Найди меня

— Почему? — спросила я автоматически, хотя уже знала, что ответ будет пустым.

Он бросил трубку, даже не попрощался. Тонкий ровный гул отбоя остался у меня в ушах ещё на несколько секунд, как будто телефон продолжал говорить вместо него: всё, разговор окончен, тебя больше не касается.

Я медленно опустила руку.

Пустота растянулась внутри, как туго натянутая верёвка.

Я попыталась вызвать образ того Лукаса, которым он был раньше: того, кто слушал меня до утра, кто мог просто сидеть рядом и молчать так, что это молчание лечило, кто держал меня за руку в темноте и умел прикасаться словами, осторожно, будто понимал, где у меня всё особенно хрупко.

Но вместо привычного тепла в груди поднималась только ледяная пустота и тревога.

Я закрыла глаза и почти сразу передо мной встал другой образ.

Горячий мужчина из сна. Лицо, которое казалось знакомым, но имя выскальзывало, как песок между пальцев. Тёмные волосы. Чужое дыхание. Прикосновения, от которых в теле отзывалось что-то древнее и почти страшное по своей силе.

Воспоминание не давало мне покоя.

Его кожа, лёгкая небритость, взгляд, который будто разбудил во мне не просто желание, а нечто большее, яркое обещание перемен.

Этот сон не был похож на случайную фантазию. Каждая деталь отзывалась в теле теплом, а в груди странной и упрямой решимостью.

Я вдохнула глубже.

Вода обволакивала тело, удерживала меня, как ладони. В воздухе пахло мылом и влажным деревом старой оконной рамы. Издалека доносился лёгкий скрип ставен. Всё вокруг было таким обычным, таким земным и именно на этом фоне мои мысли казались ещё более острыми.

Внутри всё смешалось: вина из-за Лукаса, усталость, обида, тоска по отцу, и рядом с этим жаркое, почти стыдное воспоминание о сне.

Я подумала о Лукасе, о том, сколько мы прошли вместе, о том, как долго любили друг друга или, по крайней мере, так называли то, что между нами было.

Я любила его за умение слушать, за ту поддержку, которую он когда-то давал.

Но теперь между нами всё чаще стояло молчание, не то молчание, в котором люди понимают друг друга без слов, а то, в котором каждый уже давно отдельно, просто пока не произнёс это вслух.

И этот сон, с другим мужчиной, но таким пугающе настоящим теплом, словно намекал мне: у тебя есть выбор. Не обязательно другой человек, просто другая жизнь, в которой я должна выбирать себя и свои желания.

Я подняла взгляд к окну, где над горизонтом ещё догорал последний розоватый след заката. Море отвечало тёмной ровной гладью.

Я вынырнула из воды, и прохлада воздуха сразу легла на кожу. Обмоталась полотенцем, вытерла ладонью запотевшее зеркало и взяла в руки телефон.

В голове постепенно складывался план. Сказать правду, не прятаться за усталыми шутками и привычными оправданиями. Спросить, что чувствует он. И честно признаться себе в том, что сон был не просто сном, а сигналом, который я больше не готова игнорировать.

Телефон снова зажужжал.

Сообщение от Никоса: «Спокойной ночи, спи крепко» и смешной эмодзи рядом.

Я набрала номер Лукаса.

Дыхание выровнялось. Внутри появился новый, тонкий жар, не только от воспоминаний сна, но и от решимости. Нежность, которую я на мгновение почувствовала во сне, не должна была оставаться только сном. Мне хотелось понять, можно ли вернуть хоть часть этой нежности в реальность, осторожно, шаг за шагом.

Он не ответил.

Тогда я оставила голосовое сообщение.

— Лукас? Позвони мне, как сможешь, нам нужно поговорить.

Я глубоко вдохнула. Решимость медленно разливалась по телу, как тепло после холода. Дана была права: мысли ранят, но не убивают. С ними можно жить. И вопреки им можно действовать.

Я провела ладонью по запотевшему стеклу и посмотрела на себя в зеркало.

Рыжие волосы, которые всегда выбивались из хвоста, сколько бы я ни пыталась их пригладить, серые глаза с примесью усталости, веснушки, рассыпанные по носу и щекам, стройная фигура.

И всё же лицу чего-то не хватало.

Той открытой уверенности, которая была у меня до папиной смерти, той лёгкости, с которой я когда-то смотрела вперёд, не ожидая удара.

Я вглядывалась в своё отражение и думала: что осталось от меня после того удара? Кто я теперь, кроме дочери, хозяйки кафе, женщины, которая застряла между прошлым и настоящим?

Чем дольше я смотрела, тем сильнее казалось, что кто-то стоит у меня за спиной.

И внезапно в голове промелькнул шёпот, как эхо из сна:

— Агата, ты чудо природы, ты самая прекрасная…

Я резко обернулась.

Пусто.

Только тёплый свет, капли на плитке и приоткрытое окно, в которое шевелилась занавеска. Сердце бешено стучало.

А потом лёгкий страх сменился нервным смехом.

— Господи, надо сказать «нет» романам перед сном.

Переодевшись в домашние шорты и майку, я вышла во двор.

Воздух был тёплый, пах травой и чем-то сладким. Внутренний дворик наполнялся тихими звуками: кто-то по соседству играл на гитаре, струны дрожали мягко и лениво.

Дана стояла у барной стойки во дворе. Глаза у неё были красные, то ли от усталости, то ли от злости. Движения были резкими, раздражёнными.

— Вот же засранец этот Никос, — бормотала она, наливая вино. — Селена, — передразнила она, изображая его голос.

Я остановилась у двери и не удержалась, рассмеялась.

Дана подпрыгнула от неожиданности, резко обернулась и, не придумав ничего лучше, брызнула в меня водой из бокала.

— Агата! Подслушивать не хорошо! — воскликнула она, но в голосе уже дрожал смех.

Я села на маленький диванчик под навесом, поджав под себя одну ногу, и взяла протянутый бокал. Дана поставила бутылку на стол с видом.

— Больше не хочу его видеть.

— Вы же работаете вместе, — сказала я ровно. — Поговорите как взрослые. Вы росли вместе, может, всё ещё можно попробовать.

— Не хочу пробовать, — фыркнула она. — Хочу не слышать его имени. Хочу хоть один вечер не слышать его имя.

Я сделала вид, что закрываю рот на замок.

Дана выдохнула, сделала глоток и, как это часто бывало, сама резко сменила тему:

— А где Лукас?

Я тяжело вздохнула и пожала плечами.

— Не придёт сегодня. И больше я ничего не знаю.

Моё настроение тут же качнулось вниз, как лодку на волне. Я взяла бокал, сделала глоток. Вино слегка обожгло горло и растеклось внутри терпким теплом. На секунду стало легче.

Я уставилась в темноту сада и вдруг снова подумала об отце. Что бы он сказал мне сейчас? Посмеялся бы сначала, обнял бы потом? Отругал бы за то, что я так долго позволяю боли управлять собой? Или просто налил бы чай и молча посидел рядом?

— И это всё? Никаких дальнейших разговоров? — спросила Дана.

Я качнула головой.

— Он придурок, не заслуживает тебя.

Я усмехнулась.

— Не знаю, Дана. Я понимаю его. Кто бы захотел быть с человеком, который плачет на протяжении двух лет и почти не выходит из дома?

— Ну, — протянула она, не раздумывая, — например, я.

Я посмотрела на неё.

Ждала, что внутри снова шевельнётся чувство вины, что мне станет стыдно.

Но этого не произошло.

— Агата, послушай, — сказала Дана уже серьёзно. — Ты можешь страдать хоть вечность, но верные и близкие люди будут рядом несмотря ни на что. Будут поддерживать и помогать тебе выйти из этого состояния.

— Но Лукас поддерживал меня...

— Поддерживать и помогать — разные вещи, — перебила она. — Можно сидеть рядом и говорить: «Я рядом», но, если он только говорит, а не действует — это не помощь. Это самоуспокоение.

Её слова ударили по мне, но мне не было обидно или больно, скорее, это как толчок, в котором я наконец увидела то, на что так долго закрывала глаза.

Я вспомнила отца.

Когда ушла мама, мне было пятнадцать. Папа не сидел годами в темноте и не делал из своей боли культ. Ему тоже было плохо, я это знала, даже если он редко говорил вслух, но он жил дальше. Он вставал утром, готовил завтрак, открывал кафе, шутил, ошибался, злился. И всё равно шёл вперёд. Не потому, что не страдал, а потому что понимал: жизнь не ставят на паузу, даже когда очень хочется.

И он учил меня тому же. Показывал, что жизнь идёт своим чередом, и пока я сижу в своей комнате, обнимая собственную боль, где-то снаружи всё равно происходит настоящее.

Решимость вспыхнула внезапно. Просто в какой-то момент я вдруг ясно поняла: я не могу больше жить так, будто всё лучшее уже кончилось вместе с папой. Я не могу подвести его память тем, что превращу свою жизнь в ожидание.

И не хочу подводить себя.

Жизнь — это не наказание, а испытание, и оно либо закаляет, либо ломает.

И, возможно впервые за очень долгое время, я выбрала закалку.

— Тост, — сказала я резко, почти неожиданно для самой себя.

Дана подпрыгнула, но тут же подняла бокал.

— За лучшую жизнь, — произнесла я.

— За лучшую жизнь, — отозвалась она, и мы чокнулись.

Вино скатилось по горлу и оставило после себя приятную, чуть терпкую горчинку. Мы сидели ещё долго, говорили о пустяках и серьёзном, перескакивали с одной темы на другую, смеялись, спорили, иногда замолкали и просто слушали ночь. Гитара за стеной сменилась чьим-то тихим радио. Где-то мяукнула кошка. Над крышей соседнего дома мелькнула летучая мышь. Тьма становилась мягче, глубже, а свет фонарей теплее, будто сама ночь принимала нас такими, какие мы есть: уставшими, но живыми.

Когда я наконец закрыла дверь своей комнаты, всё вокруг уже казалось спокойнее, пока еще не решенным до конца, но хотя бы сносным.

Перед сном я ещё раз взяла телефон, и снова набрала номер Лукаса.

Никто не ответил.

Я медленно опустила телефон и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна. Серые глаза выглядели чуть твёрже, чем утром.

Я готова была сказать, чего хочу: что мне нужно не просто присутствие, а участие, не слова, а действия.

Путь, который начинается с честности, не обязательно приводит туда, куда хочется. Возможно, он не приведёт к тому мужчине из сна, к тем ночным грёзам, к той нежности, которую я почти ощутила на своей коже.

Но это будет мой первый настоящий шаг в светлое будущее.

Я выключила свет и легла в постель.

Простыня была прохладной. За окном шумело море, и этот звук всегда действовал на меня странно, как напоминание, что всё движется, даже если кажется неподвижным.

Глава 3

Глава 3. Саймон

Мы идём молча.

Коридоры Совета остаются позади один за другим: золото, мрамор, высокие арки, свет факелов, тишина. Тавиэль ведёт меня не туда, где обычно держат узников или приближённых. Мы спускаемся ниже. Потом ещё ниже. Воздух становится прохладнее и суше. Исчезает запах ладана и воска. Вместо него приходит запах камня, старой пыли и воды, текущей где-то глубоко под полом. Чем дальше мы идём, тем меньше здесь остаётся от дворцовой торжественности.

Совет любит величие наверху, но всё важное, как всегда, прячется под ним.

Наконец Тавиэль останавливается перед узкой аркой, почти целиком скрытой в тени. Если бы он не подвёл меня прямо к ней, я бы решил, что это всего лишь трещина между плитами стены. Он касается пальцами нескольких выбитых в камне символов, и арка бесшумно раскрывается внутрь.

За ней небольшое помещение. Нет, не тюрьма и не келья.

Скорее древнее убежище.

Круглый зал с низким куполом, стены которого исписаны старым письмом, не церемониальным, а настоящим, живым, тем, которым пользуются для сохранения знаний. В центре пола круг, выложенный тёмным камнем с серебристыми прожилками. По краю стоят семь узких светильников, и их пламя горит ровно, хотя воздуха здесь почти не чувствуется. У дальней стены стол, несколько полок с книгами и свитками, кувшин с водой, оружейная стойка, а в нише нечто вроде узкого ложа.

— Здесь нас не услышат, — говорит Тавиэль. — И не увидят, если только кто-то из них не решит ломать старые печати лично.

Я прохожу в центр зала и медленно обвожу его взглядом.

— Ты давно готовил это место?

— Не для тебя одного, — отвечает он. — Для любого, кому однажды мог понадобиться шанс сказать Совету «нет».

Я кладу свёрток на каменный стол. Разворачиваю ткань полностью и снова смотрю на клинок и камень Агаты. Даже здесь, в приглушённом свете, янтарная искра внутри камня будто живёт собственной жизнью.

Тавиэль подходит ближе, но не касается ни оружия, ни талисмана.

— У тебя три ночи, — говорит он. — За это время тебе нужно сделать несколько вещей: вспомнить свою силу, научиться удерживать себя, когда Предел начнёт рвать тебя на части, и закрепить связь с Агатой так, чтобы её не смогла размыть даже граница миров. Этот камень и клинок позволят вернуть её воспоминания о тебе, о вас, о прошлом, а не только спасти тебя от Предела.

Я поднимаю на него взгляд.

— Начнём с первого.

Тавиэль кивает.

— Начнём с того, что ты перестанешь держать силу в цепях.

Первая ночь

Он выводит меня в центр круга.

Серебряные прожилки в полу едва заметно светятся под ногами. Я снимаю верхнюю одежду, ткань мешает двигаться, и остаюсь в штанах. Клинок Тавиэль вручает мне не сразу. Сначала он даёт обычный тренировочный длинный меч, сбалансированный, без магии.

— Ты помнишь движения, — говорит он. — Но память в голове и память в теле не одно и то же. Тело должно поверить тебе заново.

Он встаёт напротив. Первые удары я отбиваю жёстко и зло.

Мы оба это понимаем уже через несколько секунд.

Металл звенит в тесном зале, искры сыплются в темноту. Я давлю, ломаю ритм, ухожу в силу там, где нужна точность. Моя ярость, ещё недавно полезная в зале Совета, здесь становится помехой. Тавиэль раз за разом выбивает меня из равновесия.

— Нет, — говорит он после очередного столкновения клинков. — Ты снова бьёшь так, будто хочешь разрубить того, кто стоит перед тобой. А я сейчас не твой враг.

— Легко говорить, когда ты не провёл века с выжженной памятью, — рычу я и бросаюсь снова.

Он уходит в сторону. Моё лезвие с глухим стуком уходит в пустоту, а рукоять в его ладони резко касается моего запястья. Боль простреливает руку, меч чуть не выскальзывает.

— Именно поэтому я и говорю, — спокойно отвечает Тавиэль. — Предел не победить одной ненавистью. Он слишком древний для этого.

Я тяжело дышу. Пот стекает по вискам, по шее, между лопаток. Сердце колотится тяжело и зло. Но где-то под усталостью начинает проступать другое чувство, не желание победить его, а желание поймать правильный ритм.

Мы продолжаем, снова и снова. Сначала час. Потом ещё один.

Потом время перестаёт иметь значение.

Я вспоминаю: как разворачивать корпус до удара, а не после, как экономить дыхание, как слышать противника не глазами, а плечами, углом стопы, напряжением в его запястье, как не раскрывать грудь в момент атаки.

Тело действительно помнит.

К концу тренировки мои ладони горят, мышцы дрожат, спина мокрая от пота. Но в движениях возвращается что-то забытое, не просто мастерство, а достоинство силы.

Когда Тавиэль наконец опускает меч, я тоже опускаю свой.

— Уже лучше, — говорит он.

— Для человека, которого только что пытались превратить в пустую оболочку?

— Для того, кто собирается идти в Предел, — сухо отвечает он. — Пока недостаточно.

Я коротко усмехаюсь.

— Ты прям, как настоящий противник.

— Не привыкай, — говорит он, но в голосе мелькает тень улыбки.

После тренировки он приносит воду и ставит передо мной старую книгу в тёмном переплёте.

На обложке нет названия. Внутри схемы кругов, карты, записи на нескольких языках, часть из которых я узнаю, а часть нет.

— Всё, что сохранилось о Пределе, — говорит Тавиэль. — Немногое. Большую часть таких знаний Совет уничтожал. Но кое-что сохранилось.

Я перелистываю страницы.

На одной изображение арки, внутри которой не свет, а плотная тьма, исчерченная серебристыми разломами, на другой фигуры людей, искажённые собственными отражениями, на третьей короткая надпись: «Предел не спрашивает, кто ты. Он показывает, какую часть себя ты теряешь».

Я читаю вслух:

— Воодушевляет.

— Это ещё мягкая формулировка, — отвечает Тавиэль.

Он садится напротив, складывает руки:

— Предел возник не как наказание. Изначально это была граница между мирами, живая прослойка, удерживающая их от смешения. Но позже кто-то нашёл способ использовать её иначе. Превратить в место ссылки. В пространство, которое не просто держит пленника, а размывает его связь с реальностью.

— Кто?

— Никто не знает наверняка. Или знают, но тщательно скрывают. Возможно, первые Архонты. Возможно, те, кто был до них. Возможно, сам мир породил такую форму защиты. Важно не это.

Он указывает на схему в книге.

— Там нет прямой географии. Ты не идёшь из точки в точку. Ты идёшь через собственные привязанности. Через то, что определяет тебя. Любовь может стать твоим проводником. Но именно поэтому она же будет главной мишенью.

Я опускаю взгляд на камень Агаты.

— Значит, мне нужен якорь.

— Да, — говорит Тавиэль. — И этим якорем будет не только камень. Им должен стать ты сам.

Позже, когда первая ночь уже начинает таять в бледном свете, просачивающемся сквозь узкую трещину под куполом, Тавиэль наконец позволяет мне взять в руки клинок серафима.

Я беру его осторожно. Лезвие почти ничего не весит, но в руке оно ощущается тяжелее стали. Когда я провожу большим пальцем вдоль плоской стороны, по коже проходит холодная, острая волна.

— Он примет тебя только если решит, что ты идёшь за истиной, а не за местью, — говорит Тавиэль.

— Неловкий момент, — мрачно замечаю я. — У меня там всё вперемешку.

— Тогда тебе придётся разобраться, что сильнее.

Я смотрю на лезвие.

На мгновение мне кажется, что в его глубине отражается не моё лицо, а что-то другое, тень горы, молния, женская ладонь, кровь на мраморе.

Потом всё исчезает.

— Он уже почувствовал тебя, — тихо говорит Тавиэль. — Это хороший знак.

— А плохой какой?

— Если бы он обжёг тебе руку до кости.

Я поднимаю на него взгляд. Он совершенно серьёзен.

— Очень обнадёживает, — говорю я.

— Я стараюсь.

Вторая ночь

Ко второй ночи тело болит так, будто меня заново выковали из металла.

Плечи тяжёлые, ладони стёрты, рёбра ноют после нескольких особенно жёстких падений. Но вместе с болью приходит ясность. Я двигаюсь чище, дышу ровнее. Не бросаюсь на каждую мишень так, будто должен убить её немедленно.

Во вторую ночь Тавиэль меняет всё. Он ставит меня в центр круга, гасит пять из семи светильников, и зал тонет в полумраке.

Остаются только два огня: один за моей спиной и другой напротив. Между ними тянется длинная тень, похожая на разлом.

— Сядь, — говорит он.

Я смотрю на него с подозрением.

— Надеюсь, это не очередная версия «утонуть в воде и пережить все травмы разом»?

— Нет, — отвечает он. — Это хуже. Теперь ты будешь делать это наяву.

Я фыркаю, но всё же сажусь в круг.

Клинок серафима лежит передо мной. Камень Агаты в моей ладони.

— Закрой глаза, — говорит Тавиэль. — И когда начнёт тянуть в сторону ярости, вины или тоски не иди за ними. Сначала назови то, что чувствуешь. Предел любит безымянные состояния. Названное уже не так легко проглотить.

— Это совет мудреца или палача?

— Часто это одно и то же.

Я закрываю глаза.

Сначала ничего.

Потом приходит тяжесть.

Потом лица.

Рафаил.

Лирион.

Отец.

Ангелы в зале суда.

Агата, но не живая и тёплая, а размытая, словно её снова отнимают у меня.

Грудь сводит так резко, что я едва не вскакиваю.

— Назови, — слышу голос Тавиэля.

— Страх, — говорю сквозь зубы.

Образ не исчезает, но перестаёт вгрызаться.

Следом другая сцена.

Лирион склоняется к Агате слишком близко. Его рука почти касается её плеча. Я знаю, что это может быть всего лишь тень памяти, но внутри уже поднимается темнота.

— Назови.

— Ревность.

Слово даётся тяжелее, чем «страх». Будто само признание унизительно.

Но после него волна тоже чуть отступает.

Потом отец, говорящий о престоле, о праве крови, о власти как долге.

Во мне шевелится не только боль, но и что-то ещё.

— Назови.

Я молчу.

Тавиэль повторяет жёстче:

— Назови.

И тогда я выдыхаю:

— Желание.

— Какое?

— Быть тем, кого не выбросят, если он окажется слабым.

Тишина.

Даже с закрытыми глазами я чувствую, как Тавиэль смотрит на меня.

— Хорошо, — произносит он. — Вот с этим Предел и будет говорить.

Сеанс длится долго.

Я называю одно чувство за другим, и это оказывается тяжелее боя на мечах.

Гнев.

Вина.

Стыд.

Ненависть.

Надежда.

Любовь.

На последнем слове камень в моей ладони заметно теплеет.

Я резко открываю глаза.

Золотистая искра внутри янтаря вспыхивает ярче прежнего.

— Ты почувствовал? — тихо спрашивает Тавиэль.

— Да.

— Связь усиливается, когда ты не прячешься от самого себя.

Он делает знак взять камень обеими руками.

Я подчиняюсь.

Тепло начинает распространяться по пальцам, потом по запястьям, дальше в грудь. Не как огонь, а как свет, который проходит через трещины и наполняет их изнутри. Перед глазами на миг вспыхивает образ Агаты.

Её профиль. Дыхание. Рыжая прядь у щеки. И ощущение, что она тоже на секунду почувствовала меня.

Я резко втягиваю воздух.

— Она откликнулась.

— Возможно, — говорит Тавиэль. — Или камень просто отразил память о ней.

— Нет, — качаю я головой. — Это было иначе.

И в этот момент я осознал.

Где-то далеко, за гранью миров, она ещё связана со мной.

Нить тонкая и изломанная, но не оборванная.

Во вторую половину ночи Тавиэль наконец заставляет меня работать с клинком серафима. Он активирует старые письмена на стенах, и из камня поднимаются полупрозрачные фигуры, не настоящие существа, а проекции. Они принимают разные формы: ангелы в доспехах, безликие стражи, силуэты с крыльями, похожими на рваный дым. Некоторые из них носят лица тех, кого я ненавижу. Другие, наоборот, слишком похожи на тех, кого я боюсь потерять.

— Не руби всё подряд, — предупреждает Тавиэль.

Первая тень бросается ко мне с лицом Рафаила.

Я почти инстинктивно бью слишком сильно и клинок лишь с шипением проходит сквозь образ, но не разрушает его полностью.

— Ты ударил по своей злости, а не по структуре морока, — бросает Тавиэль.

— Прости, в следующий раз спрошу у галлюцинации её внутреннее устройство.

— Было бы неплохо.

Вторая тень принимает облик Агаты. И вот это уже действительно подло.

Она тянет ко мне руку и смотрит так, как смотрела в камере, когда её уводили.

Я замираю.

На один проклятый удар сердца, но замираю.

И этого достаточно, чтобы фигура приблизилась почти вплотную.

— Саймон… — шепчет её голос.

Камень в моей ладони остаётся тёплым, но не вспыхивает.

Ложь.

Я заставляю себя вдохнуть. Смотрю не на лицо. На ритм света внутри образа. На пустоту там, где должна быть живая связь. И одним коротким, точным движением режу по диагонали.

Клинок вспыхивает белым огнём. Тень рвётся надвое и рассыпается серебристой пылью.

Меня передёргивает так, будто я только что ударил её по-настоящему.

— Вот, — тихо говорит Тавиэль. — Так и будет. Предел станет принимать формы, в которые тебе больнее всего не верить.

Я сжимаю зубы.

— Тогда мне придётся стать ещё сильнее.

Третья ночь

К третьей ночи я почти не чувствую усталости.

Она ушла глубже, превратилась в плотный фон. За эти дни я снова привык к мечу, к боли. Но третья ночь оказывается самой тяжёлой не поэтому.

Тавиэль будит меня ещё до того, как в щели под куполом появляется первый свет. Я спал недолго, урывками, и каждый раз просыпался с ощущением, что меня зовут по имени.

Камень Агаты лежал у меня в ладони всю ночь.

Я не выпускал его даже во сне.

Когда я поднимаюсь, Тавиэль уже ждёт у стола. На каменной поверхности разложены свитки, порошок из серебристой соли, несколько тонких свечей из тёмного воска и круглая пластина, исписанная знаками.

— Сегодня мы будем открывать путь, — говорит он.

— Репетиция?

— Нет. Настройка. Репетиций у Предела не бывает.

Он жестом приглашает меня в центр зала.

На этот раз круг на полу светится ярче. Серебряные прожилки живут под камнем, словно под ним течёт жидкий свет. Тавиэль рассыпает соль по краю круга, устанавливает свечи в четырёх точках и кладёт пластину передо мной.