Найди меня

— Да! В моё кафе! Оставленное мне отцом! Ты что-то имеешь против?

Слова выходят жёстче, чем я планировала. Но уже поздно. Лукас бросает на меня взгляд, в котором мгновенно вспыхивает ответная злость.

— Имею! Ты хочешь всю жизнь прожить здесь ради мечты своего отца? Не увидеть мир?

Его слова бьют прямо в сердце. Потому что я знаю: он прав.

И от этого становится только больнее.

Отец умер два года назад, но даже сейчас это ощущается, как открытая рана. Мать исчезла с любовником. Не умерла. Не пропала без вести. Просто выбрала другую жизнь, а я осталась здесь. На этом острове. Среди запаха кофе, свежеиспечённого хлеба, нагретых солнцем столиков и солёного ветра с моря. Среди чашек, счетов, поставок, смен, знакомых лиц и воспоминаний, которые прячутся в каждом углу кафе, и иногда мне кажется: если закрыть глаза, я снова услышу голос отца за стойкой.

Но признаться себе в том, что, возможно, я не только храню это место, а ещё и прячусь в нём, я пока не готова.

— Пока это кафе не сможет дышать без меня, я не оставлю его.

Я говорю тихо, но твёрдо. Это не просто ответ Лукасу. Это будто клятва, которую я повторяю сама себе снова и снова, чтобы не дать почве уйти из-под ног.

Он усмехается безрадостно.

— Как обычно: верна своим принципам до конца… Упрямая и контролирующая всё вокруг. Это кафе живёт уже двадцать лет и ничего не меняется! Найми администратора хотя бы!

Я знаю: он говорит разумные вещи, и именно поэтому спорить с ним тяжелее всего.

Часть меня мечтает однажды сесть на паром или самолёт, уехать куда угодно, где никто не знает моего имени, и хотя бы на неделю перестать быть той, кем меня хотят видеть окружающие.

Но стоит мне представить себя вдали от этого места, сердце разрывается пополам. Словно если я уеду отсюда хоть на день, потеряю что-то важное навсегда.

— Лукас, разговор окончен. Мы больше к этому не вернёмся.

Я начинаю застилать кровать ровными, аккуратными движениями: натягиваю простыню, поднимаю подушку, расправляю покрывало.

Так проще скрыть дрожь пальцев. Так легче сделать вид, что я спокойна, что всё под контролем. Хотя на самом деле внутри у меня до сих пор шумит сон, горит стыд, колет вина и расползается раздражение.

Лукас смотрит на меня пару секунд молча.

Я чувствую этот взгляд почти кожей.

Потом он бросает:

— Да уж… Как всегда: есть твоё мнение и больше ничьё.

И выходит из комнаты, громко хлопнув дверью так, что дрогнули стёкла.

Я вздрагиваю от звука и зажмуриваюсь.

Слёзы уже жгут глаза, как же я устала от этих разговоров, от чувства вины, от того, что он хочет для меня лучшего, и я это знаю, но всё равно злюсь, от того, что прямо сейчас я даже не могу честно понять, почему меня больше ранит его правота или то, что его поцелуй вызвал во мне отторжение.

— Папа, помоги мне, хоть знак дай какой-то.

Слова срываются почти шёпотом, но в тишине комнаты звучат отчаянно.

Поднимаю взгляд к потолку, моргаю часто-часто, чтобы слёзы не скатились по щекам. Я взрослая женщина, у меня свой бизнес, счета, обязанности, сотрудники, а в самые тяжёлые минуты я всё ещё внутренне тянусь к отцу так, будто он вот-вот ответит из соседней комнаты. Это почти смешно. Почти. Но сейчас мне не до самоиронии.

С улицы доносится рёв мотоцикла. Я выхожу на балкон.

Воздух сразу ударяет в лицо, свежий, солёный, уже слегка нагретый солнцем. Улица внизу залита мягким утренним светом. Белые стены домов светятся золотом. Где-то сушится бельё, где-то хлопают ставни. Мир просыпается, как будто ничего не произошло.

Лукас надевает шлем, садится на свой чёрный байк. Даже со спины видно его раздражение: жёсткие движения, напряжённые плечи, то, как резко он заводит двигатель. Мотор рычит громче ветра, вибрация отдаётся в каменных стенах улицы. Он даже не поднимает голову наверх. Через секунду байк срывается с места, и Лукас уезжает прочь по узкой улице между домами.

Я смотрю ему вслед, пока чёрная фигура не исчезает за поворотом.

И только потом понимаю, что всё это время задерживала дыхание.

Соседний балкон оживает голосом моей подруги:

— Он снова сделал это?

Я облокачиваюсь о перила. Металл уже тёплый от солнца. Ветер треплет мои волосы, выбивает несколько прядей из хвоста. Солёный запах моря щекочет ноздри, и на секунду мне хочется просто закрыть глаза и раствориться в этом утре.

— Он прав… — говорю тихо, почти сама себе. — Я застряла здесь…

Слова выходят медленно, будто я долго держала их внутри и только сейчас позволила им прозвучать, и впервые за долгое время эта мысль звучит как приговор.

Я смотрю на улицу, на море за крышами, на свет, разливающийся по белым стенам домов, и чувствую странное, тяжёлое раздвоение.

Я люблю это место, оно держит меня, и именно поэтому, возможно, душит.

А где-то глубоко внутри, под всей этой болью, усталостью и страхом, всё ещё тлеет воспоминание о сне, о чужом голосе, тёмных глазах и шёпоте у самого уха.

И от одной мысли об этом по спине снова пробегает холодок.

***

— Прости что? — Дана уставилась на меня так, будто я только что совершенно будничным тоном сообщила ей, что собираюсь переехать на Луну, открыть там кофейню и выращивать базилик в невесомости.

Её глаза распахнулись до невозможного широко. В них одновременно вспыхнули шок, восторг и то особое хищное любопытство, которое появлялось у неё всякий раз, когда она чуяла по-настоящему интересную историю.

Я мгновенно потянула руку к губам, как будто одним этим жестом могла вернуть всё назад, стереть последние слова из воздуха. Взгляд метнулся в сторону соседнего столика. Пожилая пара у окна уже явно прислушивалась. Девушка с ноутбуком перестала печатать и подняла голову. Даже мужчина у стойки, который секунду назад был поглощён своим двойным эспрессо, чуть повернул лицо в нашу сторону.

Люди шевельнулись, начали перешёптываться.

В воздухе повис лёгкий аромат кофе и свежей выпечки. За спиной с привычным щелчком и шипением заработала кофемашина, где-то звякнула ложка о край чашки, но мне казалось, что все эти звуки только подчёркивают неловкость момента, а не скрывают его.

— Тише, пожалуйста, — прошептала я, впившись взглядом в Дану с такой силой, словно пыталась телепатически зажать ей рот.

Она только хмыкнула.

Медленно, демонстративно положила поднос на стойку так, что чашки слегка зазвенели, и даже не подумала сделать вид, будто смутилась.

— Простите её, она чересчур эмоциональна! — громко ответила я, натянув на лицо дежурную улыбку, чтобы заглушить шёпот за столиками и хоть как-то вернуть кафе к нормальной жизни.

— Чересчур? Эмоциональная? — тут же зашипела Дана, подавшись ко мне так резко, что её серьги качнулись. — В твоих снах был горячий татуированный парень, и это даже не твой Лукас.

При слове «Лукас» Дана скривила рот так выразительно, что никакие пояснения не требовались. У них была своя старая, устойчивая, почти ритуальная история взаимной неприязни. Лукас считал Дану слишком шумной и нахальной. Дана считала Лукаса занудой. Оба были по-своему правы, и оба этим страшно раздражали друг друга.

Из кухни донёсся голос Никоса:

— Кто сказал «горячий татуированный парень»?

Его интонация была такой бодрой и заинтересованной, словно он услышал официальное объявление о начале праздника.

Я резко повернулась в сторону кухни.

— Эй, вы можете потише, пожалуйста? — прошипела я.

Но было поздно.

Дана уже загорелась.

А если Дана загоралась какой-то темой, потушить её можно было разве что ливнем, и то не всегда.

Она схватила меня за локоть и, не спрашивая, потянула за собой во внутренний дворик кафе. Я только успела бросить короткое «Никос, я сейчас!» в сторону кухни, прежде чем мы оказалась снаружи.

Во дворике было заметно прохладнее.

Листья старых деревьев бросали рваную, подвижную тень на столики, и солнечный свет пробивался сквозь них золотыми пятнами. На белой стене дома дрожал кружевной узор от ветвей. В воздухе пахло жасмином и сигаретным дымом, Дана, едва устроившись на стуле, тут же вытащила пачку, щёлкнула зажигалкой и прикурила.

Где-то вдалеке поскрипывала дверь, слышался глухой смех, звякала посуда. Из зала тянуло кофе, сахаром и ванилью, выпечкой. Этот дворик всегда был моим любимым местом в кафе, как будто кусочек тишины внутри вечного движения. Но сейчас даже здесь мне не удалось спрятаться от Даны.

— Луиза, принеси нам, пожалуйста, кофе! — крикнула она молодой официантке, которая как раз несла в зал салфетки. Девушка кивнула и тут же убежала, даже не пытаясь скрыть любопытство.

Дана опёрлась локтями о стол и уставилась на меня так, будто я была сценой, а она единственный зритель, купивший билет в первый ряд.

— Хочу подробностей, Агата. Опиши его полностью. Какой был секс? Горячий?

Я невольно улыбнулась, несмотря на всё смущение, и ощутила, как где-то внутри расплывается тепло. Не то, что было утром, болезненное и тревожное. А другое, человеческое и живое. От её нахальства, от её прямоты, от того, как легко она умела вытаскивать меня из мрачных мыслей.

— Дана, ты неугомонная.

— Это всё твои романы, — она ткнула пальцем в мою сторону. — Твой организм кричит: «Агата, дай нам секса».

Я зажмурилась, то ли от смеха, то ли пытаясь спрятать вспыхнувшее лицо, и на миг снова увидела в голове переплетённые руки, блеск кожи в лунном свете, жар чужого тела, вкус мёда на губах.

Я резко открыла глаза и уставилась в столешницу.

— Романы помогают мне держаться на плаву.

Мой голос прозвучал тише, чем хотелось. Дана заметила это сразу.

Сделала глубокую затяжку, выдохнула дым в сторону, чтобы не пустить его мне в лицо, и посмотрела уже внимательнее, мягче.

— Нет, — сказала она спокойно. — Ты убегаешь от реальности. Мне не нравится твой Лукас, но в одном я с ним согласна: тебе нужно уехать хотя бы на неделю.

Сердце неприятно сжалось. Я знала, что рано или поздно разговор придёт к этому. В последние месяцы эта тема всплывала слишком часто, в ссорах с Лукасом, в осторожных разговорах с Даной, даже в молчаливых взглядах Никоса, когда он видел, как я в десятый раз за день сама тащу ящик с поставкой, вместо того чтобы просто попросить помощи.

— Но я...

— Не хочу даже слушать про «не на кого оставить кафе». Никос и я, мы твои друзья детства, — она подняла брови и подмигнула. — Ты нам доверяешь, да?

Я почувствовала, как в горле появился ком. Я доверяла им больше, чем, возможно, кому бы то ни было. Мы знали друг друга столько лет, что некоторые воспоминания были общими, как семейный альбом. Мы вместе бегали по пляжу детьми, вместе прогуливали школу, вместе переживали первые влюблённости, первые похороны, первые настоящие разочарования. Если бы кто-то и мог подхватить кафе на время, то именно они.

Но дело ведь было не в этом.

— Я доверяю... — тихо сказала я. — Просто не могу представить, что уеду. Сегодня ровно два года, как нет папы. После его смерти всё как-то изменилось: привычки, я сама.

Последние слова застряли где-то между сердцем и горлом. Это было трудно объяснить даже себе. После его смерти мир словно не рухнул сразу, а начал медленно, почти незаметно смещаться. Всё осталось на своих местах: дом, улицы, море, кафе, чашки, люди, часы работы. И одновременно всё стало другим. Будто кто-то чуть повернул привычную картину, и она перестала совпадать с внутренним ощущением дома. Даже воздух стал другим.

Дана сжала губы.

Я знала этот её взгляд. Она подбирала слова, чтобы не ранить, и при этом всё равно сказать правду.

— Это депрессия, Агата. Ты винишь себя, убегаешь от боли. Можно грустить, но нельзя тонуть. Жизнь идёт дальше.

Я смотрела на неё и в какой-то момент почти физически почувствовала собственную зависть к её лёгкости, умению падать и всё равно подниматься.

Она потеряла обоих родителей в восемнадцать. Я помнила тот год слишком хорошо: как она исчезла из всех компаний, как похудела, как смотрела в одну точку и будто не слышала половины сказанного. А потом медленно, с трудом, срывами, слезами, терапией, чужой помощью, она всё-таки выкарабкалась.

И я знала, что она сейчас дает мне совет, который не вычитала где-то в книжках, а из личного опыта, собственного ада.

Она заметила мой взгляд и смягчилась, слегка наклонила голову, потушила сигарету в пепельнице и сказала уже совсем другим тоном, почти ласковым:

— Ладно. Если не можешь уехать, то начни с малого. Разрушай границы комфорта. Тебе двадцать четыре: работа — дом — работа — дом... Ты даже не ходишь с нами на пляж, в «Мечту». А раньше ты выходила из дома, смеялась.

При слове «Мечта» я невольно фыркнула.

Маленькое кафе у воды находится в небольшой пещере, где открывается великолепный вид на уютное пространство, расположенное в пещере, которая выходит к живописному морскому побережью. Когда-то мы торчали там до рассвета, ели картошку фри руками, танцевали босиком и считали себя бессмертными. Теперь я чаще всего только закрывала окна, чтобы музыка не мешала заснуть перед ранней сменой.

Я рассмеялась вместе с ней. Её жалящие, но добрые уколы всегда приводили меня в чувство. В этом был весь секрет Даны: она умела говорить неприятные вещи так, что на них невозможно было всерьёз обидеться.

— Я подумаю, но сегодня...

— Опять «потом», — Дана взяла мою руку.

Её пальцы были тёплыми и сухими. Она чуть сжала мою ладонь, а потом её указательный палец легко коснулся моего виска.

— Отпусти. Выдохни. Позволь себе последний день поплакать и отпусти. Мысли — это не пуля. Они ранят, но не убивают.

На этих словах я больше не смогла удержаться. Слёзы сами выступили на глазах и покатились по щекам, тихо, почти облегчённо. И я всё равно улыбнулась. Потому что рядом с Даной даже это не казалось унижением. Скорее чем-то естественным.

— Хорошо, — прошептала я. — Дай мне этот день.

Она кивнула, будто заключила со мной официальный договор. В этот момент вернулась Луиза с двумя чашками на подносе. Аккуратно поставила их на стол, стараясь не смотреть на мои мокрые глаза. Пар от кофе поднялся тёплым облачком, сразу наполняя ноздри горчинкой. Запах был таким родным, что мне вдруг захотелось просто уткнуться в чашку и ничего больше не решать хотя бы пять минут.

Дана снова затянулась сигаретой, сделала глоток кофе и, как и следовало ожидать, вернулась к насущному вопросу.

— Ну что, и кто тот горячий парень? — подмигнула она.

Я рассмеялась сквозь остатки слёз.

— Ты успокоишься?

— Нет.

— Вообще никак?

— Абсолютно.

Я покачала головой, уже понимая, что проще рассказать хоть что-то, чем отбиваться.

Прикрыла глаза, чтобы снова вернуться в свой сон, и сразу же мурашки побежали по коже при одном только воспоминании о низком и тихом голосе.

Таком, будто он звал меня не первый раз.

— Агата, не начинай здесь, в общественном месте, — Дана ухмыльнулась, заметив моё выражение лица. — Лучше в ванной. Дома. С вибратором. Пожалуйста.

Мы обе расхохотались так громко, что из зала кто-то снова посмотрел в сторону дворика, но теперь мне уже было всё равно.

Смех сбил напряжение, и я наконец заговорила, тихо, почти шёпотом, вспоминая детали, которые вылетали из головы, как пёрышки: поймаешь одно, а другое уже упорхнуло.

— Голубые глаза, чёрные волнистые волосы... Не помню лица целиком, только частями, голос звучал отчётливо. Пухлые губы, длинные ресницы. У него широкая спина, крепкое телосложение. Рядом с ним я чувствовала себя защищённой.

Пока я говорила, внутри снова разливалось то странное тепло. Не просто смущение и не просто возбуждение. Было что-то ещё, будто я не придумывала образ, а вспоминала его.

Дана закатила глаза.

— Ты описываешь выдуманного героя из своих романов. Такие только на обложках.

— Слушай дальше, — я распрямилась и заговорила быстрее, боясь потерять картинку. — Он желал меня. Мы как будто знали друг друга тысячу лет. Мы растворялись друг в друге.

Дана шумно выдохнула и откинулась на спинку стула с завистливой улыбкой.

— Ах, тоже бы хотелось такое хотя бы во сне.

— А я хочу это в реальности, — прошептала я и сама удивилась тому, как честно это прозвучало. — Чтобы меня любили и берегли, а не критиковали за каждое слово.

Дана ничего не сказала, только посмотрела на меня долгим, понимающим взглядом.

— А татушки ты разглядела?

Я тут же оживилась, потому что да, это было самым странным. Самым чётким.

— Да. На шее маленькая бабочка с правой стороны; у уха роза; на ключице фраза по-гречески: «любовь сильнее смерти»; на груди лезвие бритвы, по нему стекает кровь; под грудью слово «любовь»; на рёбрах перо и надпись: «я найду тебя, где бы ты ни была» ... А левая рука вся в тату — сцена Страшного суда: ангелы, демоны. Больше я ничего не помню.

Пока я перечисляла, сама всё сильнее поражалась тому, насколько отчётливо сохранились именно эти детали. Будто сон хотел, чтобы я их запомнила. Будто они были важнее лица.

Дана отхлебнула кофе, улыбаясь уже во все зубы.

— Значит, бунтарь в татуировках, темноволосый, спортивный... А рост какой?

Я сморщилась.

— Это был сон, откуда мне знать?

— Ну хотя бы рядом с тобой, выше или нет?

Я задумалась. Невольно подняла палец к губам, пытаясь восстановить кадр.

Чужое тело рядом. Тяжесть ладони.

— Наверное, где-то около метр девяносто, — неуверенно сказала я.

Она хлопнула ладонью по столу так резко, что я подпрыгнула, а кофе в чашках дрогнул.

— Точно! Всё сходится, выдуманный персонаж. Твой организм кричит о том, чего ты втайне хочешь.

— Ты ку-ку, — я покрутила пальцем у виска и, смеясь, встала. — Пора работать.

Во дворике уже стало шумнее. Из зала тянуло гулом голосов и звоном посуды. Где-то Никос ругался на поставщика помидоров, Луиза что-то быстро объясняла новому официанту, кто-то смеялся у входа. Мир кафе снова собирал меня по кусочкам обратно в привычную роль хозяйки, официантки, дочери своего отца, женщины, у которой всё под контролем.

Дана наигранно взвыла, запрокинув голову.

— А вдруг всё разрешится без нас?

— И на кого мне оставлять кафе? — я фыркнула, уже отступая к двери.

Она тут же распрямилась, встряхнула волосы, как актриса перед выходом на сцену, и выкрикнула:

— Вперёд! Моя любимая работа!

Мы вернулись в кафе под шум посуды и приглушённый гул разговоров.

На секунду, прямо у входа, она крепко обняла меня за плечи. Я обняла её в ответ, и мы обе засмеялись, будто только что не обсуждали мои странные сны, депрессию, отца, Лукаса и всё то, от чего у меня последние месяцы трещало внутри.

И всё же что-то изменилось. Совсем немного.

Впервые за долгое время мне стало легче, как будто я немного сбросила тяжесть с плеч, и воздух снова стал чуть свободнее.

Не потому, что проблемы исчезли, и совсем не потому, что я вдруг поняла, что делать дальше.

А просто потому, что перестала тащить всё это внутри в одиночку.

Я встала за стойку, машинально поправила фартук, взяла заказ у туристов за первым столиком и почти автоматически улыбнулась. Но внутри, под привычной суетой, всё ещё теплилось странное ощущение.

И где-то в глубине сознания по-прежнему звучал голос из сна.

Тихий шёпот у самого уха: «Агата…»

Я на секунду замерла с чашкой в руке.

Потом моргнула, выдохнула и заставила себя вернуться в настоящий момент.

Только сердце почему-то снова стукнуло чуть сильнее.

***

В кафе повисло тёплое затишье, то особенное вечернее состояние, когда день уже выдохся, а ночь ещё не вступила в силу. Запах свежесваренного кофе висел в воздухе, смешиваясь со сладковатой нотой корицы, ванили и едва уловимым ароматом тёплого молока. С улицы доносились редкие разговоры прохожих, где-то вдалеке смеялась компания, но всё это звучало приглушённо, будто через мягкую ткань.

Лампы над стойкой отбрасывали мягкое янтарное свечение, растягивая тени по кафельному полу. На блестящей поверхности кофемашины дрожали золотые блики. За стеклом витрины отражался пустеющий зал, несколько сдвинутых стульев, салфетки в металлических держателях, полупустая банка с печеньем у кассы. Последние гости уже ушли, оставив после себя тёплый след из голосов и чашек.

Дана рухнула на стул так, словно ещё шаг и она просто стекла бы на пол. Вытянула ноги, откинула голову и глухо выдохнула.

— Ну всё, хватит, — я хлопнула её по плечу и собрала чашки со стола. — Идём домой, отоспишься. Завтра приходи к четырём, если хочешь.

— Почему бы нам не закрываться в девять, как все нормальные люди? — пробурчала она, глядя куда-то в потолок, как будто там был скрыт ответ на все жизненные вопросы.

Никос, уже сняв фартук и закинув его на плечо, убирал тарелки со столов. Двигался он неспешно, по-хозяйски.

Он усмехнулся.

— Место не то, — сказал он спокойно. — Люди едут сюда за видом на море. Кофе и закат — это бизнес. Если мы будем как все, потеряем клиентов. Помнишь мистера Теренели? Его кафе на углу загнулось за два месяца, работал по расписанию, как в старые добрые. Клиенты ушли.

Дана приподнялась, сняла фартук и бросила его на стойку.

— Потому что мир другой, — заметила она уже не так лениво, а почти философски. — Греция не та, что была. Бизнес должен быть гибким.

Никос подошёл ближе, хмыкнул и щёлкнул её по носу, как старший брат, который не может удержаться от дурацкой, но ласковой выходки.

— Хватит рассуждать, профессор экономики.

— Хватит меня трогать, — отмахнулась она, но в уголках её губ уже проскользнула улыбка.

Я смотрела на них и на секунду почти забыла обо всём остальном. В такие моменты мне казалось, что ничего страшного в мире не существует, пока рядом есть эти двое, шумные и упрямые.

Мы закрыли кафе в привычной молчаливой слаженности: обошли столики, проверили окна, потушили часть света, убрали оставшиеся салфетки, накрыли витрину тканью. Щёлкнул последний выключатель в зале, и помещение сразу стало камерным, будто свернулось внутрь себя до следующего утра.

За дверью шумела тихая улица. Воздух пах солью и далёким гулом машин. Небо над горизонтом уже потемнело, но ещё сохраняло в себе остатки дня, тонкую серо-розовую полоску у самого моря. Лампы на набережной начинали рассыпаться золотом, и их отражения дрожали на мокрых камнях.

— Ладно, леди, — сказал Никос, поворачивая ключ в замке. — Сегодня нам не по пути.

— Опять к своей Мэри? — Дана язвительно покосилась на него.

Никос даже не моргнул.

— Нет, сегодня Селена.

Он сказал это с таким спокойствием, и тут же расплылся в полуулыбке, той самой, которая означала: «Да, я специально».

Дана моментально покраснела, не сильно, но я заметила. И, конечно, не смогла удержаться, ущипнула её за щёку.

— Ай, Агата! — она отмахнулась от меня и ушла немного в сторону, будто расстояние могло спасти её от моего веселья.

Я пошла рядом, смеясь.

— Почему бы тебе просто не сказать ему правду о своих чувствах? — спросила я тише, уже без насмешки.

— У меня нет чувств к нему, — отрезала она слишком быстро. — И хватит.

Тон был такой, что я сразу поняла: дальше лучше не лезть.

Мы молча шли по стылым булыжникам. Ночь медленно оседала на город. Из открытых окон доносились голоса, звон тарелок, телевизор, чей-то смех. Мимо прошла пожилая пара. Где-то за поворотом лаяла собака. Обычная островная ночь, тёплая и живая.

Но внутри меня копилось что-то тяжёлое и вязкое.

Я вдруг поймала себя на мысли, что все эти разговоры о кафе, о страхе перемен, о том, кто решается уйти, а кто остаётся, будто вовсе не про работу. Будто всё это на самом деле о нас с Лукасом. О нашей жизни, застрявшей между привычкой и молчанием. О том, как долго можно делать вид, что всё в порядке, если уже давно нет.

Через двадцать минут я уже стояла в ванной.

Окно было приоткрыто, и тёплый влажный ветер доносил запах моря, мокрого асфальта и чуть-чуть жасмина, соседская решётка снова цвела так, будто ей не было дела ни до чьих драм. Пар поднимался от воды и утопал в мягком желтоватом свете ночника. Плитка на стенах блестела. Где-то капала вода.

Я разделась, забралась в ванну и медленно опустилась в горячую воду. Тело сразу отозвалось благодарной тяжестью. Напряжение, накопившееся за день, начало понемногу отпускать плечи, шею, спину. Я положила голову на кромку ванны и закрыла глаза.

Тишина.

Только слабый шум ночи за окном.

Телефон зазвенел так резко, что я вздрогнула. Экран, лежавший на табурете возле раковины, подсветил имя: Лукас.

Сердце коротко сжалось.

Я потянулась, мокрой рукой схватила телефон и поднесла к уху.

— Да? — голос срывался от усталости.

— Я сегодня не приеду домой, Агата. Не жди.

Голос Лукаса был ровен, почти лишён интонаций. На заднем плане слышался отдалённый шум: музыка, возможно, голоса, чьи-то шаги, смех. Неясно, но достаточно, чтобы внутри сразу поднялось неприятное ощущение.