Найди меня

— Сядь. Клинок справа. Камень в руке.

Я выполняю.

Камень ощущается почти горячим.

— Сейчас ты не будешь звать Агату, — предупреждает Тавиэль. — Ты будешь звать дорогу к ней.

Он начинает читать.

Не на языке Совета. Не на древнем наречии библиотеки. Я знаю этот ритм, это язык границ. Слова ложатся в воздухе тяжело, будто каждый звук зацепляется за камень и не хочет уходить.

Сначала ничего не происходит. Потом свет свечей вытягивается вверх, ровными и длинными нитями.

Воздух в зале густеет. У меня закладывает уши.

Камень вспыхивает, и вместе с этим я слышу далёкий, тонкий звук, похожий на треск льда под ногами.

Пол подо мной вздрагивает.

Серебряные линии круга загораются ярче и начинают медленно вращаться, хотя камень остаётся неподвижным.

— Не двигайся, — говорит Тавиэль, и в его голосе появляется сталь. — Что бы ни увидел.

Сразу после этого пространство передо мной темнеет. Там, где ещё секунду назад был пустой воздух, открывается узкая вертикальная трещина. Внутри неё нет ни света, ни тьмы. Только глубина, от которой начинает тошнить. Из трещины тянет холодом и забвением.

Я чувствую, как всё во мне инстинктивно хочет отшатнуться.

Камень Агаты нагревается ещё сильнее, и именно это удерживает меня на месте.

В глубине разлома на миг вспыхивает образ: рыжие волосы, бледная ладонь.

Я подаюсь вперёд всем телом.

— Не сейчас! — резко бросает Тавиэль. — Это лишь отклик. Не вход.

Трещина дрожит, словно прислушивается к нам, а потом медленно затягивается обратно. Воздух выравнивается. Свет свечей снова становится обычным. Но ощущение чужого присутствия не исчезает ещё долго, оно остаётся на коже.

Я тяжело дышу.

— Это был Предел?

— Только его край, — отвечает Тавиэль. — Ты почувствовал, как он тебя узнал.

— И она там?

Тавиэль не отвечает сразу. Потом говорит:

— Я не вижу её там и не чувствую.

Я сжимаю камень в ладони. Он ещё тёплый, почти пульсирует.

— Тогда я войду.

— Да, — говорит он. — Но помни главное.

Он подходит ближе и смотрит на меня сверху вниз.

— Если Предел покажет тебе Агату, которая просит остаться с ней навсегда, не верь. Если покажет Агату, которая ненавидит тебя за то, что ты не пришёл раньше, не верь. Если покажет тебе мир, где вы уже счастливы, где у вас дом, дети и покой, не верь. И если покажет, что её вообще никогда не существовало, не верь этому особенно.

Я долго смотрю на него.

— А чему верить?

Тавиэль переводит взгляд на камень в моей руке.

— Тому, что останется живым, даже когда всё остальное начнёт рассыпаться.

К исходу третьей ночи всё уже готово. Клинок в ножнах, камень Агаты на тонкой цепи под рубашкой, прямо у груди.

Тело отточено, разум собран настолько, насколько это вообще возможно перед дорогой в живое забвение.

Мы с Тавиэлем стоим у выхода из тайного зала. Наверху уже, должно быть, меняется караул, загораются утренние огни, Совет делает вид, что всё по-прежнему под контролем.

Но это больше не имеет значения.

— После открытия врат я не смогу пойти с тобой, — говорит Тавиэль. — Никто не сможет. Дальше ты будешь один.

Я киваю.

Странно, но это не пугает.

Одиночество старая, знакомая тень. Я давно перестал считать её врагом. Теперь она просто плата за путь.

— Ты уже сделал больше, чем должен был, — говорю я.

Он слегка качает головой.

— А твой отец? — спрашивает он тихо.

— Смысл налаживать отношения, если его сын нарушает все немыслимые правила? — продолжаю я тише. — Он будет удерживать меня. Я помню его взгляд тогда, Тавиэль…

Я закрываю глаза всего на миг и этого достаточно.

Передо мной тут же снова возникает тот момент. Зал суда.

Холодный свет, падающий сверху, я стоял посреди этого зала один, даже когда вокруг были десятки лиц. И среди них — он.

Отец.

Не как глава рода. Не как один из тех, кто обязан хранить порядок. Просто мой отец. Я помню его глаза, не полные презрения, и даже не холодные.

Нет.

Они были полны боли.

Такой глубокой, что я до сих пор не могу решить, что страшнее: видеть, как тебя ненавидят, или видеть, как ты ломаешь того, кто всё ещё любит тебя.

Я медленно открываю глаза.

— Я предал его, — говорю я глухо. — И самое ужасное то, что готов предать снова ради любви.

— Ты же знаешь, — говорит он, — они уже в курсе твоих планов. Ты сам заявил им в лицо, что не отступишься.

Я коротко киваю.

Да. Знаю.

В этом и есть вся горькая простота ситуации: скрываться уже поздно. Тайна умерла в ту секунду, когда я посмотрел Рафаилу в глаза и пообещал вернуться.

Я отворачиваюсь к столу, где лежат части доспехов. Пора перестать говорить и начать готовиться. Чёрные пластины драконьей чешуи ложатся на тело одна за другой, каждая деталь изгибается по форме тела так, будто была создана именно для меня. Матовая поверхность чешуи почти не отражает свет, только гасит его, делая доспех похожим на собранную в форму ночь. Металл тихо звенит при каждом движении: наплечники, перчатки, наруч, защита груди, боковые крепления, пояс, накладки на бёдра.

Каждая застёжка защёлкивается с сухим щелчком, и этот звук почему-то успокаивает.

Когда последняя застёжка встаёт на место, по пальцам внезапно пробегают молнии. Тонкие, бело-синие, как жилки живого света. Они скользят по коже, поднимаются по запястьям и ползут дальше по венам: вверх, к локтям, к плечам, к груди. Внутри вспыхивает знакомый гул силы, плотный и низкий. Доспехи отвечают на него сразу: по чёрным пластинам проходит едва заметная рябь, словно в глубине каждой чешуйки прячется древний зверь.

По залу разносится низкий басовитый гул, но броня выдерживает.

Тавиэль наблюдает молча, но я чувствую его взгляд.

— Они найдут способ выследить тебя, — говорит он наконец. — Особенно Рафаил. Ты ему как кость в горле.

Я затягиваю последний ремень на предплечье и усмехаюсь.

— Да, это чувство взаимно.

Потом поднимаю голову и смотрю на него.

— Вот что меня удивляет: ты единственный готов помочь мне, хотя сначала сопротивлялся.

Тавиэль чуть улыбается.

— Когда-то мы были друзьями, — говорит он.

Он не уточняет, кого именно имеет в виду, но мне и не нужно. Меня того, каким я был раньше. До бесконечных циклов охоты и суда. Возможно, того меня, которого я только теперь начинаю собирать обратно по осколкам.

— И не забывай, — продолжает он, — я слышу твои намерения. Ты не хочешь никому навредить.

На этих словах я тихо выдыхаю.

— Это довольно щедрая трактовка для меня. Ведь я пообещал превратить зал Совета в могилу.

— Намерение и угроза — не всегда одно и то же, — спокойно отвечает Тавиэль. — Ты не стремишься к разрушению ради разрушения. Ты не хочешь власти. Не хочешь крови, чтобы доказать свою силу. Ты хочешь вернуть ту, кого любишь. Всё остальное следствия.

Он замолкает на секунду. Я вижу, как меняется его лицо. В нём появляется нечто более жёсткое.

— Я считаю: пора ломать устои Небес, — говорит он.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

Тавиэль продолжает:

— Не вижу ничего опасного в связи ангела и демона.

Я провожу ладонью по тёмной поверхности нагрудника, чувствуя под пальцами холод чешуи.

— Они видят опасность, — говорю я. — Боятся того, что мы можем дать жизнь потомству, которое невозможно будет контролировать.

Я делаю короткую паузу.

— И я могу понять их страх.

Тавиэль резко поворачивается ко мне.

В его взгляде вспыхивает что-то острое, почти гневное.

— Если бы тебе дали шанс, — спрашивает он, — отказался бы ты от продолжения рода во имя любви?

Вопрос ударяет неожиданно. Не потому, что я никогда об этом не думал, наоборот, думал слишком часто.

Я замираю.

В зале становится слышно только мерное потрескивание двух оставшихся светильников и слабый гул доспехов, ещё не до конца успокоившихся на моём теле.

Перед глазами сами собой возникают образы: Агата рядом со мной, детские шаги по зелёным лугам, маленькие ладони, крылья, может быть, тёмные, может быть, светлые, а может, совсем другие, такие, каких ещё не видел ни ад, ни рай. Жизнь, которую никто не имеет права объявлять ошибкой ещё до её рождения.

И от этой картины в груди становится одновременно тепло и больно.

Потому что именно этого они и боятся, что из невозможного может родиться нечто живое, прекрасное и неподвластное их законам.

Я медленно выдыхаю.

— Это решение не только моё, — говорю наконец. — Но и её тоже.

Тавиэль долго смотрит на меня, а затем кивает.

Я делаю несколько шагов по залу.

Доспехи сидят плотно, уже почти как вторая кожа.

— Если она захочет жизни со мной, — продолжаю я тише, — если захочет детей, дом, кто они такие, чтобы решать за нас? Но если она не захочет… если после всего этого выберет просто свободу, без меня, без будущего, без рода, тогда это тоже будет её выбором.

Тавиэль слегка опускает голову.

— Вот почему я тебе помогаю, — говорит он. — Не потому, что ты самый сильный. Не потому, что ты можешь уничтожить половину Совета, если сорвёшься. А потому, что даже сейчас, стоя на краю войны, ты всё ещё оставляешь выбор не только себе.

Эти слова трогают меня, и я совсем этого не ожидал.

Наверное, потому что слишком долго со мной обращались как с существом, движимым только инстинктом и яростью. Многие считали, что любовь демона — это лишь форма одержимости, что желание вернуть — это непременно желание владеть.

Но Агата никогда не была моей собственностью. Она была моим выбором.

И я хочу остаться её выбором тоже.

Я поворачиваюсь к Тавиэлю.

— А ты? — спрашиваю я. — Если Небеса рухнут под собственной гордыней, на чьей стороне будешь ты?

На этот раз он улыбается уже заметнее.

— На стороне тех, кто устал жить под гнётом старых устоев, — отвечает он.

Я коротко усмехаюсь.

— Это мятеж, Тавиэль.

— Нет, — говорит он. — Это правда. Мятежом её называют те, кому выгодна ложь.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Потом Тавиэль отступает на шаг и снова становится собранным.

— Готов? — спрашивает Тавиэль.

Я поднимаю взгляд.

— Нет, — говорю я.

Тавиэль приподнимает бровь. Потом смотрю ему в глаза и заканчиваю:

— Но я всё равно пойду.

На этот раз он улыбается по-настоящему.

— Вот теперь, — говорит он, — ты действительно готов.

Потом Тавиэль открывает дверь убежища.

— Пора, — говорит он.

Я провожу пальцами по рукояти клинка, чувствую под рубашкой тепло камня и делаю шаг вперёд.

Через несколько часов откроются врата. И тогда начнётся дорога, из которой никто не возвращался. Кроме меня. Потому что я вернусь.

Предел

Туман был везде.

Не просто вокруг, а во всём.

Он стелился по земле густыми, вязкими слоями, как если бы сама почва здесь медленно испарялась от внутреннего холода. Где-то он доходил мне до щиколоток, где-то поднимался до колен, а в некоторых местах доставал почти до груди, лениво клубясь вокруг тела и цепляясь за доспехи влажными, ледяными языками. Он не был похож ни на обычный туман, ни на дым. В нём ощущалось забвение, принявшее форму.

Иногда он обвивался вокруг ног так, словно хотел задержать меня, проверить, не передумаю ли я идти дальше. Иногда, наоборот, медленно отступал, открывая серую землю, испещрённую глубокими трещинами. Из этих трещин сочился тусклый свет, не яркий, не живой, а бледный. Казалось, где-то под поверхностью этого мира тлело что-то огромное, давно умершее и всё же не до конца погасшее.

Здесь не было ветра.

Не было звуков.

Тишина стояла такая плотная, что первое время мне казалось, будто я оглох. Я слышал собственное дыхание, но даже оно было будто приглушено, словно Предел не позволял никакому звуку стать настоящим. Металл доспехов не звенел. Шаги не скрипели. Ткань не шуршала. Всё, что в обычном мире сопровождалось шумом, здесь исчезало.

Я остановился и медленно огляделся.

Над головой висела бесцветная пустота, такая ровная и неподвижная, чтобы назвать её настоящим небом. Ни звёзд, ни облаков, ни солнца. Только мутный серый свод, иногда прорезаемый тонкими светящимися жилами, похожими на застывшие молнии.

Камень Агаты под рубашкой оставался тёплым.

Это было единственное тепло, которое я ощущал, находясь здесь.

Я машинально коснулся его через ткань, и от этого чуть выровнялось дыхание. Я был не один пока камень отзывался.

Вдалеке начали вырисовываться силуэты.

Сначала я принял их за обломки скал или остатки деревьев, но очень скоро понял: это фигуры. Люди. Или то, что когда-то было людьми. Они двигались медленно, без цели, шатаясь из стороны в сторону. Некоторые стояли неподвижно, уставившись перед собой в пустоту так, будто уже веками смотрели в одну и ту же точку. Другие бродили кругами, наступая на собственные следы, если здесь вообще могли оставаться следы. Третьи замирали на полпути, словно забывали, куда и зачем шли.

Я пошёл к ближайшей фигуре.

У неё была человеческая фигура: голова, плечи, руки, складки одежды, едва различимые под налётом пыли и времени. Края силуэта дрожали, пальцы временами становились полупрозрачными, лицо то прояснялось, то снова размывалось, будто Предел не мог до конца решить, сохранять эту душу или уже окончательно стереть.

Это была женщина.

Или то, что когда-то было женщиной.

Лицо бледное до прозрачности, почти стеклянное, скулы острые, губы бескровные, потрескавшиеся, глаза пустые белые сферы без зрачков и радужки. Её руки были сложены на груди так крепко, что костяшки побелели, хотя я не был уверен, есть ли в ней вообще кровь, мышцы или хоть что-то живое, кроме боли.

Я остановился на расстоянии пары шагов.

Она не реагировала.

Губы её шевелились едва заметно, беззвучно, словно повторяли что-то снова и снова.

А потом я услышал:

— Кто я?..

Шёпот был таким тихим, что скорее чувствовался, чем звучал. Голос дрожал, как у ребёнка.

Я замер. В груди что-то неприятно сжалось.

— Ты потерялась? — спросил я осторожно, сам не зная, зачем.

Она медленно подняла голову на звук моего голоса. И в следующее мгновение её лицо исказилось. Рот распахнулся шире, чем позволяла человеческая анатомия, кожа на щеках натянулась до треска, из горла вырвался хриплый, рваный крик: чистая боль, ярость и ужас, слитые в один звериный звук.

Её руки метнулись ко мне с нечеловеческой скоростью.

Я резко отпрянул.

Клинок Тавиэля уже был в руке, серебристо-белое лезвие откликнулось холодной вспышкой, готовое рассечь морок или то, что здесь считалось телом.

Но в последний момент я вспомнил его слова: не использовать силу.

Если Совет почувствует мою магию здесь, то всё будет кончено.

Я стиснул зубы и не дал молнии сорваться из ладоней.

Женщина-душа бросилась ко мне снова, рвано, с неестественным изгибом позвоночника, словно тело дёргали невидимые нити, но на полпути её внезапно скрутило. Всё существо содрогнулось. Она будто ударилась о невидимую стену внутри самой себя.

А потом рухнула на колени, закрыла лицо руками, крик сменился тихими, ломанными всхлипами.

Тонкими.

Почти человеческими.

Я стоял неподвижно ещё несколько секунд, напряжённый до предела, ожидая нового броска, но его не последовало. Она только покачивалась вперёд-назад, сжимаясь всё сильнее, она как будто пыталась удержать остатки себя внутри разрушающейся оболочки.

Я медленно опустил клинок и пошёл дальше.

Чем глубже я заходил в Предел, тем страннее и страшнее становились его обитатели.

Один мужчина сидел прямо на земле и рвал руками собственную тень. Он вцеплялся в неё с такой яростью, будто она была цепью, которая держала его в заключении. Пальцы проходили сквозь чёрный силуэт, тень расползалась, ломалась, исчезала, но каждый раз возвращалась к его ногам, ложилась ровно, будто ничего не произошло. Он рвал её снова и снова, и снова, и снова.

Чуть дальше двое стояли лицом друг к другу.

Мужчина и, кажется, мальчик, хотя здесь возраст угадывался плохо, потому что Предел стирал не только черты, но и время. Они бесконечно повторяли одно и то же движение: медленно поднимали руки навстречу друг другу, почти касались ладонями и каждый раз замирали за волосок до соприкосновения, словно что-то невидимое удерживало их в этом зазоре. Они опускали руки, а затем всё начиналось сначала. В этом было что-то настолько мучительное, что я отвёл взгляд.

Ещё одна фигура бродила по кругу, шепча себе под нос один и тот же вопрос:

— Где?.. Где?.. Где?..

Но интонация менялась, казалось, эту фигура искала кого-то или что-то.

И всё это происходило в почти полной тишине.

Только редкие шёпоты всплывали из тумана:

— Кто я...

— Где...

— Почему...

— Не уходи...

— Это моё имя?..

Я шёл дальше, стараясь не смотреть слишком долго ни на кого из них.

Это не просто души, это остатки существ, которых пространство пережёвывало медленно, не позволяя им исчезнуть быстро. Тавиэль был прав: Предел не ломал, он делал хуже.

Иногда мне начинало казаться, что туман меняется в ответ на мои мысли.

Стоило мне подумать об Агате и где-то слева словно мелькал рыжий отблеск. Стоило вспомнить отца и впереди на миг вырастал силуэт в знакомой осанке. Стоило представить Рафаила и трещины под ногами начинали светиться чуть ярче, словно предостерегая.

Я не поддавался.

Не смотрел туда, где что-то звало, не сворачивал с пути, если тепло камня не отзывалось.

Потом туман впереди начал редеть.

Сначала медленно, нехотя, серое марево истончалось, опускаясь ниже, и через него проступил тёмный силуэт.

Арка.

Чёрная, из грубого камня, она стояла посреди пустоты так, словно её вырезали из единой глыбы ночи и поставили здесь в тот день, когда сам Предел только возник. Ни стен вокруг, ни дороги к ней, просто арка. За ней виднелся мягкий и золотистый свет. После бесконечной серой мглы он резал глаза.

Я прищурился.

Этот свет был неправильным уже потому, что здесь вообще не должно было быть ничего тёплого и живого.

Когда я переступил через невидимую границу тумана, пространство будто изменило плотность. За аркой открылась небольшая узкая башня всего в три этажа, она была сложена из того же чёрного камня, что и арка. Камень казался сухим, как обугленная кость, но на его поверхности время от времени пробегал тусклый металлический отблеск, словно внутри были вкраплены жилы неизвестного сплава. Окна длинные, вертикальные щели напоминали бойницы. Они были такими высокими, будто башня строилась не для жизни, а для хранения чего-то или кого-то.

На вершине медленно вращался металлический шпиль с длинным, заострённым наконечником. Он тихо скрипел, хотя ветра здесь по-прежнему не было.

От этого звука по затылку пробежал холод.

— Наверное, тут должны храниться какие-то архивы или ещё что-то…— выдохнул я почти шёпотом.

Я делаю шаг к зданию и в тот же миг из тумана по обеим сторонам вышли фигуры. Тихий металлический звон, затем туман вокруг сгустился, очертания уплотнились, и передо мной один за другим проступили силуэты.

Высокие, широкие плечи, не такие как у людей, в чёрных доспехах, лишённых каких-либо знаков, гербов, никакой индивидуальности, никакой принадлежности. Вместо лиц гладкие маски из тёмного металла с узкими горизонтальными прорезями для глаз. Но в этих прорезях не было ни радужек, ни белков, только тусклый серый свет. В руках они держали длинные копья с широкими лезвиями цвета пепла.

Этот металл выглядел мёртвым.

Как будто его извлекли из останков древнего чудовища.

Стража Предела.

Они двигались синхронно, как единый организм. Каждый шаг был абсолютно бесшумен. Даже туман не сминался под их ногами так, как должен был. Когда они остановились передо мной полукругом, один поднял копьё горизонтально, отрезая дорогу к арке.

Я замер.

Сила под кожей сразу шевельнулась. Тонкие молнии скользнули по пальцам и тут же исчезли, едва не вырвавшись наружу. Я стиснул ладонь так сильно, что ногти впились в кожу под перчаткой.

Дыши.

— Назови причину своего присутствия, — произнёс голос.

Он был глухим, металлическим и шёл будто не от одного стража, а от всех сразу. Словно заговорил сам строй.

Я не знал наверняка, что внутри башни действительно архив, не знал, какие правила у этих существ, не знал, есть ли у них связь с Советом напрямую или они подчиняются иным законам.

— Я пришёл, чтобы записать пару новых имён в архив… — сказал я.

Один из них чуть склонил голову.

— Имя.

Всего одно слово, но в моей голове закрутились быстро все шестеренки.

Я знал лишь одно имя, которое имело вес для Предела.

— Рафаил.

Всего на мгновение воцарилась тишина, но оно растянулось так, что я успел почувствовать, как под доспехами выступает холодный пот.

А потом стражи одновременно убрали копья и синхронно разошлись в стороны, открывая мне проход к арке.

Без промедления я шагнул вперед и проходя мимо них, почувствовал исходящий от доспехов холод. Будто под чёрными пластинами не было ни тела, ни души.

Я прошёл под аркой и оказался у входа в башню. Дверь была приоткрыта.

Тяжёлая, каменная снаружи и окованная тёмным металлом изнутри. От моего прикосновения петли скрипнули едва слышно, внутри пахло пылью старых книг и камнем.

Я вошёл, внутри башни было тихо, как в запечатанном склепе.

Тишина здесь не просто стояла, она давила, заполняла уши и лёгкие, будто кто-то выкачал из воздуха все звуки и оставил только их форму.

Я оказался в круглом зале, стены которого поднимались вверх на несколько этажей, уходя в темноту. Их сплошь покрывали узкие полки. На них лежали свитки, книги в кожаных переплётах, тонкие каменные таблички с вырезанными символами, шкатулки, перетянутые железом, и цилиндры из чёрного стекла, внутри которых медленно клубился свет.

Это и правда был архив.

В центре зала стоял высокий стол из чёрного дерева, на нём лежала раскрытая книга с серыми страницами, светившимися изнутри бледным голубым светом.

Я подошёл ближе.

Сначала я увидел просто строки, потом понял, что это имена.

Сотни имён. Тысячи.

Аккуратно выведенные ровные буквы, каждая из которых будто пульсировала слабым внутренним свечением. Некоторые имена были ярче других, некоторые едва тлели, некоторые были перечёркнуты тонкой чёрной линией.

Я сглотнул и перевернул страницу. Потом ещё одну. И начал искать её.

Агата.

Агата.

Агата.

Пальцы дрожали.

Я старался двигаться осторожно, но всё равно края страниц шуршали громче, чем должны были, по крайней мере, мне так казалось. Сердце колотилось так сильно, что я всерьёз подумал: стражи за дверью должны его слышать. Камень под рубашкой нагрелся, словно тоже ждал, что вот-вот вспыхнет её имя.

Но его не было. Ни на этой странице, ни на следующей, ни ещё дальше.

Глаза скользили по именам, цеплялись за знакомые слоги, за похожие буквы, за отчаяние, которое уже начинало превращаться в злость.

Нет.

Нет.

Нет.

Где ты?

И вдруг взгляд зацепился за короткую запись на полях одной из страниц.

Она словно была не такой как остальные строки: мелкий почерк, небрежно написанная пометка, как будто кто-то не счёл нужным придавать происходящему особую важность.

«Душа удалена из Предела. След утрачен.»

Я замер.

Слова ударили в грудь, на секунду всё внутри просто остановилось, а затем меня накрыла резкая и холодная пустота.

Как будто кто-то запустил руку мне под рёбра и вырвал кусок чего-то жизненно важного, оставив после себя только огромную дыру.

Удалена.

След утрачен.

Значит, всё это время я шёл не туда? За тенью? За остатком старой записи? За именем, которого здесь уже нет?

Горло сжало так сильно, что я едва смог вдохнуть. Перед глазами на миг потемнело. Хотелось ударить по столу, разорвать книгу, выпустить молнии, заставить эту башню заговорить, отдать мне всё, что она знает, но я не шевельнулся. Только вцепился пальцами в край стола так, что побелели костяшки.

Нет. Думай.

Если её удалили из Предела это вовсе не значит, что она мертва, не значит, что его нельзя найти.

Я медленно выдохнул. Раз. Потом ещё. Закрыл книгу так осторожно, будто любое резкое движение могло позвать стражу.

И только тогда заметил ещё одну деталь.

На обложке был выжжен знак, почти стертый: круг, перечёркнутый вертикальной чертой. Такой же символ я видел в книге Тавиэля среди пометок о переводе заключённых между слоями границы.

Значит, «удалена», но не уничтожена. Её могли переместить или вывести за пределы нашего мира.