Найди меня

Куда и кем?

В голове сразу нашелся верный ответ: Совет или кто-то кто действовал с его разрешения.

Я медленно отступил от стола. Мне нужно выйти так же тихо, как я вошел сюда.

Мне нужно искать её совсем не здесь, возможно, даже не в раю или аду.

Подойдя к двери, я замер и прислушался, снаружи было тихо. Только где-то очень далеко раздался лёгкий металлический звон. Один. Потом другой. Может быть, стражи сменили положение у арки.

Я приоткрыл дверь, серый свет тумана просочился внутрь. Никого. Я сделал шаг, а затем еще один.

Туман снова обволок башню мягким серым коконом, скрывая углы здания и арку так, будто их никогда и не было. Он ложился на доспехи, на лицо холодной влажной вуалью. Я двигался медленно, стараясь не издавать ни звука. Даже дыхание стало поверхностным, редким. Каждый шаг отдавался в висках глухим ударом сердца.

Когда я миновал арку и оказался по ту сторону тумана, ноги вдруг подкосились сами собой.

Я остановился, позволив сделать себе первый глубокий вдох за всё это время.

Воздух Предела всё равно не приносил облегчения, но этот вдох был нужен мне, чтобы не разорвать пространство на части.

Я был жив и вышел незамеченным, по крайней мере пока, но вместе со мной из башни вышла и пустота. Пустота от того, что Агаты здесь нет.

Я медленно поднял голову и посмотрел в серое ничто впереди, камень под рубашкой всё ещё был тёплым.

Я сжал его через ткань так, будто мог выдавить из него ответ.

— Значит, ты не исчезла, — прошептал я в туман. — Тебя забрали.

Слова мгновенно утонули в серой вязи.

Где-то далеко одна из бродящих душ снова прошептала:

— Кто я?..

И этот шёпот почему-то прозвучал почти как предупреждение. Я закрыл глаза на секунду, заставляя себя собраться. Моё путешествие не закончилось, оно лишь усложнилось. Теперь мне предстоит искать не просто человека и не след от неё, а её душу. Они перенесли Агату из Предела, но куда?

Я прошёл через арку и снова оказался в тумане. Теперь путь назад уже не казался таким же, как дорога сюда. Предел будто бы почувствовал, что я забрал важную информацию для себя, и стал плотнее и тяжелее.

Туман поднимался выше, иногда почти до плеч. Тени в нём двигались ближе. Я не смотрел на них, но ощущал присутствие слева, справа, за спиной. Шёпоты стали чаще.

— Где...

— Не уходи...

— Кто ты...

— Останься...

Голоса цеплялись за сознание, однажды мне даже показалось, что среди них прозвучало моё имя. Так, как его когда-то произносила Агата.

Я резко остановился, закрыл глаза лишь на мгновение и глубоко вдохнул.

Нет. Это не она. Предел чувствует мою боль и давит именно туда.

Я пошёл дальше. Земля под ногами местами пульсировала бледным светом, словно под серой коркой лежали жилы умирающего мира. Те души, которых я видел по пути сюда, теперь казались ещё более расплывчатыми. Или это я перестал всматриваться в них. Женщина с белыми глазами сидела на том же месте, уткнув лицо в ладони. Мужчина всё так же рвал собственную тень. Двое, тянущие руки друг к другу, так и не смогли коснуться.

Ничего не менялось. Здесь вообще, похоже, ничего не менялось. Время в Пределе не шло.

Я не знал, сколько длился путь назад. Но в какой-то момент туман впереди дрогнул иначе. Серость стала светлее. В неподвижном воздухе появилась почти неощутимая вибрация, как бывает перед грозой в обычном мире. Я поднял голову.

Граница.

Тонкая, почти невидимая трещина в пространстве, где Предел кончался и начиналось то, что ещё подчинялось законам живых.

Я ускорил шаг.

Молнии под кожей шевельнулись, словно тоже почувствовали близость выхода и свободы. Ещё немного и я уже не смогу сдерживать силу.

Я сделал последний шаг и мир резко изменился, воздух ударил в лёгкие.

Настоящий, холодный, сырой, живой.

После беззвучия Предела даже тишина внешнего мира показалась оглушительной: где-то капала вода, трещал факел, сквозь камни проходил слабый ветер. Всё это обрушилось разом, и от резкого возвращения звуков я на секунду пошатнулся. Колени едва не подогнулись.

Я успел упереться рукой в грубую каменную стену рядом с переходом и согнулся, делая жадный, глубокий вдох. Потом ещё один.

Тавиэль был здесь.

Он стоял чуть поодаль, в полумраке старого прохода, там, где тени от факелов ложились на стены длинными рваными полосами. Он не двигался и не окликнул меня. Просто ждал, так неподвижно, что на мгновение показался ещё одним стражем, только живым.

Когда я выпрямился, он шагнул ближе. Его взгляд сразу скользнул по мне, по доспехам, по лицу, по рукам, будто проверяя, всё ли на месте, не принёс ли я с собой след Предела.

— Ты долго, — сказал он тихо.

Голос у него был спокойный, но я слишком хорошо уже различал оттенки его интонации. За этим спокойствием крылось напряжение.

Я хрипло усмехнулся.

— В следующий раз возьму путеводитель.

Тавиэль не улыбнулся. Только всмотрелся внимательнее.

— Что ты нашёл?

Вот и всё.

Без лишних вопросов. Без вопросов о том в порядке ли я, без попытки сначала дать мне отдышаться. Не потому, что ему всё равно, а наоборот, он понимает: иногда человек держится на ногах только пока говорит о главном.

Я медленно отнял руку от стены, пальцы всё ещё слегка дрожали.

— Её там нет, — сказал я.

Тавиэль не шелохнулся, но я увидел, как на миг напряглась линия его челюсти.

— Что значит «нет»?

— В башне был архив, там были имена душ, метки, перемещения. — Я сделал вдох, чувствуя, как горло снова сжимается. — Я нашёл запись, не имя, а запись на полях.

Тавиэль ждал молча.

— «Душа удалена из Предела. След утрачен».

После этих слов тишина между нами стала другой. Тяжёлой и острой.

Тавиэль медленно опустил взгляд, словно быстро сопоставлял это с тем, что уже знал о старых переходах.

— Удалена... — повторил он очень тихо. — Значит, её перевели.

— Или спрятали так глубоко, что даже Предел больше не числит её у себя.

Я почувствовал, как внутри снова поднимается злость. Она была горячей и опасной, но на этот раз не безумной.

— Они знали, что я приду туда рано или поздно, — сказал я. — Знали и заранее убрали её с пути. Сделали так, чтобы я шёл за пустым следом.

Тавиэль поднял на меня глаза.

— Не обязательно заранее. Возможно, после суда. Возможно, после того, как Рафаил понял, что ты не отступишь.

— Это ничего не меняет.

— Меняет, — жёстко сказал он. — Если её переместили, значит, она жива и остается объектом контроля. Если бы они хотели окончательно оборвать нить, запись была бы другой.

Я замолчал, потому что он был прав, и потому что именно эта мысль удерживала меня от того, чтобы не обрушить силу на стены прохода.

Я опустил голову и провёл ладонью по лицу, на коже всё ещё будто лежал холод Предела.

— Там... — начал я и на миг осёкся. — Там души уже не помнят себя. Некоторые не знают, кто они. Некоторые застряли в одном движении... будто пространство жрёт их медленно, не позволяя умереть до конца.

Голос стал тише.

— Если бы она осталась там надолго...

Я не договорил. Тавиэль и так понял.

Он подошёл ближе и теперь встал совсем рядом. Не касаясь, но достаточно близко, чтобы его присутствие не дало мне сорваться в ту внутреннюю бездну, которую я только что принёс с собой.

— Ты вернулся, — сказал он. — И вернулся не с пустыми руками. У нас есть подтверждение, что Предел не конечная точка.

Я стиснул зубы.

— У нас есть подтверждение, что Совет сунул её куда-то ещё.

— Да.

— И что «куда-то ещё» может быть хуже.

— Да.

— И ты всё ещё собираешься говорить мне, что нужно действовать осторожно?

На этот раз Тавиэль всё-таки позволил себе короткую, очень мрачную усмешку.

— Нет. Теперь я собираюсь сказать, что действовать придётся быстро.

Я впервые за всё время поднял на него взгляд.

Внутри всё ещё гудела пустота.

— Пока ты был в Пределе, — начал Тавиэль тихо, когда мы отошли от разлома, — я искал любую зацепку о местонахождении Агаты.

Я вскинул взгляд.

— И? — спросил я слишком быстро.

Он не ответил. Несколько секунд мы шли молча по узкому каменному проходу, где стены были влажными от подземного холода, а редкие факелы отбрасывали на них жёлтые, дрожащие тени. Свет делал лицо Тавиэля резче и старше, и я видел: он подбирает слова.

— Есть один, кто знает точно, где она, — произнёс он наконец. — Ангел по имени Гелиор.

Я никогда не слышал это имя прежде.

Ни в рассказах о Небесах, ни в обрывках собственной памяти, которые иногда всплывали так внезапно, что я не успевал понять, настоящие они или нет. Это имя было для меня пустым, но то, как его произнёс Тавиэль, не оставляло сомнений: пустым оно было только для меня.

— Почему ты уверен? — спросил я, внимательно глядя на него. — Откуда вообще взялось это имя?

Тавиэль замедлил шаг. Потом остановился совсем.

Мы стояли в низком арочном коридоре, где воздух пах камнем, гарью и чем-то металлическим, может быть, старой кровью, въевшейся в швы стен ещё много лет назад. За моей спиной всё ещё тянуло холодом Предела. Перед нами лежал путь вглубь укрытия, но на мгновение казалось, что пространство вокруг тоже замерло, ожидая ответа.

— Потому что Гелиор был свидетелем того момента, когда её отправили в Предел, — сказал Тавиэль.

Я почувствовал, как внутри вспыхивает надежда.

Свидетель. Значит, не слухи и не догадки. Кто-то действительно видел, что произошло с Агатой, кто-то знает, кто её увёл, куда и зачем.

Но надежда прожила во мне ровно секунду.

— Но есть проблема, — продолжил он.

Я уже знал, что услышу нечто плохое.

— Он заточён в том же месте, где когда-то держали тебя.

Мир вокруг словно стал тише. Хотя, казалось бы, тише уже некуда.

Где-то в стене треснул факел, капля воды сорвалась с камня и разбилась о пол. Но все эти звуки вдруг отступили так далеко, будто коридор накрыло какой-то пеленой. Воспоминания прорезали голову: узкие каменные коридоры, плесень в щелях между плитами, железные двери с маленькими смотровыми прорезями, запах сырости, гнили и крови, собственный хрип в темноте, скрежет ключей, шаги надзирателей.

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль помогла вернуться в настоящее.

— Ты понимаешь… — голос сорвался на хрип, и мне пришлось прочистить горло, прежде чем продолжить. — Что туда возвращаться всё равно что шагнуть обратно в ад?

Тавиэль кивнул.

— Понимаю.

И от этого почему-то стало ещё хуже.

— Но другого пути нет, — добавил он. — Без Гелиора мы будем искать Агату вслепую. А время работает против нас.

Я отвёл взгляд в сторону.

Туда, где коридор выходил в более широкий зал, и за щелью между колоннами можно было увидеть серую дымку дальних пустошей. Она казалась совсем далёкой, но я всё равно видел в ней не пейзаж, а тень.

Тень того места. Тюрьмы.

Я поклялся себе когда-то, что никогда больше не увижу её стен. Что лучше сгорю в бою, чем снова позволю им закрыть надо мной эти своды. Что если судьба хоть раз выпустила меня оттуда, я больше не дам ей загнать себя обратно.

И вот теперь судьба стояла передо мной в облике Тавиэля и спокойно говорила: туда нужно вернуться.

— Эта тюрьма… — произнёс я медленно, чувствуя, как старый страх поднимается изнутри. — Она не просто камни и решётки. Она живая. Она помнит каждого узника. Каждое имя. Каждый крик. И ненавидит тех, кто сумел уйти.

Тавиэль посмотрел прямо на меня.

— Значит, придётся вернуться туда так, чтобы она нас не узнала.

Я коротко и невесело усмехнулся.

— Отличный план. Обмануть тюрьму, которая питается чужой болью и, вероятно, знает мою душу лучше, чем я сам.

— Не обмануть, — сказал он. — Обойти. Это разные вещи.

Я хотел резко ответить, но промолчал. Потому что злость уже поднималась во мне сама и, если дать ей выход сейчас, она только ослепит. Я тяжело вздохнул: у меня была цель и Гелиор знал правду об Агате.

А значит, ради этого я действительно был готов снова пройти через стены проклятого места.

Тавиэль продолжил:

— Ты должен знать, почему Гелиор оказался там. И почему он единственный, кто может привести нас к Агате.

Я кивнул.

— Говори.

Он отвёл взгляд ненадолго.

— На Небесах Гелиор был близок с Агатой, — сказал он. — Не просто как один ангел с другим. Их связывало нечто большее. Не роман в человеческом смысле, хотя люди, вероятно, назвали бы это именно так. Скорее... соединение душ. Редкая форма привязанности, которая возникает, когда один видит в другом не функцию, не предназначение, а саму суть.

Он сделал паузу.

Внутри неприятно кольнуло. Что это? Ревность? Раздражение? Нет, что-то другое. Не к прошлому Агаты, которого я не знал, а к самому факту, что кто-то когда-то видел её так глубоко, куда у меня никогда не было доступа.

— Он видел в ней то, чего не замечали другие, — продолжил Тавиэль. — Ту искру, которая делала её живой. Неудобной для порядка. Непредсказуемой. Способной задавать вопросы там, где от ангелов требовалось только подчинение. Она не умела быть правильной в том смысле, который любили архангелы.

Тавиэль говорил дальше, и его голос становился всё тише.

— Когда пришло время суда над ней, архангелы устали. Ситуация повторялась снова и снова. Сотни лет. Она рождалась заново, проходила через новую жизнь, но что-то в ней неизменно просыпалось. Иногда раньше. Иногда позже. Она вспоминала больше, чем должна была. Чувствовала линии судьбы там, где смертным положено видеть только случайность. Возвращалась к одним и тем же вопросам. И каждый раз, рано или поздно, снова шла против их воли.

— Они решили переродить её душу? — спросил я.

Тавиэль кивнул.

— Да. Но не так, как обычно происходит с людьми. Они хотели разрушить личность полностью. Стереть её до основания. Разобрать то, что делало Агату Агатой, и вложить очищенную душу в ее тело без воспоминаний.

У меня внутри что-то сжалось.

— То есть убить её, — сказал я.

— По их меркам — исправить, — ответил Тавиэль.

— Это одно и то же.

Он не стал спорить.

— Гелиор умолял их этого не делать. Сначала публично. Потом наедине. Он предлагал всё, что мог: стереть память, отправить её на землю, дать ей шанс прожить жизнь иначе, под наблюдением, под печатями. Он утверждал, что проблема не в её душе, а в том, что Небеса каждый раз пытаются сделать из неё кого-то другого. Но архангелы отказали.

— Потому что она была «неисправимой», — тихо сказал я.

— Да.

Я резко выдохнул через нос.

— И тогда он ослушался? — спросил я.

Тавиэль кивнул снова.

— Да. Он украл «Начало и Конец».

— Что это? — спросил я тише.

— Одна из древнейших книг Небес. Даже скорее живой архив. Он позволяет заглянуть в грядущее и увидеть путь любой души: где она появится, через какие проблемы пройдёт, какие развилки её ждут. Не абсолютную судьбу, будущее меняется.

У меня по спине прошёл холод.

— И он нашёл её?

— Да. Момент её будущего рождения. Место. Время. Семью, в которой она должна была появиться.

Тавиэль на секунду замолчал.

— Он спустился на землю до её рождения, — произнёс он наконец. — Нашёл женщину, которая должна была стать матерью Агаты и соединился с ней по своей воле.

Я резко повернулся к нему.

— Ты хочешь сказать...

— Да, — ответил Тавиэль, глядя прямо в глаза, без попытки уклониться. — Он вмешался в замысел Небес на самом глубоком уровне. Хотел изменить природу её перерождения. Чтобы она родилась не просто человеком с очищенной памятью, а с частью его собственной сущности внутри.

Несколько секунд я вообще не мог ничего сказать. В голове зазвенело так, будто кто-то ударил по металлу рядом с самым ухом.

Частица его сущности.

Значит, он не просто пытался помочь ей избежать «стирания». Он вплёл себя в её будущую жизнь. Стал частью конструкции её рождения. Изменил саму ткань замысла.

Это было безумие. Кощунство по меркам Небес.

И, при всей чудовищности поступка, почти невозможная форма преданности.

Я не знал, что чувствовать первым.

Шок? Отвращение к тому, как глубоко ангел может вмешаться в человеческую судьбу?

И в то же время странное, болезненное уважение к существу, которое решилось бросить вызов целой небесной системе ради одной души.

— И за это его бросили туда? — спросил я наконец, очень тихо.

— За это, — сказал Тавиэль. — И за то, что он узнал слишком много о будущем Агаты. После вмешательства его нашли по следу. Архангелы попытались подстроить его смерть, настолько, насколько вообще можно говорить о смерти для подобных ему, он бессмертен. Полностью уничтожить его они не смогли. Поэтому сделали то, что делают со всеми, кого нельзя стереть: заточили.

Он поднял глаза.

— Навсегда.

Это слово повисло в воздухе. Навсегда в той тюрьме.

Где-то там, во всём этом аду, всё ещё существовал ангел, который однажды оказался достаточно безумен, чтобы изменить линию рождения Агаты.

— Понимаешь теперь? — спросил Тавиэль. — Если мы доберёмся до него, он скажет нам, где она сейчас.

Я молчал. В груди смешалось всё сразу.

Злость на архангелов и странное уважение к Гелиору.

И страх.

Не просто перед тюрьмой. Перед возвращением к той версии себя, которую я там оставил: загнанной, истощённой, яростной, способной думать только о выживании.

— Он точно поможет? — спросил я наконец.

Тавиэль ответил не сразу.

— Если он ещё помнит своё имя — да.

От этих слов меня передёрнуло.

— Ты говоришь так, будто не уверен.

— Я не уверен ни в чём, что касается той тюрьмы. Она меняет узников. Разум остаётся цел, но внутри может быть пустота. Особенно если речь идёт о бессмертных. Для них время там отдельная форма пытки.

Я провёл ладонью по лицу. Усталость после Предела накрывала всё сильнее, но теперь к ней примешивалось другое, острое напряжение перед неизбежным.

— Хорошо, — сказал я. — Допустим, мы идём туда. Как?

Тавиэль чуть сдвинул брови: перейти от ужасов к плану значило снова почувствовать под ногами хоть какую-то почву.

— Не через главный вход, — произнёс он. — И не под своими именами. У тюрьмы есть старые технические тоннели, запечатанные после войны Третьего Круга. Формально они разрушены. Но несколько схем сохранились в архивах нижних казематов. Я добыл одну из них.

— Добыл? — переспросил я.

На этот раз Тавиэль всё же позволил себе едва заметную тень усмешки.

— Не задавай вопросов, ответы на которые заставят тебя уважать меня меньше.

Я коротко фыркнул.

Тавиэль продолжил:

— Нам придётся скрыть твою ауру. Это будет сложнее всего. Тюрьма действительно может «узнать» тебя, как ты сказал. Не по лицу, а по отпечатку силы, по следу тех печатей, что когда-то держали тебя в камерах. Если она почувствует совпадение, поднимется тревога раньше, чем мы дойдём до внутренних уровней.

— А твою? — спросил я.

— Мою тоже придётся глушить. Но я там не оставлял таких следов, как ты.

Я сжал кулак и разжал снова.

— И сколько у нас времени?

— Мало.

Я кивнул.

— Когда выдвигаемся? — спросил я.

— Не раньше, чем ты восстановишься, чтобы не рухнуть от первого столкновения с печатями подавления.

— То есть не сейчас, — сухо сказал я.

— То есть не сию секунду, — поправил Тавиэль. — Но и не через неделю. У нас есть одна ночь. Максимум, до следующего цикла.

Я кивнул снова.

— Саймон, — позвал Тавиэль.

Я поднял глаза.

— Я не стану лгать. Возвращение туда вскроет многое. Больше, чем тебе хотелось бы помнить. Возможно, больше, чем ты сейчас способен вынести. Если в какой-то момент ты поймёшь, что не справишься...

— Я всё равно пойду, — перебил я.

Он вздохнул очень тихо.

— Знал, что так ответишь.

— Потому что ты не хуже меня понимаешь: если бы на месте Агаты был я, она бы пошла.

Тавиэль ничего не сказал и этого молчания оказалось достаточно.

Да. Она бы пошла, даже если бы боялась, даже если бы знала, что не вернётся прежней.

Я отвернулся и посмотрел в сторону дальнего коридора, где уже сгущалась темнота и где, как мне казалось, за каждым углом шевелились тени.

Гелиор. Тюрьма. «Начало и Конец». Частица ангельской сущности, вплетённая в человеческое рождение Агаты.

Я медленно выдохнул.

— Ладно, — сказал я. — Расскажешь мне всё, что знаешь о тюрьме сейчас. Все ходы. Все печати. Все уровни, на которых могут держать бессмертных.

Тавиэль кивнул.

— Пойдём. Я покажу схемы.

***

Мы остановились у одинокого каменного утёса посреди пустоши.

Он поднимался из серой равнины почти неестественно, чёрный и иссечённый ветром. Вокруг не было ничего, кроме мёртвой травы и редких костяных кустов. Небо над пустошью уже начинало темнеть.

Тавиэль первым свернул к утёсу, обошёл его слева и скрылся в узкой расщелине между камнями. Я последовал за ним.

Только подойдя ближе, я увидел, что расщелина ведёт внутрь старой сторожевой башни, вросшей в сам утёс. Снаружи она почти не отличалась от скалы: такие же тёмные, выщербленные блоки, тот же налёт вековой пыли, те же рваные края.

Внутри пахло старым железом и сухой известью, сквозь проломы в стенах пробивался тусклый вечерний свет, распадаясь на кривые полосы на полу, в углах лежали обломки камней, ржавые кольца от старых креплений, остатки деревянной балки, давно сгнившей до серой трухи.

Тавиэль опустился на одно колено в центре башни и разложил на полу свёрнутый старый пергамент. Жёсткий по краям, с потемневшими сгибами и пятнами, которые уже невозможно было определить, то ли это влага, то ли копоть. Он разгладил его ладонями с привычной аккуратностью, как будто это была книга Священного Писания, а не обычная схема.

Я подошёл ближе и сразу узнал её: те же коридоры-петли, те же узкие переходы, которые нарочно путали, те же блоки камер без окон, расположенные так, чтобы человек переставал понимать, сколько прошло времени и где вообще находится верх, а где низ.

От одного взгляда на эти линии внутри всё сжалось и я почувствовал сухость во рту, тяжесть в груди, и тонкий, почти фантомный запах сырости и железа, хотя здесь, в башне, пахло только пылью.

— Это план? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Тавиэль покачал головой.

— Не совсем план. — Он провёл пальцем по выцветшим линиям. — Это старый чертёж времён постройки. Ещё до того, как тюрьму перестраивали после Войны Нижних Печатей. С тех пор многое изменилось: некоторые коридоры замуровали, часть обходных галерей провалилась, внутренние посты перенесли. Но основные уровни должны были сохраниться.

Я присел рядом, каменный пол холодил колено даже через ткань.

— Где держат Гелиора?

Тавиэль ткнул пальцем в самый нижний сектор схемы. Туда, где линии уже почти сливались в плотный узор узких камер и переходов.

— Здесь. Четвёртый круг подземелий. Камера для особо опасных.

Я машинально повторил взглядом маршрут от верхних ярусов вниз.

Слишком далеко.

— У кого есть доступ туда? — спросил я.

— Только у надзирателя и двух стражей-хранителей печати. По крайней мере, по старому порядку. Если систему не меняли, туда нельзя попасть обычным патрулям без сопровождения.

Я нахмурился.

— Печати всё ещё активны?

— Да, — ответил Тавиэль. — И это главная проблема.

Он переместил палец чуть правее, на круг символов, выведенных рядом с камерой. Даже в старом чертеже они были отмечены плотнее.

— Это не просто замок, — продолжил он. — Печать не только удерживает дверь закрытой. Она работает, как выжигающая сеть. Пока заключённый находится внутри, руны медленно вытягивают его силу, подавляют волю, гасят регенерацию, ломают внутренние сопротивления. Для бессмертного это особенно жестоко. Он не умирает, но и восстановиться не может. Его держат в состоянии бесконечного истощения.

Я провёл рукой по лицу, на секунду мне показалось, что под пальцами снова оседает каменная пыль из старых камер.

— Значит, нам нужно не просто пробраться внутрь, — сказал я, — а ещё и снять печать.

Тавиэль кивнул.

— Да. И для этого нужен ключ-символ хранителей. Их всего два. И оба, по моим данным, находятся в верхнем ярусе тюрьмы, прямо под залом дозорных.

Я издал короткий, безрадостный смешок.

— То есть сначала мы должны подняться наверх, украсть ключи, потом спуститься в самый низ, снять печать и выбраться обратно через весь этот ад?

— Именно так, — спокойно ответил Тавиэль.

Мне иногда хотелось встряхнуть его за эту невозмутимость.

Мы замолчали. На несколько секунд в башне слышались только приглушённый вой ветра снаружи и шорох пергамента под пальцами Тавиэля. Я снова смотрел на схему, но видел уже не линии, а фрагменты из собственных воспоминаний.