Медовый месяц в Мёртвом лесу

Мы одновременно замираем и смотрим друг на друга. Вижу, как всё шире и шире распахиваются Мальвины глаза. В них – моё перепуганное и ошеломлённое отражение.

– Не может быть, – одними губами произносит Мальва.

– Это мы? – вопрос, тая на языке, оставляет горечь. – Это мы. Кто-то из нас. Всегда. Каждый год.

– Это мы, – эхом повторяет Мальва, – бесовки.

Кип, взревев, падает на землю. С той стороны, куда мы идём, доносится: «Охой, охой!»

Глава 15

– Кипрей! – Мальве хватает ума, чтобы кричать шёпотом.

Сорвавшись с места, она проносится пару метров, падает на колени перед Кипом и осматривает его. Я, озираясь, бегу следом. Стараюсь двигаться тихо, а сама вслушиваюсь в лес. «Охой!», – снова разносится по чаще, а с другой стороны откликается: «Охой-охой!». В первом крике мне слышится тревожный вопрос, во втором – раздражённый ответ. Нет ни капли сомнения: это не птицы, не звери. Мужья. И они близко.

Опустившись на корточки, я гляжу на Мальву и Кипа. Его нога застряла в трухлявом бревне, и он никак не может высвободиться. Кип ворочается на земле, дёргается и пыхтит, пока Мальва пальцами разгребает гнилую щепу.

– Охой!

– Охой-охой!

Голоса приближаются, и меня пробирает озноб. Надо спрятаться и замолкнуть, но как объяснить это Кипу? Впрочем, один раз он меня послушался.

– Кип, тс-с! – я прикладываю палец к губам. – Ни звука.

Мальва всё копается в трухе, и я чувствую, как утекает время. Пора искать убежище, а то будет поздно. Сейчас мы ещё можем немного пошуршать и пошептаться, но пройдёт минута-другая, и любой звук выдаст нас.

– Кипрей, миленький, не шевелись, я пытаюсь помочь…

У-у, к отродьям! Упёршись ногой в бревно, я обхватываю голень Кипа и дёргаю на себя. Не думала, что когда-либо смогу коснуться полумёртвого друга – а вот поди ж ты. Стопа Кипа выскакивает на свободу, но ботинок остаётся в бревне. Плевать. Главное, унести ноги, а уж обуты они или нет – дело десятое. Кипу-то точно всё равно.

Быстро оглядевшись, я замечаю упавшую вековую сосну. За растопыренным корнем, похожем на громадного паука, вполне можно укрыться. Если мужья не будут слишком внимательно озираться по сторонам, у нас есть шанс.

– Туда, – я тяну Мальву за рукав.

Не поднимаясь, мы припускаем к выворотню. Мальва первая, я последняя, а Кип между нами. Он ползёт на локтях и коленях – выходит ловчее, чем на ногах. Словно зверское берёт верх над человечьим. Я гляжу ему вслед, и в сердце закипает дикая смесь: страх, жалость, гадливость и нежность.

Забравшись в яму под корнем, мы с Мальвой усаживаем Кипа посредине и набрасываем сверху папоротник, ветки, листву и всё, что попадает под руку. В нос бьёт запах земли. Моё плечо прижимается к Кипу, и я чувствую его неживую холодную каменность. Смесь эмоций бурлит всё сильнее и того гляди перельётся через край. Пытаясь унять дрожь, я обхватываю себя руками.

– Молчи и не шевелись, – смотрю на Кипа. – Иначе будет вот так, – указываю локтем вниз. – Понял?

Не знаю, улавливает ли он смысл, но действительно ведёт себя тихо. Не двигается, и из его рта не вырывается ни звука. Ни рыка, ни мычания. Ни вдоха, ни выдоха. По сравнению с тишиной, идущей от Кипа, мы с Мальвой пыхтим, как загнанные лошади.

Она утверждает, что ему становится лучше, но так ли это? Можно ли выздороветь, когда у тебя не работают ни лёгкие, ни сердце, ни, видимо, мозг? Я запрещаю себе думать об этом и сосредотачиваюсь на собственном дыхании. Тише, медленнее. Ещё тише, ещё медленнее. Вот так.

– Охой!

– Охо-ой.

Голоса совсем близко. Теперь мне чудится в них уверенность загонщиков, знающих, что дичь уже в ловушке. По крайней мере, у второго именно такой тон.

Шуршат шаги: с одной стороны – крадутся, с другой – шаркают. Я невольно вжимаюсь в корни – за шиворот падают мелкие и холодные комочки земли. Дыхание опять набирает громкости, да и сердце бьёт, точно молот о наковальню. Нет, я не могу просто сидеть и глядеть на собственные коленки: неведение хуже всего. Потихоньку поворачиваю голову. Сквозь просветы между корнями мелькают шкуры. Слева – чёрно-коричневая, справа – серо-бурая.

Отродья.

«Нет, – напоминаю я себе, – ряженые мужья».

Серо-бурый мне знаком: именно он напал на меня у ворот. Кабаньи клыки, длинные космы из соломы. Высокий, широкоплечий. А шагает так, словно ноги разбрасывает. Кажется, я понимаю, кто скрывается под маской.

– Слыхал? – голос подтверждает догадку: Таран. – Ревел кто-то.

– Ну да, зверюга какая-то. Не напороться бы на медведя, – раздаётся в ответ, и я узнаю Жоха. – Ну и… это… – мнётся он, – нам же нельзя разговаривать.

– Крякать и квакать не собираюсь, хватит с меня этого «охоя». Девки всё равно в доме сидят. Я и маскарад бы не носил, но мне нравится, – Таран взмахивает клыками, словно жертву насаживает.

– Мы не ходили к ним вчера. Не пугали. Вдруг они осмелели и вылезли?

– Осмелели – это не про них, – презрительно фыркает Таран. – Дальше ворот девки не сунутся.

У меня закатываются глаза. Много ты знаешь о женщинах, Таран! Самую малость хочется, чтобы он обернулся, заметил нас и подавился собственной надменностью.

Жох топчется на месте, решаясь на что-то, и наконец спрашивает:

– А вдруг у кого-то из них… ну… началось?

– За свою боишься? – тянет Таран.

– Ничего я не боюсь. Просто обидно будет. Я её ещё недо… – он вворачивает грубое слово. – Надо пользовать, пока молодая, красивая и не понесла.

Да уж, не ожидала от Жоха.

– Ставлю на стражеву дочку, – вдруг заявляет Таран. – Ха, хотя теперь она ещё и стражева жена. В общем, если в ком и есть бесовство, то в ней.

Я задерживаю дыхание и обращаюсь в слух.

– Да ну? – сомневается Жох.

– Давно заметил: если одна девка с другими не якшается, сама по себе ходит, что-то с ней не то.

– Твоя прежняя такая же была, – замечает Жох, – ни с кем не общалась…

Одним быстрым движением Таран хватает Жоха за грудки, подтягивает к себе и приподнимает – так, что тому приходится стоять на носочках.

– Больше ни слова о ней. Никогда. Усёк?

Таран не хочет говорить о Висе? Оно и понятно. Спит и видит, небось, чтобы о ней все забыли.

Икнув от испуга, Жох трясёт головой вверх-вниз, и его подошвы снова касаются земли.

– Ну что, где ещё не искали? – теперь в голосе Тарана – миролюбие сытого хищника.

– Может, столица прав? – робко предполагает Жох. – Кип мог пойти к ихнему дому…

– Их, – поправляет Таран.

Вот уж не думала, что он такой грамотей.

– Столичный просто наслушался Кипова нытья и решил, что того совесть заела. «Так нельзя», «да что ж мы делаем», «надо им всё рассказа-ать», – Таран довольно-таки похоже изображает голос друга.

Каменная грудь, на которую я опираюсь, вздрагивает. Над ухом раздаётся тихое: «Ыу». Надо подать Кипу знак, чтобы помалкивал, но я боюсь шевелиться или шептать. Особенно после подозрений в мой адрес. Увидев друга в таком состоянии, Таран сразу решит, что это сделала я. А там и до свёрнутой шеи недалеко.

– Так его ж реально совесть заела, – говорит Жох.

– Кип мой друг, но он трус. Нет никакой разницы: заела, не заела. Он будет молчать.

«Ы-ыу». Я зажмуриваюсь, представляя, как Таран и Жох затихают, прислушиваются и идут к нашему укрытию. Мальва осторожно поглаживает Кипа по щеке, пытаясь успокоить его.

– Как ты себе это представляешь? – продолжает Таран. – Приходит он к женскому дому и давай орать: «Девки, выходите, разговор есть!», – раздаётся конское фырканье. – Не-е. Напился он и задрых в канаве. Главное, чтоб не помер.

– А если подружка его околдовала? – бормочет Жох. – Сам сказал, что она…

– Помню, что сказал. Бесовки так не умеют. Ладно, пошли. Ты на север, я на юг.

– Может, позвать его? Ну, по имени.

Мне совсем не нравится предложение Жоха – Кип явно волнуется, когда они его окликают. Не понимает, дурачок полумёртвый, чем всё может закончиться.

– Бати запретили, но ты-то верно подметил, – по голосу слышно: Жох подлизывается, – девки в доме. Зачем притворяться?

– Нет. Одно дело: мы тут с тобой постояли, тихо переговорили. А другое: на весь лес орать. Забыл, что ли? Мы с колдовством дело имеем. А Кип и на «охой» откликнется, когда проспится.

Думаю, Таран говорит так, лишь бы не соглашаться с Жохом. Слова про Вису, похоже, действительно взбесили его. Тем лучше. На «охой» Кип не «ыукает».

– А ночью-то к ихнем… к их дому пойдём?

– А то. Надо долг исполнять, – не вижу, но знаю: Таран ухмыляется.

«Уходите, уходите», – мысленно подгоняю я мужей.

Муравьи кусают поясницу, ноги затекли – хоть вой, а ещё болит затылок – слишком долго на него давят жёсткие узловатые корни. Кроме того, я просто-напросто устала бояться. Была б ещё польза от мужней болтовни, но они не рассказали ничего нового. Только подтвердили догадки: мужья наряжаются в отродий и стращают жён, отчего-то решив, что любая из нас может оказаться бесовкой.

Хотя нет, кое-что новенькое всё же всплыло. Теперь я знаю, что Жох – тот ещё козёл. Бедная Услада…

Услада! Вспоминаются её шрам и утренняя лихорадка. Мы с Мальвой надеялись раздобыть в мужском доме лекарство, а вон как повернулось. Что же с ней теперь будет? Чувствую, как лицо искажает болезненная гримаса.

Однако мысли об Усладе мигом вылетают из головы, когда я слышу приближающиеся шаги. К нам идёт Таран. Миг, другой – и он уже у сосны. С корня опять осыпается земля: падает на волосы, за шиворот, катится по спине. Мышцы горят от напряжённой неподвижности, на лбу выступает пот. Я кое-как нашариваю руку Кипа – твёрдую, ледяную – и стискиваю её. Мальва сжимает вторую.

Таран проходит мимо укрытия и останавливается у трухлявого бревна. Чтобы не сверлить глазами его спину, я смотрю в землю – и сердце с разбега врезается в рёбра.

Кипов ботинок торчит из расселины. Стоит Тарану опустить взгляд, и нам уже не помогут ветки да папоротники. Он будет вертеть башкой, приглядываться, искать – и найдёт.

«Не смотри вниз, не оборачивайся, уходи», – твержу я, хоть и понимаю, что в этих уговорах нет смысла.

По лицу катится пот. Во рту становится так сухо, что в пору разводить костёр. Каждая жила готова лопнуть от натуги. Секунда растягивается, и я из последних сил жду, когда всё решится. Решится наша с Мальвой и Кипом судьба.

– Охой!

Гаркнув во всю мощь, Таран продолжает путь. Серо-бурая шкура отдаляется, мелькает среди деревьев и, наконец, пропадает из виду. Шаги Жоха тоже тают вдали.

Неужели всё? Опасность миновала?

Я по-прежнему боюсь пошевелиться. Для начала выдыхаю и облизываю губы. Язык сух, как наждачка, да к тому же дрожит. Не думала, что такое бывает. Спасибо Тарану за новые ощущения в теле.

– Ыу, – дёрнувшись, Кип заваливается на Мальву.

– Умница, умница, – приговаривает она, отряхивая его от листьев, а следом бросает на меня благодарный взгляд. – И ты, Рури, тоже. Спасибо, что нашла укрытие и… за всё.

Утерев лицо рукавом, я пытаюсь встать, но кто-то хватает и тянет меня за волосы. Наружу рвётся сдавленный писк. Трепыхаюсь рыбёшкой, и кожа головы вспыхивает болью. Рывок, ещё рывок – и тут я всё понимаю. Никто не держит меня. Просто волосы запутались в корнях.

Прямо как у Чёрной матери из моей недавней фантазии.

Холод проносится по коже, а под ней – жар да сушь.

– Я помогу, – прислонив Кипа к выворотню, Мальва бережно распутывает мои волосы.

– Почему мужья думают, что мы – бесовки? – хриплю я. – Все мы.

– Им так сказали, – отвечает Мальва.

– Кто сказал?

– Отцы.

– А отцам – деды?

– Да.

– А как до этого додумались самые первые? Пра-пра-пра-какие-то?

Освободив мои волосы, Мальва расчёсывает их пальцами и задумчиво произносит:

– Хотела бы я знать.

А я, если честно, хотела бы как можно скорее свалить из этого поганого места – вот и всё. Нет, конечно, червячок любопытства гложет и меня, но я достаточно проработала в садах, чтобы понимать: черви умеют только портить. Надо давить и не думать.

Кое-как поднявшись с земли, я враскорячку направляюсь к бревну. Ноги не слушаются, муравьиные укусы зудят, но я чувствую прилив облегчения. Вытащив ботинок Кипа, я кидаю его Мальве. Пока она обувает мужа, я пью воду и прислушиваюсь. Роется в листве, выставив оранжевую грудку, зарянка. Яростно стучит дятел. Издалека доносится: «Охой-охой!». А в остальном – тихо.

Передав флягу Мальве, я заключаю:

– Можно идти.

Она делает пару глотков и пытается напоить Кипа, но струи стекают по подбородку. К фляге я больше не притронусь, пока не промою горлышко десять раз. Раньше мы с Кипом, конечно, без брезгливости ели и пили из одной посуды. Помню, как приносила на башню кусок пирога с крольчатиной, и мы ковыряли его пальцами, но то был другой Кип.

Словно сто лет прошло.

Мальва помогает ему подняться, и мы возвращаемся на тропу. Кип набирает скорость: его по-прежнему штормит, ноги заплетаются, но он обходится без плеча жены. Мы с Мальвой позволяем ему вести, но не спускаем глаз с широкой спины: вдруг опять угодит в корягу или споткнётся.

Около часа, а может и больше, мы идём молча. Воздух прогревается, и в стёганке становится жарковато. Снимаю, повязываю на пояс, и Мальва делает так же. Солнце, позолотив макушки деревьев, спускается ниже. У меня урчит в желудке, но делать привал как-то неправильно. Каждая минута на счету.

– Как думаешь, с Усладой всё будет в порядке? – внезапно спрашивает Мальва.

Она словно заглядывает в мою голову. С момента встречи с Жохом мысли об Усладе не дают мне покоя.

– Не знаю. Надеюсь, Ита ей поможет. – Я замолкаю, не желая говорить очевидного: мы обе видели, в каком состоянии была Услада.

– Мы тоже. – Ветки с удивительной мелодичностью похрустывают под Мальвиными ногами. – Могли бы помочь.

Повернувшись к ней, я натыкаюсь на вопрошающий взгляд. В нём и надежда, и печаль, и решимость, и бесовки знают, что ещё. Однако я не настолько дура, чтобы поддаваться чужим эмоциям. Лживая улыбка расплывается у меня на лице, и я елейно уточняю:

– Собираешься пойти в мужской дом, Мальва? Прямо в их логово? Сбрендила, да?

– Твой план хорош, и я ценю, что ты хочешь спасти Кипрея, но…

– Вот и цени дальше, без всяких «но», – ощетиниваюсь я.

– Они должны знать. Другие жёны. Если уйдём – бросим их, – увещевает Мальва. – И Услада может погибнуть без лекарства, а в мужском доме оно наверняка есть.

Я сжимаю переносицу и мотаю головой.

– Ты не о том думаешь. Нам надо позвать на помощь! Рассказать, что творится в Подленце.

– Теперь мне кажется, для них это не новость, – тихо произносит Мальва.

– Для кого? – хмурюсь я. – Столичных?

– Всех. Всех, кроме нас, – она поводит плечом. – Твой муж прибыл из Остановицы. Ты же не думаешь, что он ничего не знал о медовом месяце?

Чувствую, как борозда между бровями становится глубже. Мне тоже не давала покоя мысль о Болоте и его всеведении, но я всякий раз отмахивалась от неё. Может ли быть, что люди по всей Остане в курсе происходящего в Подленце? Возможно ли, что они знают – и спокойно принимают это? А о том, что не все жёны возвращаются из леса, народ тоже осведомлен? Меня прошибает пот, и холод лезет под рубаху.

– Думаешь, если мы обратимся к столичным стражам, они схватят нас и отправят назад?

Мальва лишь пожимает плечами, но я-то вижу: именно так она и считает.

Боюсь, в этом есть смысл.

Отродья поберите!

Тьфу, пора избавляться от этого ругательства…

Как же досадно, что Кип разучился говорить. Он мог бы рассказать много ценного: как началась «охота» и насколько всё запущено. У меня мелькает мысль, что надо поймать кого-нибудь из мужей – послабее, потупее, того же Жоха. Связать, допросить. Я бы, вот честно, с радостью двинула ему под дых за слова об Усладе.

«Усла-ада, Усла-ада», – тоненьким голосочком ноет совесть.

– Нет, – выдыхаю я, – нам всё равно лучше идти в столицу. Там больше людей, и среди них найдутся несогласные. Или те, кто не знает всей правды. К стражам соваться не будем, но есть газетчики. Нам нужна огласка. А останемся тут – сгинем в лесу. Да и о Кипе подумай. Да, в женском доме нет оружия. Но, уж поверь, если он войдёт в ворота, это кончится плохо. Большинство жён с криками разбегутся, но вот Зарянка, например, точно бросится в бой. – Похоже, я неспроста видела оранжевую грудку – это был знак. – Что сделаешь, когда она понесётся на Кипа с горящим поленом наперевес?

– Остановлю и всё объясню, – говорит Мальва. – Хотя нам не обязательно заходить всем вместе. Ты пойдёшь первая, всё расскажешь, а мы подождём в лесу.

Скрипя зубами, я пытаюсь отыскать новые возражения и разумные доводы, но они, похоже, кончились. Мальва куда упрямей и сообразительней, чем я думала раньше. Или сила бесовок наделила её этими качествами?

– Ладно, давай сделаем так, – глубокий вдох. – Просто доверимся судьбе. Вернее, Кипу. Мы прошли уже достаточно много, глупо поворачивать назад. Если тропа выведет в город, пойдём к Альте. А если нет, будет по-твоему.

Краем глаза я замечаю, как Мальва приподнимает уголки губ – и мне не нравится её мягкая, чуть ироничная улыбка. Чего это она? Я делаю ещё один глубокий вдох, и глаза широко распахиваются: в воздухе тонко-тонко тянет растопленной печкой. Поглядев на меня, Мальва прижимает палец к губам.

Смотрю вдаль, насколько позволяют заросли. Сквозь путаницу веток проступает серое, длинное, будто кто-то полотно растянул. Проходит мгновение, и я понимаю: забор. Догнав Кипа, Мальва обхватывает его за плечи, уводит с тропы и осторожно усаживает под дерево.

– Мужской дом? – шиплю я. – Кип, ты привёл нас к мужскому дому?

Он свешивает голову.

– Или это ты? – перевожу взгляд на Мальву. – Заколдовала его, чтобы он шёл сюда?

– Я не умею делать такое. А если б умела, не стала бы. Всё честно. Как ты и сказала: мы доверились судьбе – и она привела нас сюда. Правда, я это чуть раньше поняла. – Мальвиных губ снова касается мягко-ироничная улыбка. – Мы давно должны были выйти на развилку, да и местность незнакомая. Вот я и сложила один плюс один.

Тоже мне, арифметичка!

– Надо уйти подальше от тропы, – цежу я сквозь зубы.

Мальва кивает и, помогая Кипу встать, приговаривает:

– Потерпи немножко, пожалуйста. Знаю, ты хочешь в дом, но надо подождать.

Его действительно тянет к забору, но он всё-таки позволяет увести себя в низину и усадить в ложбине между вспученными корнями.

Почему я решила, что Кип может вывести нас из леса, и просто пошла за ним? Его мозги теперь как холодец, но с моими-то вроде всё в порядке. Надо было догадаться, что мышечная память поведёт его туда, где он чувствовал себя в безопасности. Где ел, спал и мылся последний раз перед смертью.

Сердито выдохнув, я опускаюсь на землю, кладу мешок в ноги и приваливаюсь к стволу.

– Ну, что дальше? – в голосе звучит вызов. – Дождёмся, когда мужья уйдут и залезем в дом? Поищем лекарство для Услады и ответы на все вопросы? Может, ещё улики соберём, чтобы было, что предъявить газетчикам?

– Да, – просто отзывается Мальва, усаживаясь рядом с Кипом. – Звучит хорошо.

– Звучит ужасно, – со злым бессилием возражаю я. – А если мужья не уйдут? Или вернуться? Или запрут ворота на ключ? А не ворота, так дом…

– Скоро узнаем.

Как же раздражает её спокойствие! Мальве-то, конечно, хоть бы хны. Не её Таран подозревает в бесовстве. Так всегда и бывает: запреты нарушает одна – а собак спустят на другую. К тому же, чего ей бояться? Она теперь колдунья. Вон опять в книгу уткнулась.

– Если меня убьют, – сглатываю комок, – не делай со мной то, что сделала с Кипом.

Мальва поднимает взгляд, и я добавляю:

– Обещай.

Помедлив, она вздыхает и отзывается:

– Обещаю.

– А теперь дай сюда книгу. Хочу проверить кое-что.

Мысль приходит внезапно. Вспоминается строчка, подчёркнутая Мальвиным ногтем, и я думаю: уж не оставила ли Луда на страницах свою метку? Или Виса – она тоже могла. Открыв книгу наугад, я скольжу взглядом по строчкам:

Коршун сиз да высоко летает.

Высоко летает, да везде бывает.

Везде бывает, да всё видает.

Всё видает, да глаза выедает…

Тьфу! Невольно зажмуриваюсь, боясь, что слова как-нибудь повлияют на меня. Не кружится ли голова? Не тошнит ли? Есть немного, но, скорее всего, это от голода. Вот закончу с книгой – и полезу в мешок.

Снова раскрыв глаза, я замечаю, что Мальва с интересом поглядывает в мою сторону. Перелистываю страницу, потом следующую, и ещё. В тексты больше не вчитываюсь – просто ищу зацепки.

И нахожу.

Одну из песен охватывает фигурная скобка, едва заметно выведенная карандашом. Кто оставил пометку: Луда, Виса или какая-то незнакомка? На всякий случай я запоминаю страницу – восемьдесят седьмая – и откладываю «Сказки и песни». Прочитаю, что там написано, попозже. Сейчас надо подкрепиться.

Запустив руку в мешок, я достаю кусок вяленого мяса и кулёк с сухарями. Предлагаю Мальве, но она говорит: «Попозже», и снова утыкается в книгу. Увлёкшись, я съедаю половину взятой еды, а может и чуточку больше. Ужиматься нет смысла. Раз уж мы окончательно сошли с ума и полезем в мужской дом, там и пополним припасы.

Смахнув крошки, я подставлю лицо солнцу, прикрываю веки и вытягиваю ноги. Коршун кружит в небе, взмывает высоко-высоко, глядит вниз на бескрайний зелёный ковёр – да только не коршун это, а я сама. Земля так далеко, что её едва можно разглядеть сквозь облака, но мне нестрашно. На душе легко, в голове ясно – как никогда. В желудке приятная тяжесть, крылья налиты силой, и потоки воздуха несут меня. Тело послушно и гибко. Я разрезаю дымку и, снизившись, вглядываюсь в просветы между деревьями. Нахожу одну тропу, вторую, третью. Замечаю извилистую нитку ручья. Вижу норы, лазы, звериные дорожки. Запоминаю. Вдруг пригодится?

– Ру-ри, – кто-то нежно выдыхает над ухом, и я открываю глаза.

Мальва с улыбкой глядит на меня, скручивая одеяло. Я сажусь и морщусь. Где прежняя лёгкость? Руки-ноги еле ворочаются, поясницу ломит, а в голове гудит, будто перебрала бражки. Я сонно озираюсь. Закат уже отгорел, и лес тонет в лиловых сумерках. Нехило я поспала!

– Тебя сморило, – говорит Мальва. – Мужья поужинали, я чуяла гречку. Скоро уйдут.

– Как Кип? – гляжу на друга: он по-прежнему сидит в ложбине, свесив голову на грудь.

– Мне кажется, ему грустно.

– Да что ты, – не хочу дерзить Мальве, но оно само вырывается.

– Ты нашла в книге что-то интересное? – она переводит тему.

Вспоминаются песня про коршуна и навеянный ею сон. Встряхнув головой, я потягиваюсь и отвечаю:

– Да, там выделена одна песня. На восемьдесят седьмой странице. – Врать не имеет смысла: Мальва и так найдёт скобку, если захочет. – Только не колдуй, когда взбредёт в голову. Не посоветовавшись. Ладно?

Она кивает и, заглянув в книгу, спрашивает:

– Прочитать тебе эту песню?

– Нет уж, – кривлюсь я.

Тишину разрезает скрип, тяжелый и надсадный, а следом другой – по-деревянному сухой. Мы с Мальвой замираем и обмениваемся взглядами: похоже, мужья отворили ворота. Кипрей елозит и тихо ыукает.

– Потерпи, потерпи, – шепчет Мальва, поглаживая его по голове. – Скоро пойдём.

Доносятся голоса, вспышка смеха, суровый окрик – и снова скрип ворот. Нам не видно мужей, но слух неплохо натренировался за пару безумных дней: я различаю топот, приглушённые говорки и металлическое бряцанье. Они что же, взяли с собой оружие? От волнения першит в горле – я прижимаю ладони к шее и рту, чтобы случайно не кашлянуть.

Мы ждём, пока шаги не стихают.

– Пошли, милый, – Мальва кладет руку Кипа себе на плечо, но она безжизненно валится.

Порычав, он кое-как хватается за дерево и поднимается сам. Гордости, написанной на Мальвином лице, нет предела. Однако она мгновенно сменяется тревогой и огорчением, когда Кип, широко шагнув, врезается лбом в ветку.

– Осторожнее, осторожнее, – Мальва уже порхает вокруг мужа, оберегая от новых столкновений.

Вернувшись на тропу, Кип сразу устремляется к забору, и мы крадёмся следом. Я внимательно прислушиваюсь и озираюсь по сторонам, а Мальва следит, чтобы Кип не слишком шумел. Торопливо перебирая непослушными ногами, он выводит нас прямо к воротам. Я не слышала звяканья ключей, поэтому надеюсь, что вход заперт только на засовы – как в женском доме.

Всё оказывается ещё лучше: створки схвачены одним-единственным бревном. Бояться мужьям некого, разве что лесного зверья, но оно не умеет открывать засовы. Мы с Мальвой подхватываем бревно с обеих сторон, поднимаем, и ворота со скрипом приглашают войти. Сердцебиение превращается в камнепад.

Кип рвётся в проход первым. Пропустив его, я захожу следом и оглядываюсь. Двор – почти как у нас, вытоптанный, с колодцем. Разве что попросторнее, да и беспорядка побольше: валяются бутыли из-под бражки, стоит котелок с неодетой гречкой, а рядом кренится горка грязной посуды. А ещё тут на верёвках висят мешки, набитые соломой – подозреваю, что для тренировок. Надеюсь, мужья не малюют на них лица жён.