Коханна

Брат принес из библиотеки техникума пособия по физике, химии, математике и Конституцию СССР. Чтобы успешно сдать обществознание ничего, кроме зазубревания Конституции и Постановлений Пленумов ЦК ВКПб не требовалось (Пленумы ЦК ВКПб – Пленумы Центральных комитетов Российской Коммунистической партии (большевиков) (1919—1925), Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) (1925—1952) и Коммунистической партии Советского Союза (1952—1991).

Анюте повезло, к 1933 году их состоялось не так много. Разве что запоминать мешало осознание, что эти даты, названия и цифры ничего не меняют в ее персональной жизни. Вот, к примеру, русский язык или математика, или даже химия и физика – от них польза видна и ощутима. А от знания, в каком конкретно году в состав Политбюро введен Г.К.Орджоникидзе или когда от обязанностей кандидата в члены Политбюро освобожден А.А.Андреев, попахивало бессмысленностью и мозг запоминал натужно и со скрипом.

Математика шла более или менее. Особенно легко давался счет. Дома, в Лобках имелись большие счеты. Аня слышала от родни, что до образования Советской власти хозяйство Коханков было по сельским меркам огромным, одним из самых больших в Лобках. Счеты при таких делах ой как нужны.

Когда организовывался колхоз Красные Лобки, то Коханки добровольно отдали весомую часть имущества в колхозную собственность. Потому что одним из инициаторов всего этого справедливого действия был их с Ваней брат – Егор Сипейко. Батя потом обреченно шутил в холодной избе: “Колхоз – дело добровольное. Не пойдете – расстреляем!”

В общем, имущества не стало, а счеты остались. И Анюта на них бойко считала. Могла за секунды умножать и делить трехзначные числа. Сами счеты ей потом стали не больно нужны. Она умела представлять их в уме и проводить сложнейшие вычисления. Такая вот ментальная арифметика Коханковского разлива.

С русским языком обстояло, как говорят на Кубани, ни шатко, ни валко. Диалект, на котором гутарят в Брянске и на котором привыкла думать и выражаться Анюта, дополненный балаканьем на Кубанской мове в Краснодаре, мягко говоря, отличался от литературного русского языка. Аня с детства любила читать и видела, в чем именно разница красивого русского языка и ее шокательно-якательного, не всегда помнила тонкости, но на “троечку” могла бы удовлетворить не очень взыскательную комиссию. В душе Анюта делала ставки на невзыскательность комиссии, все-таки брат над ними директор.

Но кем бы ни был брат, если ты впервые видишь химические формулы и таблицы, на красивом русском читаешь непонятные до конца физические законы, польза от такого родства стремится к нулю и даже имеет отрицательный баланс. Иван, видя всю глубину физико-химического незнания сестры, скрежетал зубами и ходил желваками, но толку то.

Анюта была готова сквозь землю провалиться при одном слове механика и застрелиться при втором – термодинамика. Чтобы не бесить брата, она уходила учиться в коридор или на улицу, по утрам или когда спадала вечером жара.

– Энергия каждой замкнутой системы при протекании в ней любых явлений непременно сохраняется. Тем не менее она способна трансформироваться в другую форму и эффективно менять свое количественное содержание в различных частях названной системы – бубнила она, как пономарь, сидя на стульчике в коридоре.

– Здравствуйте, Анна Демьяновна, что из Коханков, – отвлек ее голос соседа Чапайкина.

– И вам не хворать, Николай Павлович.

– Постигаете естествознание?

– Ебстебствознание? Только энтого мне не доставало. Физику учу. Закон сохранения энергии.

– И как?

– Шо как?

– Как вы понимаете закон?

– Очинно смутно.

– Зачем же дело стало?

Анюта насупилась и молчала, подозревая, что ответ, который ждет Чапайкин – ее непроходимая глупость. Вслух она такое произносить не собирается.

– Хочешь помогу тебе сдать? Когда экзамен?

– Через месяц. Вы что в платье нарядитесь и за меня на экзамен сходите? Пустая затея. Иван там директор, он вас в миг рассекретит, – зло и мрачно подытожила Аня.

Чапайкин давно так не смеялся. У него даже слезы выступили. Анюта представила Николая Павловича в своей одежде да с косами и тоже заметно повеселела.

На этаж вбежал запыхавшийся грузный человек. Июльский зной как нельзя хуже сказывался на всем его облике. Бордовое лицо покрыла испарина, как будто он поднялся не на второй этаж, а только что выиграл марафон. Подмышками на сером сукне рубашки расползались потные кляксы. Даже удивительно, как может так потеть довольно тощий человек, которым являлся товарищ Федоткин.

– Николай Павлович, вот вы где, голубчик. Я вас ищу по всему городу.

– Поздравляю вас, товарищ Федоткин, миссия выполнена. Я весь пред вами.

– Ой, не до шуток мне. Вас в горком вызывают (Краснодарский городской комитет Коммунистической партии Советского союза. Партийный аппарат гласно и негласно выполнял гораздо больше функций, чем предписано политической партии. По сути, именно партия руководила страной в лице Генерального секретаря ЦК ВКП (Центрального комитета Всероссийской коммунистической партии).

– Я понял. Иду.

– Николай на секунду замешкался, метнулся в свою комнату и вышел через минуту с небольшим, свернутым треугольничком листочком.

– Анюта, сделай милость, отнеси записку моей знакомой на Пролетарскую (После ВОв 1941-1945 гг. ул. Пролетарскую в Краснодаре переименуют в улицу Мира. До 1920 года она была Екатерининской). Ее зовут Фатима Нартовна. Пролетарская, 42, квартира 6. Запомнишь или записать?

– Запомню. Это ж не второй закон Ньютона. Что тут запоминать. Пролетарская 46, квартира 2, – сваляла дурака Анюта.

– 42, квартира 6, – не понял юмора Чапайкин, – на словах передай, велел, мол, кланяться. Просил извинить. Срочные дела врасплох застали, но постарается быть попозже.

“В записке тогда что, если столько на словах передавать?” – подумала едко Анюта, хотя обрадовалась поработать ходячей смской, пусть и по тарифу "свои люди – сочтемся". Все лучше, чем законы “ебстебсбвознания” зубрить.

От Пашковской до Пролетарской ходу минут тридцать, если тихим шагом. Можно прыгнуть в трамвай, домчаться и вовсе за считанные минуты. Целый день красные красивые “травмоваи” без устали бегали взад-вперед по мощеной брусчаткой Красной. Они дилинькали зазевавшимся пешеходам и извозчикам, наполняя город суетой и жизнью. Между трамваями и Анютой случилась любовь с первого взгляда. Нравились ей разномастные “сыновья поезда”.

Каждый маршрут носил свой цвет. Очень разумно, чтоб издали было видать, твой номер идет или придется еще немного подождать. С условием, конечно, что ты не дальтоник. По Красной логично сновали красные за номером один. Если пройти к улице Горького, то увидишь нарядные фиолетовые вагончики номера шесть. Маршрут номер два, что доставлял пассажиров на вокзал, одевался в успокаивающие душу светло-зеленые тона. Дескать, вы, может, покидаете наш красивый зеленый город, но вы не волнуйтесь.

Однажды Анюта села не в свою сторону и доехала до окраины города на Крестьянскую, где был когда-то Хлебный рынок ( ул. Крестьянская в Краснодаре после 1967 г. стала именоваться ул.им. Хакурате). Дальше трамвай не шел. Пройдя сотню метров от остановки, Аня поняла, что сделала ошибку. Вокруг начинались какие-то трущобы и виднелось кладбище. Со всех ног кинулась она обратно в спасительный трамвай. Вагоновожатый не взял с нее за проезд и довез по назначению. От этого любовь к трамваям упрочилась, ведь железный друг и его кожаный водитель-помощник стали ее личными героями и защитниками.

Идиллию между девочкой и трамваями омрачал лишь один маленький, но существенный фактор. Любовь металлического приятеля была не бескорыстной. За каждую жаркую встречу с постукиванием тяжелых колес по рельсам под ногами у Ани трамвай жаждал денег. Вагоновожатый либо безжалостно требовал оплатить поездку, либо клянчил пятаки, как бомж-попрошайка. А с пятаками у Анюты было напряженно.

В тот июльский день с пятаками была та же песня, что и всегда. Поэтому Анюта любовалась на проезжающие мимо трамваи по ходу своего движения по таксе “бесплатно”. Глаз радовали бывшие купеческие дома. Они щеголяли убранством лепных оконных наличников, пилястрами и полуколоннами на фасадах, затейливыми подъездами. На фоне всего этого эклектичного великолепия ушедших времен советские граждане в серых суконных рубахах и ситцевых одинаковых платьях смотрелись куцой массовкой в фильме о другой яркой эпохе. Словно люди разных национальностей забрели случайно не в свой павильон и терпеливо и понуро бредут в сторону выхода.

Аня легко нашла сорок второй дом по Пролетарской. Красивое здание в стиле модерн, резюмировал бы кто-то чуть лучше знакомый с архитектурой, чем Анюта. Аня отметила про себя, что с такими большими окнами хорошо бы теплицу завести с помидорами. Квартира шесть оказалась на втором этаже. Дверь открыла прислуга – молодая курносая девка в длинной бесфоменной юбке.

– Чаво надоть? – не слишком приветливо спросила она “смску” Аню.

– Я к Фатиме Нартовне, с письмОю.

На эти слова из боковой комнаты, покачивая изящным станом, вышла восточной красоты молодая женщина, черноглазая и волоокая.

– Глаша, ну что вы босиком шастаете, ей богу, как в деревне! Ну сколько раз можно говорить?! – полушепотом сделала она замечание прислуге.

Анюта при этих словах, хоть и не ей адресованных, готова была отрубить свои замызганные босые ноги. Глаша придирчиво зыркнула на них и умелась на кухню, ворча, как напакостивший кот, недовольный абсурдной политикой хозяев.

– От кого записка, девочка?

Анюта завороженно смотрела на хозяйку, не в силах вымолвить ни слова. Тонкий, чуть с горбинкой носик, высокие скулы, глаза подведены по последней моде, черные брови картинно обрамляют лицо. Над губой примостилась агатовая родинка, завершая идеальный портрет последним ярким штришком.

Шелковое со стеклярусом и пайетками платье сверкало в электрическом свете, придавая сказочность происходящему. Оно повторяло нежные и чувственные изгибы тела как вторая соблазнительная кожа. Обладательница невиданного наряда благоухала, как райский цветок. По крайней мере, Аня не могла отыскать в своей памяти ни одного земного запаха, похожего на тот, что струился при каждом движении Фатимы.

– Фатичка, душа моя, куда же ты пропала? Все ждут, – в коридор выглянул приземистый человек с бокалом игристой жидкости, похожей на Дюшес. Уши, нос, как разговаривает – такого в Лобках непременно окрестили бы “жиденок”.

– Минутку, Гога, я сейчас.

Как только Гога самоликвидировался в шумную гостиную, Фатима перевела взгляд на Аню.

– Так от кого, письмо, детка? – наслаждаясь восхищенным взглядом неожиданной наивной почтальонши, переспросила игривая адыгеечка.

– Чапайкин Николай Павлович велел кланяться и, вот вам крест, обуяли его заботы нежданные. Мабуть, попозже прибудет. Очинно извинялись, – стараясь упомнить каждое слово тарахтела Аня – ответ какой будет?

– Пойдем ко мне в будуар.

Анюта вновь хотела отпилить и оставить ноги в прихожей, чтобы не ступать ими, грязнючими, по сверкающему паркету и нежно-мягким ласковым коврам. Ей казалось, она каким-то чудом попала в сказочную реальность, где ей совсем не место. Словно она Золушка, только добрая фея забыла поправить ее костюм или сдуру что-то не то наколдовала. Анюта остановилась в дверях спальни не в силах наступить на белоснежный мех какого-то животного, что мертво и покорно лежал на полу комнаты.

– Подожди – Фатима, картинно усевшись за резной туалетный столик, размашисто и быстро писала на куске розоватой бумаги. Перо скользило в ее руках, как волшебная палочка.

Женщина на минутку задумалась, что-то прикинула в своей изящной головке и дописала еще пару строк. Промокнула письмо тонкой работы пресс папье, свернула пополам, положила в конверт. В каждом движении – грация и нега. Финальный взмах – сбрызнула письмо духами с иностранными незнакомыми черными буквами и номером пять на белом фоне этикетки.

Анюта вытерла руки о подол своего видавшего виды платьишка, прежде чем принять конверт. Всю дорогу домой она то и дело останавливалась и вдыхала аромат послания. “Ежели энтот номер пять пахнит, як фиалка, то шо за дух у нумеров от едного до четвертого?” – крутилась в голове загадка века.

Глава 14 Лукьяныч

Весь вечер Анюта чутким сусликом караулила возвращение Чапайкина. Ну вот где можно шляться, да в каких-таких горкомах сиживать, когда тебя дома ждет послание от феи вроде Фатимы. К тому же у такого милого почтальона, как Анюта. Сосед изволил где-то прохлаждаться, все больше и больше занимая мысли Ани.

“Почтальон” сняла со стены над рукомойником зеркальце и внимательно разглядывала лицо, припоминая тонкие черты прекрасной Фатимы Нартовны. Николаю Павловичу по нраву восточная красота. По-видимому, так. Иначе больно нужно ему писать любовные записки Фатимам всяким. Ну и пусть, и пожалуйста. Наслаждайтесь, Николай Павлович чернеными бровями и глазами-угольками. На здоровье, как говорится. Кому-то хорош калач, а кому-то свиной хрящик.

Из зеркала на Анюту смотрела анти-восточная красота. Молочно-белая гладкая кожа с легким румянцем. Пронзительно голубые глаза с не по годам проницательным взглядом. Когда Анюта говорила Амалии Карловне, что могла бы быть полячкой, она не преувеличивала. С таким же успехом она могла сойти за литовку или очень красивую немку.

Если бы Гитлер, который в как раз в 1933 году пришел к власти со своими странными идеями, увидел ее лицо, то наверняка бы сказал, что это образчик арийской красоты. Миниатюрные скулы, аккуратненький носик и цепкий горделивый взгляд. И если вам, Николай Павлович, такая красота не по нраву, то идите вы знаете куда? Очень далеко. Подальше от красивых русских женщин и нюхайте там свои письма с запахом номер пять от ветреных черкешенок, у которых дома мужики между прочим воду с газиками хлещут, пока вы в горкомах штаны протираете.

Заслышав как в соседской двери поворачивается ключ, Анюта подскочила с табуреточки, повесила на гвоздик зеркальце и пошла вручать письмо, которое источало неприятный аромат за номером пять.

– Держите! Написали вам ответ на поросячьего цвета бумаге. Наслаждайтесь.

Чапайкин даже немного подпрыгнул. Так неожиданно громко и пафосно прозвучала тирада. Он стоял в полоборота к Ане, а та тыкала ему письмо, словно что-то непотребное. Дескать, забирайте, а то сил нет моих у себя такое содержать.

– Спасибо. Как твоя физика?

– А что с моей физикой?

– Выучила закон?

– Не выучила. Письма ваши носила.

– Заходи, давай вместе разберем. С тебя чайник горячий – с меня чай и урок.

– Да куда уж. Вас там Нартовна заждалась поди.

– Это она тебе сказала?

– Не сказала. Наверное, Гогу своего постеснялась.

– Какого Гогу?

– А я почем знаю, был там фармазон один плешивый.

– Фармазон?! Ты где таких слов набралась? – засмеялся Чапайкин – пошли физику учить, фармазонша?

Анюта недолго колебалась. Ей почему-то нравилась загадочная комната Чапайкина, наполненная запахом книг и табака.

– Ну раз вы к Нартовне не идете, то давайте поучим. Сейчас чайник с водой принесу. Есть у вас керосинка?

Они до поздней ночи изучали основы физики. Чапайкин растворил кусочек сахара в чае, обозначив, что это диффузия. Николай Павлович объяснял сложные термины легко, с простыми примерами. Физика перестала казаться Анюте набором непонятных слов.

К Фатиме Нартовне Чапайкин в тот вечер не попал. Засыпая в своей зашкафной келье Анюта смаковала этот факт с особенным теплым чувством. Иш ты! Вместо Нартовны Ньютона с Аней разучивал. Знай наших, Фатима-Шматима, танцуй дальше с плешивым. Даром ты номером пять своим письма поливаешь – улыбалась сама себе Анюта в полудреме.

Утро защекотало лицо Анюты приятным нежным солнцем. Внутри разливалось незнакомое, горячее, даже обжигающее чувство. Отчего ей так хорошо на душе? Отчего комната, воздух, Анна Андреевна, хлеб на столе и вообще все вокруг радует и умиляет и хочется зацеловать племяшку Валюшку? Что такое радостное происходит? Происходит внутри нее, но окрашивает всю Вселенную, подверженную законам Ньютона.

Невестка отправила Анюту на рынок. По дороге попался на глаза обувной магазин. Много раз до этого проходила Анюта мимо, но только сегодня магазин стал для нее заметен. По какой-то причине расхотелось ей бегать босиком по пыльным краснодарским улочкам “как в деревне, ей богу”.

Ассортимент магазина ввел Анюту в ступор. Даже на ее непредвзятый вкус представленное на витрине и полках никак не тянуло на какое-нибудь приличное слово. А вот слово “ширпотреб” оказалось как раз кстати. Грубые неказистые чувяки странных размеров, только очень маленькие и очень большие заполняли куцые полки лавочки. Цвет, форма, материал – чистый “ширпотреб”. Совсем не такими представляла Анюта туфельки на своих ногах. Ей непременно хотелось красненькие и с тонкими полосочками кожи. Ничего похожего в магазине не имелось. Но это сильно не испортило настроение Анюты.

На базаре Анюта торговалась как львица, требуя, клянча, вымаливая сбить цену на нехитрый заказ Анны Андреевны. Аня никогда бы не решилась на такие отчаянные меры, постеснялась бы, но на входе в рынок старенькая армянка торговала шелковыми лентами для волос. Аня увидела в ее руках алую тесемочку и почувствовала, что без нее отсюда не уйдет. Проснувшаяся девушка внутри девочки Ани требовала жертв. Она подсовывала сознанию картинку, на которой Анюта царствовала в новых красных босоножках и с облюбованной цвета коммунизма и страсти лентой в прическе.

Новой обуви, к сожалению, ничто не предвещало, но надо же с чего-то начинать. Удача оказалась благосклонна к моднице-дебютантке. Кто-то обронил монетку, и сумма для ленточки была в кармане. Через пару счастливых мгновений монетки уступили за пазухой место яркой покупке.

На обратном пути Анюта осуществила вылазку в заброшенный купеческий сад. Девочка несколько дней поджидала сладостную спелость ягод роскошной желтой с красными бочками кубанской черешни. Тонкое чахлое деревце росло в самой гуще сада. Хлестский кустарник почти полностью заслонял его от посторонних глаз. Аня нашла его в первые дни по приезду и считала своим тайным садом, не надеясь собрать когда-нибудь урожай. Наверняка о деревце прознали вездесущие мальчишки-беспризорники. Навряд ли ей за ними успеть, думала она, видя небогатую завязь плодов.

Тем отраднее стало обнаружить ягоды в целости. И хоть уродилось их совсем немного, две сочные жменьки приятно покоились в тряпице между покупками с рынка. А не угостить ли черешней Николая Павловича? Такой правильный вопрос ускорил шаги Анюты. Довольная собой и всем вокруг Анюта летела домой, как на крыльях. День, замечательно начавшийся, обещал стать еще интереснее.

Только обещать, не значит, жениться. Прохладная тень подъезда, приятно сменившая уличную жару, принесла недобрые вести. Привычно ослепленная темнотой на лестнице после яркого солнца Аня замерла на первых ступеньках, как будто ее ударили. Она вся сжалась и беспокойно глядела наверх, на второй этаж, словно ожидая увидеть там мерзкое чудовище. Подъезд вонял запахом за номером пять.

Холодное неприятное чувство расползлось у Ани в груди. А впрочем ей то что за дело? Ну ходят к соседям благоухающие гостьи и что? Да на здоровье! Она вскинула горделиво голову и, стараясь не вдыхать аромат, заполонивший лестницу, заторопилась домой. За дверью напротив послышался приглушенный голос Чапайкина и хрустальный смех черкешенки. Ответ на вопрос “а не угостить ли черешней Николая Павловича” напросился сам собой. Не угостить! Самим мало.

Аня постучала в свою дверь, словно НКВД (НКВД – Народный комиссариат внутренних дел Союза Советских Социалистических Республик (НКВД СССР, Наркомвнудел), то есть, Министерство внутренних дел СССР. Не вдаваясь в сложные подведомственные подробности, НКВД – полиция (тогда милиция) с некоторыми функциями государственной безопасности. В 30е годы ХХ в. НКВД ассоциировалось с репрессиями). Ей не хотелось вдыхать зловоние номер пять, а запас воздуха оказался практически на исходе. Анюта шустро заскочила внутрь, припала спиной к двери, дыша как маленький краснощекий паровозик. Анна Андреевна испугалась, что за заловкой кто-то гонится.

– Что случилось?

– А что случилось? Ничего такого не случилось. Все в порядке, Анандревна, я все купила и еще черешни добыла.

– Украла?!

Аня уничтожающе посмотрела на Эркюля Пуаро в домашней юбке.

– Вовсе нет. Она росла в заброшенном саду за домом. Ничейная.

В доказательство бесхозности Аня высыпала желтенькие с красными бочками ягоды на стол. Они сиротливо рассыпались по большому столу. Анна Андреевна смотрела на черешню с опаской. Слишком невероятно было в те голодные года наличие ничейного дерева. Женщина молча и пристально рассматривала две жменьки плодов. Анюте самой начало казаться, что ягоды какие-то не такие.

Вдруг в дверь настойчиво постучали. Аня и Анна Эркюльпуаровна уставились друг на друга и никто не шел открывать.

– Анна Андреевна, у вас кофе не найдется, хоть грамулечки? – попрошайничал ради черкешенки Чапайкин.

Кофе, разумеется, никакого не было. Анна Андреевна потянулась за баночкой с цикорием и уже хотела предложить альтернативу соседу.

– Нема у нас нияких грамулечек, – опередила Анюта хозяйку комнаты.

Анна Андреевна так и застыла с открытыми цикорием и ртом. Но в ту же секунду оценила рачительность золовки, многозначительно кивнула и закрутила крышечку.

– Я обед буду сбирать, а ты с Валюшкой на воздушке побудешь?

Анюта собрала малышку, захватила пособие по физике и засеменила во двор, прижимая племяшку, чтоб та не наглоталась духа нечистого номер пять.

На лавочке у подъезда обосновались Горпина с Лукьянычем. Парочка, как водится, о чем-то горячо спорила. Заслышав шаги на лестнице, они остановились, приняли отсутствующий вид. Как только показалась Аня, а не кто-то чужой, продолжили диалог в полголоса.

– Ты кажи мне, казачура, де вы свою обмундированию нашукали?

– Та далась тебе форма казацкая?

– Та далася, потому как нэмае воной.

– Шо? А черкеска, бешмет, папаха – це не форма?

– Це вы укравши у горцев, це их одяг.

– А запорожцы в шароварах да кобзах?

– Це воны у тюрок бусурманских поцупивши.

– А женская одежа? Ты сравни русский сарафан да поневу с гарной казачьей жинкой.

– Це украинский одяг

– Тьфу ты! Иде ты нахваталася, шо казаки – це не люди, а сброд какой?

– А умные люди кажуть. И дело кажуть, – последнюю фразу Горпина произнесла медленно и глядя с вызовом.

– Да и то верно, – спохватился Лукьяныч, – казаки они хто – они так, беглые со всего свиту крестьяне. От буржуев они бежали, притесняемые.

Лукьянычу было, что возразить Горпине. Болью отдавал в душе разговор. Он прекрасно помнил форму отца, казачьего подъесаула и свою. Все детство и юность жил с мыслью, что он не какой-то мужик, а казак, человек служивый, на службе у батюшки царя.

В первую мировую его серьезно ранило шрапнелью. После выписки он еле ноги волочил и казался совсем стариком. Осел поэтому в городе, не вернулся в родную станицу. Ничего не понимал в Революции Лукьяныч, кроме того, что царя больше нет, и все, кто был за него, власти не угодны. Чутье подсказало ему называться крестьянином, а не казаком и что служил в пехоте.

Горпина вызнала его корни, когда он пьяненький напевал “Роспрягайте хлопцы коней” прежде чем “лечь почевать”. Хохлушка с тех пор подтрунивала над Лукьянычем. Всякий раз добиваясь от него, что казаки это сброд и сам он не казак.

Аня с Валюшкой на руках и открытым на коленях учебником слушала Горпину и Лукьяныча, не вмешиваясь. Гул шагов на лестнице поставил точку. Дворник распрямился, крякнул, как старый дед, и пошел в сторожку. Из подъезда вышли Фатима с Николаем.

– Анюта, добрый день. Как успехи? – показывал глазами на пособие по физике Чапайкин – Горпина Даниловна, здравствуйте.

– И вам не хворать, Мыколай Палыч

– Ой, это же наша маленькая связная, – умилилась Фатима.

На ней красовалось белое крепдешиновое платье с бантом на неглубоком декольте. Наряд был прост и одновременно роскошен. Маленькая красная сумочка в тон помаде напомнила Анюте про ленточку за пазухой. Почему-то теперь атласная тесемочка совсем не радовала обладательницу.

– Вы уже мамочка? – лезла с расспросами Нартовна.

– Не уже, а еще мамочка, – горделиво констатировала Анюта, не желая делиться подробностями с обворожительной Фатимой.

– Как это мило, – не унималась женщина, спасибо вам за службу. Наверное сложно было найти время и принести весточку от Николая Павловича. Спасибо вам. Как вас зовут, моя хорошая?

– Анна Демьяновна

– Премного вам благодарна, Анна Демьяновна.

Ответила ей Валюша – громким плачем. Уж что-что, а тут она была точно в отца. Орала так, что слышно было за несколько кварталов. Аня кивнула Фатиме и деловито занялась ребенком.