклянных фонариках, мягко дрожа золотыми огоньками. Рядом стояла корзинка с фруктами: виноград, инжир, персики и бутылка вина, на стекле которой блестели капли прохлады. За перилами террасы раскинулся ночной город.

Сотни огней мерцали внизу, словно кто-то рассыпал по земле отражение звёздного неба. Вдалеке темнела гладь моря, ровная, почти чёрная, и только тонкие полосы серебра на волнах выдавали её движение. Даже отсюда казалось, что море шепчет о берег, не умолкая ни на секунду.

Я замерла, не в силах сразу подобрать слова.

— Лирион… это невероятно.

Он подошёл ближе, встал рядом так, что я почувствовала тепло его плеча, и тихо сказал: