Найди меня

— Я хотел показать тебе место, где можно забыть обо всём. Здесь только мы… и мир под нами.

От этих слов по спине пробежали мурашки. Он подвёл меня к перилам. Ветер тронул мои волосы, и Лирион аккуратно убрал выбившуюся прядь за ухо, так нежно, что у меня на секунду перехватило дыхание. Наши взгляды встретились, и в этот миг город внизу действительно перестал существовать.

— Ты знаешь… — он говорил тихо, почти шёпотом, как будто признавался в чём-то сокровенном. — Я мог бы провести здесь с тобой вечность.

Я улыбнулась, пытаясь скрыть волнение.

— Ты торопишься.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на тень улыбки, но он ничего не ответил.

Мы сели за столик.

Лирион налил вина в тонкие бокалы, и рубиновая жидкость вспыхнула в свете свечей, как драгоценный камень. Я сделала глоток, но почти не почувствовала вкуса. Всё моё внимание было сосредоточено на нём: на его голосе, в котором звучала спокойная уверенность, на движениях рук, плавных, точных, на том взгляде, который он бросал мне. В нём не было суеты или показной страсти.

Мы говорили, кажется, о пустяках, о звёздах, о путешествиях, о том, как иногда человек чувствует, что попал туда, где должен быть.

Когда свечи догорели примерно наполовину, Лирион поднялся и снова протянул мне руку.

— Пойдём, я хочу показать тебе ещё кое-что.

Я послушно вложила пальцы в его ладонь.

Он подвёл меня к самому краю террасы. Там стоял небольшой телескоп, старый на вид, с металлическими деталями, блестящими в лунном свете. Лирион наклонился, настроил его несколькими уверенными движениями, а затем отступил в сторону.

— Посмотри.

Я приложила глаз к окуляру и невольно ахнула. Передо мной была огромная, до невозможности близкая, луна. Я различала кратеры, тени горных хребтов, неровные края, светлые и тёмные пятна. Она уже не казалась далёким небесным телом, скорее чем-то осязаемым.

Я почувствовала лёгкое прикосновение его руки к своей спине.

— Видишь? — сказал он тихо. — Даже луна сегодня ближе к нам, потому что знает: мы здесь вместе.

Я обернулась к нему. Он поцеловал меня снова, но на этот раз глубже, увереннее.

Словно между нами уже не оставалось вопросов.

Мы остались у телескопа. Луна сияла так ярко, что казалось, стоит протянуть руку, и можно коснуться её холодного света. Лирион всё ещё держал ладонь у меня на спине, и именно тогда я заметила странность.

От его прикосновения исходило тепло, не обычное человеческое.

Тепло словно проходило сквозь ткань платья, сквозь кожу, доходило до самого сердца. Оно не просто согревало, оно как будто влияло на меня, делало движения медленнее, мысли мягче.

Я подняла на него глаза.

В свете свечей и луны они казались темнее обычного, но, когда он посмотрел прямо на меня, в их глубине мелькнул едва уловимый золотистый отблеск. Как отражение далёкого огня.

Я нахмурилась.

— Лирион… — тихо сказала я. — У тебя глаза сейчас…

Он чуть улыбнулся, но ответил не сразу. Вместо этого убрал руку с моей спины и взял мою ладонь в свою.

— Это просто свет так падает, — произнёс он мягко.

Но я понимала, что это был не просто свет.

Что-то в нём настораживало меня, что-то в нём не совпадало с общей красотой этого вечера.

Все было слишком безупречным.

Он тихо поцеловал меня в висок и прошептал:

— Запомни этот вечер, он будет значить больше, чем ты думаешь.

При этих словах в груди шевельнулось неприятное чувство опасности.

Сначала совсем слабо, но потом стало нарастать, тело напряглось. Мышцы спины натянулись. Дыхание сбилось. Где-то глубоко внутри всё сжалось в один холодный комок.

Я медленно повернулась к нему, вглядываясь в лицо внимательнее, словно пыталась сорвать невидимую маску.

— Лирион… — начала я тихо, но голос дрогнул.

Он улыбнулся так же мягко, как и раньше, но теперь эта улыбка показалась мне чужой. В груди стало холодно. Я вдруг поняла: всё это сон.

Слишком идеальный свет, ровные ступени лестницы.

Настоящая жизнь так не выглядит. В ней всегда есть что-то лишнее, случайный звук, неровность. А здесь всё было как сцена, приготовленная специально для меня.

— Что происходит?.. — прошептала я уже не ему, а самой себе.

Он сделал шаг ко мне, а я инстинктивно отступила назад, к перилам террасы.

Сердце колотилось так сильно, что мне казалось: ещё немного и оно само вырвет меня из этого сна.

— Агата… — произнёс он моё имя слишком медленно, будто пробуя его на вкус.

Я стояла у перил, сжимая руки так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Внизу раскинулся город, но теперь его огни казались нарисованными.

Они просто застыли, как картинка на экране.

— Мне нужно проснуться… — прошептала я.

Лирион сделал шаг ко мне.

Его движения были слишком плавными и выверенными, будто он не шёл, а скользил по воздуху. В нём больше не было ничего человеческого.

— Зачем? — спросил он тихо. — Здесь всё, что ты хочешь.

— Это неправда… — я почувствовала, как дрожит мой голос.

Он наклонил голову набок, словно изучая меня. В его глазах золотой свет стал ярче, и теперь я видела совершенно ясно: он не отражал свет гирлянд.

Он исходил изнутри.

Я попыталась отступить в сторону, но ноги стали тяжёлыми, будто ступни вросли в камень террасы. Паника поднялась внутри резко, горячей волной. Воздух стал гуще. Каждый вдох давался труднее.

— Ты боишься меня? — спросил он почти ласково.

— Я боюсь того, что ты делаешь со мной.

Эти слова вырвались прежде, чем я успела их обдумать.

Он приблизился ещё на шаг. Теперь между нами оставалось меньше метра.

Я чувствовала исходящее от него тепло. Оно обволакивало меня, путало мысли.

— Агата… — его голос стал ниже и мягче одновременно. — Если ты проснёшься сейчас, ты забудешь это место. И забудешь меня.

В этих словах было что-то болезненное. Но именно это пугало сильнее всего.

— Может быть, так будет лучше.

Он улыбнулся.

— Я не позволю тебе уйти.

В ту же секунду гирлянды вокруг нас вспыхнули ярче, а потом начали мерцать в странном ритме, как пульс. Лестница внизу дрогнула, и мне показалось, что её нижние ступени растворяются в темноте. Мир вокруг стал зыбким, как отражение в воде. Всё теряло форму.

Всё, кроме него.

Я закрыла глаза и попыталась ухватиться за что-то настоящее, но вместо этого почувствовала его ладони на своих плечах.

— Открой глаза, Агата… — прошептал он прямо у моего уха.

Меня пробрала дрожь.

Во мне проснулся какой-то животный инстинкт: если открою их сейчас, если позволю снова встретиться с его взглядом, останусь здесь навсегда.

Я стояла с закрытыми глазами, чувствуя его дыхание у своего уха. Сердце билось так громко, что, казалось, вот-вот разорвёт тишину.

Проснись. Проснись. Проснись.

Я повторяла это про себя, как заклинание.

— Агата… — его голос стал ниже, почти глухим. — Не делай этого.

Я сжала зубы и представила, что весь этот свет вокруг не настоящий, а лестницы только картинка, что все это просто декорации.

Я сосредоточилась на одном-единственном желании: уйти отсюда.

И вдруг что-то изменилось. Сначала я услышала треск, потом еще один и еще.

Я резко открыла глаза.

Гирлянды вокруг нас начали гаснуть одна за другой, словно кто-то невидимый выдёргивал их из розетки. Тепло света исчезало кусками. Каменные ступени внизу дрожали и таяли в темноте, как будто их стирали ластиком. Город за перилами начал расплываться, терять очертания, превращаться в бесформенное пятно света.

— Хватит! — Лирион шагнул ко мне и схватил меня за запястья.

Его пальцы были обжигающе горячими.

— Отпусти! — я дёрнулась изо всех сил.

— Ты не понимаешь, если уйдёшь сейчас, ты потеряешь меня навсегда!

В его голосе впервые прозвучало что-то похожее на отчаяние. Но это не утешило меня, а только напугало сильнее.

Ветер поднялся внезапно и резко. Он ударил в лицо, подхватил мои волосы и платье.

И я поняла: это зов реальности.

Я рванулась назад, вырывая руки из его хватки. Он попытался удержать меня.

Но в тот же миг, земля под ногами пошла трещинами. Камень террасы раскалывался прямо у нас под ногами, а из чёрных щелей сочилась густая темнота.

— Агата! — крикнул он так громко, что этот звук отозвался во мне болью.

Но я уже отступила ещё на шаг, камень ушёл из-под ног.

И я провалилась в темноту. Падение длилось, кажется, целую вечность. Мир рассыпался вокруг меня, свет, запахи, камень, его голос, город, луна, всё срывалось.

Последнее, что я увидела перед тем, как всё исчезло окончательно, были его глаза.

Горящие золотым светом в полной темноте.

И шёпот, прозвучавший не вслух, а внутри моего сознания:

— Мы ещё встретимся…

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы просто перевести дух. Сердце колотилось так сильно, что его удары отдавались в висках и в груди.

Я лежала неподвижно, уставившись в темноту перед собой, и не сразу могла сообразить, где нахожусь. Сквозь шторы пробивался бледный, размытый утренний свет. Комната была той же самой, что и всегда.

И всё же что-то было не так.

Неуловимый сдвиг в реальности, как будто сон еще не закончился.

Я медленно села на кровати, стараясь дышать ровнее, и машинально посмотрела на свои руки, на запястьях кожа была красной, след был не сильно заметным, но я отчетливо его видела. Там, где во сне его пальцы сжимали меня слишком крепко. Я нахмурилась и провела подушечками пальцев по этим следам. Кожа была тёплой.

Я замерла.

Это было невозможно. Я прекрасно понимала, что сон не может оставить на теле следы. Не может передать жар прикосновения, не переступая при этом через грань между вымыслом и реальностью. И всё же мои запястья горели.

Я снова коснулась кожи, осторожно, следы и впрямь были настоящими. Я все еще чувствовала этот запах.

Лирион.

Имя вспыхнуло в голове само собой, и вместе с ним по спине пробежала холодная дрожь. Я попыталась убедить себя: это всего лишь сон.

Обычная игра уставшего сознания, смешавшего тревогу, желание, страх, одиночество и накопившееся внутреннее напряжение в одну тревожную картину.

Только вот почему я всё ещё чувствую его прикосновение, почему кожа на запястьях горит?

«Мы ещё встретимся».

Эти слова не просто звучали в голове. Они словно оставили после себя вибрацию в воздухе.

Я резко встала с кровати, как будто это могло помочь стряхнуть с себя остатки сна, и подошла к окну. Пол был прохладным, и это немного отрезвило. Я отдёрнула край шторы и посмотрела наружу.

За стеклом был обычный город, не сказочный и не залитый золотом.

Обычный серый асфальт, редкие прохожие, машины, стоящие около дома, фонари, которые ещё не погасли окончательно.

Я прижала ладонь к холодному стеклу, надеясь, что этот холод окончательно вернёт меня в реальность, но вместо облегчения пришло другое чувство.

Мне вдруг показалось, что где-то там, за домами кто-то смотрит на меня.

И тогда я поняла: проснуться — это не означает спастись.

Комната внезапно стала казаться не убежищем, а ловушкой. Воздух в ней был застоявшимся, как будто стены впитали в себя остатки сна и теперь медленно, незаметно отдавали их обратно. Даже вещи вокруг выглядели чужими, словно на них ещё лежала тень той террасы и того голоса.

Мне нужно было уйти отсюда.

Срочно. Пусть хоть на несколько минут. Просто в другую комнату, но только не эта спальня.

Я открыла дверь и почти бегом спустилась на кухню. Деревянные ступени под ногами тихо скрипнули, и этот звук показался почти спасительным. Холод кафельного пола пробирал босые ступни, но это было даже приятно. На кухне было темнее, чем наверху. За окном только начинал сереть рассвет. Я подошла к фильтру, взяла стакан и налила воду. Стекло сразу запотело в руках, по пальцам побежали холодные капли. Я сделала несколько больших глотков подряд.

Вода была ледяной. Она обожгла горло, заставила дыхание на секунду сбиться, и мне почти показалось, что вместе с ней изнутри смывается липкий страх и густая тяжесть сна. Опустив стакан, я вдруг поняла: не хочу возвращаться обратно в ту комнату.

Настолько сильно мне не хотелось снова увидеть смятую постель, бледный свет на шторах, тень шкафа у стены, всё то, что стало свидетелем моего пробуждения.

Поэтому я вышла во внутренний двор. Дверь тихо скрипнула, и меня сразу встретил прохладный воздух. Здесь было тихо: шелест листвы, едва слышный, далёкий гул города за стенами дома. На диванчике под навесом лежали мягкие подушки, всё ещё хранившие накопленное за день тепло солнца. Я опустилась на них без сил, потом легла, вытянувшись, и почувствовала, как тело понемногу начинает отпускать.

Кожа, что минуту назад будто горела, медленно остывала, плечи расслаблялись, дыхание выравнивалось. Я уставилась в полумрак над собой и попыталась растолковать то, что только что увидела.

Мужчина в моих снах, я легко могла бы списать это на воображение или на то безумное количество любовных романов, которое я проглотила за последние годы, прячась в выдуманных историях от собственной жизни.

Это было бы самым простым объяснением, что, если это действительно мои внутренние желания, то, чего мне на самом деле не хватает.

Не просто человека рядом, а чего-то большего, всепоглощающей любви, страсти, ощущения, что тебя хотят не «потому что вы давно вместе», а так, будто в тебе одной сосредоточен весь мир. Мне хотелось смотреть в глаза любимого человека и видеть там огонь желания, нежность, жажду, жизнь. А не отстранённость, не ту пустоту, которая появляется между людьми задолго до того, как они признают: всё изменилось.

Резкая, неприятная волна холода прошла по позвоночнику сверху вниз.

И в этот момент я вспомнила Лукаса. Я откинула голову назад, закрыла глаза и глубоко вдохнула прохладный воздух двора.

Нам нужно поговорить.

— Ну, где же ты ходишь, Лукас… — тихо произнесла я вслух.

Собственный голос прозвучал хрипло и устало.

В голове сразу начали прокручиваться последние два года нашей жизни.

До смерти отца между нами ещё была романтика. Спонтанные ночные поездки к морю, когда мы могли сорваться без причины, смех до слёз на кухне под утро, когда мы были уставшими. Прикосновения мимоходом, как будто наши тела сами тянулись друг к другу. Желание рассказывать друг другу всё, даже самое глупое. Тогда любовь была не обязанностью и не формой сосуществования.

Теперь же всё это погасло.

Я целыми днями либо дома, либо на работе. Он, где-то там, в своей жизни, которая, кажется, идёт вперёд. Встречи, планы, дела, люди. Он живёт, а я будто застряла. Наши отношения превратились в руины, где я почти не замечала его, а он требовал от меня вещей, которые я просто не могла ему дать. Да, и честно говоря, просто не хотела.

Имею ли я вообще право требовать от него чего-то?

Эта мысль обрушилась на меня, как лавина. Это грёбаное состояние убивало меня изнутри.

Я понимала: должна отпустить его, а не держать из-за привычки. Не удерживать человека рядом только потому, что когда-то между нами была любовь. Потому что, если посмотреть правде в глаза, я для него, возможно, уже просто балласт. Между нами давно нет тех нежных чувств, что были в начале отношений. Может быть, осталась привязанность. Воспоминание о том, какими мы были, но не то живое тепло, которое способно удержать двух людей рядом по-настоящему.

Вина разрасталась внутри, как раскалённая лава. Она заполняла каждую клеточку меня, поднималась всё выше, душила, жгла, не давая успокоиться.

Может быть, я вообще не заслуживаю любви, может быть, сначала нужно вытащить саму себя из этой трясины. Стать снова человеком, а не тенью себя.

Научиться смотреть вперёд, жить, но вместо этого я тону всё глубже.

И, хуже всего, тяну его за собой. Эта мысль добила меня окончательно.

Слёзы подступили к глазам так быстро, что я даже не успела с ними побороться. Ком в горле стал плотным, словно кто-то сжал мне шею изнутри. Воздуха не хватало, хотя я лежала на открытом воздухе. Я попыталась вдохнуть глубже, не получилось.

Эмоции накрыли меня слишком резко, и мир вокруг начал расплываться.

Сначала слегка, как будто взгляд просто затуманился от слёз. Потом сильнее. Очертания навеса, стен двора стали мягкими, звуки отдалились, потеряли чёткость, шелест листвы слился с гулом города, а моё собственное дыхание стало звучать издалека.

Голова налилась тяжестью, тело стало ватным.

Меня потянуло вниз, куда-то внутрь себя, в ту мягкую, опасную глубину, где заканчивается бодрствование и начинается сон. Я ещё успела почувствовать, как щека касается тёплой подушки, как пальцы бессильно сжимают плед.

И я провалилась в очередной сон.

***

— Агата! Вставай! Время девять часов! — звонкий голос Даны прорвался сквозь туман сознания.

Сначала мне показалось, что этот голос доносится откуда-то издалека. Будто я всё ещё лежу на границе сна. Голова была тяжёлой, как после бессонной ночи, тело ватным, а веки казались такими тяжёлыми, словно кто-то положил на них камни.

Я еле разлепила глаза.

Свет болезненно резанул по ним, и я тут же поморщилась. Во рту пересохло так, будто я всю ночь не спала, а бежала по пустыне под палящим солнцем, глотая горячий воздух вместо воды. Горло неприятно саднило, язык прилип к нёбу.

— Что ты делаешь?.. — пробормотала я хрипло, едва ворочая языком. — Оставь меня… дай поспать.

Я не сразу поняла, где именно нахожусь. Щека упиралась в мягкую подушку диванчика, под спиной чувствовалась неровность складок пледа, а кожу на руках касался прохладный утренний воздух. Только через пару секунд до меня дошло: я не в комнате. Я всё ещё во дворе, под навесом.

Дана стояла рядом, чуть наклонившись ко мне, и тревога в её лице была такой явной, что от неё хотелось одновременно и отвернуться, и прижаться к ней, как в детстве. Но сил на нежность у меня сейчас не было.

— О нет… — в её голосе мгновенно прозвучало раздражённое беспокойство. — Только не говори мне, что ты снова терзалась чувством вины из-за этого мудака.

— Он не мудак! Он мой парень! — ответ вырвался слишком резко.

Дана выпрямилась, скрестила руки на груди, но в её лице по-прежнему было больше тревоги, чем злости.

— Да? Парень? Который отсутствует тогда, когда ты нуждаешься в нём больше всего?

Во мне сразу начала подниматься злость.

Она росла стремительно, горячей волной поднимаясь от груди к горлу. Я почувствовала, как всё тело мгновенно напряглось. Ненавижу это чувство, когда понимаешь, что человек прав, но именно поэтому слышать его правду становится почти невыносимо.

— Да откуда ты знаешь?! — голос сорвался сам собой. — Может, он мне вообще не нужен! Может, я сама могу справиться со своими проблемами! Не нужно каждый раз подтирать мне сопли только потому, что видишь меня разбитой! Я просила твоей помощи? Нет! И твоих советов тоже! Хватит жалеть меня и смотреть вот так!

Слова летели быстрее, чем я успевала их осознавать. Во мне будто прорвалась плотина, за которой слишком долго копились усталость, страх, вина и злость на саму себя.

Дана замерла. Её глаза расширились, рот чуть приоткрылся. На лице застыло выражение чистого непонимания. Она сделала шаг назад, словно я ударила её.

— Я не смотрю на тебя «вот так», — сказала она уже тише. — Я просто пытаюсь помочь…

Но это спокойствие в её голосе только сильнее резануло меня.

— Мне не нужна ничья помощь! — почти выкрикнула я. — Может быть, я хочу утопать в этой боли вечно! Хватит тянуть меня за собой в эту радостную жизнь! Уже ничего не будет как прежде! Живи дальше без меня! Наслаждайся своим весельем!

Последние слова прозвучали особенно жестоко. Даже эхо собственного голоса в ушах показалось мне чужим. Но ярость уже несла меня вперёд, и в ней было что-то почти отчаянное, как будто, отталкивая Дану, я пыталась доказать самой себе, что ещё хоть что-то контролирую.

Я резко поднялась с диванчика и почти бегом вышла со двора.

Сердце колотилось так сильно, что каждый удар отдавался болью в висках. Под кожей всё горело. Перед глазами на секунду начали плясать чёрные мушки, будто давление резко подскочило.

Я влетела в дом, поднялась по лестнице в ванную и с такой силой хлопнула дверью, что звук раскатился эхом по стенам.

На секунду наступила тишина. Я стояла, вцепившись пальцами в край раковины, пытаясь перевести дыхание. Грудь разрывалась одновременно от злости и боли.

После смерти отца все вокруг вдруг решили, что знают, как мне правильно жить.

Каждый считал своим долгом что-то сказать, будто мое горе затянулось дольше, чем они того хотели. Мне постоянно повторяли одно и то же: нельзя закрываться в себе, нельзя выпадать из жизни. Надо выходить на улицу, дышать, есть, возвращаться к делам. Надо держаться ради друзей, ради бабушки Ираиды, ради бизнеса отца, ради памяти о нем, в конце концов. Никто не спрашивал, что чувствую я. Всем было важнее, чтобы я переживала утрату «правильно». Так, чтобы не пугать окружающих своим молчанием, своим нежеланием делать вид, что жизнь продолжается. А я не хотела делать вид. Мне не нужно было, чтобы меня вытаскивали на свет. Казалось, будто моя боль была чем-то постыдным.

Я хотела прожить ее. Хотела просыпаться утром с этой тяжестью в груди, хотела молчать, если не было слов, хотела плакать, если становилось невыносимо, хотела злиться на него за то, что он умер, хотела не быть сильной и удобной.

Но именно этого мне не позволяли. Все хотели видеть во мне силу. Не живого человека, у которого умер отец. Им нужна была версия меня, с которой проще иметь дело. Ты нужен людям, когда у тебя все хорошо. Когда ты полезен, когда можешь поддержать разговор, улыбнуться, справиться, взять на себя ответственность, быть опорой. А когда ты сам разваливаешься, когда у тебя нет сил ни на кого, кроме собственной боли, оказывается, что выдерживать тебя готовы единицы. Я не хотела быть символом силы. Я хотела быть дочерью, у которой умер отец.

Мне вдруг захотелось закричать, расплакаться, что-нибудь разбить, лишь бы выпустить всё это наружу.

Я подняла голову и замерла.

Из зеркала на меня смотрело моё лицо, но глаза были чужими.

Я успела вцепиться в раковину. Зрачки расширились до предела, почти поглотив привычный цвет радужки. А сама радужка… она изменилась. В её глубине переливался огненный блеск, как расплавленное золото с красноватыми искрами внутри. Это было похоже на настоящий внутренний жар, словно в самих глазах разгоралось пламя.

— Что за хрень?.. — шепнула я почти беззвучно.

Я медленно приблизилась к зеркалу, так близко, что почувствовала холод стекла кожей лица. Дышала часто и неглубоко. Внутри глаз будто действительно разгорался огонь, он пульсировал в такт сердцу, вспыхивал ярче, когда в груди поднималась новая волна эмоций.

Я резко опустила взгляд на руки. Они дрожали мелкой, неприятной дрожью от какого-то внутреннего напряжения, которое будто искало выход. Пальцы налились жаром изнутри, как будто кровь начинала вскипать, как вода.

— Мне нужно успокоиться…

Я сказала это не столько вслух, сколько самой себе.

Это просто галлюцинации.

Закрыла лицо ладонями, попыталась дышать, вспомнить что-то хорошее.

И почти сразу перед внутренним взором возник отец.

Так ясно, будто он стоял рядом. Его улыбка немного усталая, но тёплая. Его руки. Его голос, спокойный и уверенный, каким он всегда был в самые тяжёлые моменты.

«Агата, никогда не отчаивайся. Ты сильная. Это внутри тебя».

У меня дрогнули губы. Эти слова будто прошли прямо сквозь тревогу и хаос, напоминая, что во мне всё ещё есть опора, даже если я почти перестала её чувствовать. Я медленно выдохнула, убрала руки от лица и открыла кран.

Ледяная вода ударила по ладоням тонкими струями. Я подставила лицо и плеснула несколько раз, холод обжёг кожу, дыхание понемногу выровнялось, сердце стало биться чуть медленнее, шум в ушах отступил.