Коханна

№ 4 Кожзаводы – написано на табличке “травмовая” “Кто кого заводит на энтих кожзаводах? Наверное, живность какую выращивают для кож. Стало быть, коровы там да телята. Потом попался “травмовай” с табличкой “Скотобойня – Роща”. И Аня представила, как кто-то режет поросят на скотобойне и, как устанет, так едет по маршруту № 2 отдыхать от свиных смертей в Рощу. “Травмовай” с Краснодаром нравился Ане все больше и больше.

Не обманул Вокзал – красивый город. Когда шли с Иваном по улице Красной – центральной в Краснодаре – Анюта вертела головой, как петушок-флюгер на переменном ветру. Бывшие купеческие дома словно соревновались друг с другом фасадами, балкончиками, лепниной, вывесками. Самые затейливые в гардеробе зданий – ажурные кованные козырьки крылечек. Аня представила, как каждый день видит эти приветливые крылечки, и на душе стало щекотно-приятно.

На углу улицы Пашковской свернули в большой опрятный двор. У ворот салютовал дворник, словно он не швейцар, а солдат при исполнении и брат Иван – генерал или как минимум полковник.

– Вот, Лукьяныч, принимай новую жилицу – Анна Демьяновна Сипейко, сестра моя рОдная, – улыбнулся брат.

– Премно…премно… премного благо… благо.. – силился произнести длинную неподходящую случаю фразу Лукьяныч. Но, видно, не судьба, и он сначала икнул последствиями ужина с беленькой, а потом кивнул.

Иван Демьянович перестал улыбаться, но ничего не сказал. Торопился увидеть жену и дочь, наверное, потому что обычно не пропускал случая ткнуть ближнего лицом в его безобразие, пристыдить и направить на путь истинный. Иначе как приблизить светлое будущее, если кругом непотребство.

На втором этаже дома они попали в длинный коридор. На стенах висели тазы, велосипеды, какая-то утварь, рядом с каждой дверью громоздился ларь или сундук. На встречу прибывшим походкой гусыни семенила босая женщина в домашней юбке с ворохом мокрой одежды и ожерельем из прищепок.

– Добрий вэчир, Иван Демьянович, – поздоровалась гусыня, – цэ шо за крайшая дывчина с вами прибыла?

– Анюта – сестра моя.

– Гарнэсэнькая она у вас. Погостить аль на постой?

– Насовсем, Горпина Даниловна.

– Ну приятно познакомиться, – сказала гусыня с не очень-то приятным лицом. Возможно, она просто не умела делать свое хмурое лицо приветливым.

– И мне очинно приятно, – сказала Анюта вслед исчезающей на лестнице фигуре.

– Горпина Даниловна – прислужница товарища Кусли. Он живет прямо по коридору в трех комнатах, – пояснил брат социальный статус гусыни.

Из двери слева выглянул мужчина лет тридцати. На Аню и Ивана смотрели чуть раскосые глаза, брови были сдвинуты к переносице, а скулы сильно выделялись на мужественном лице. “На татарина похож и такой же грозный”, – отметила Аня, хотя никогда не видела ни просто татар, ни грозных татар, а если и видела, то не знала, что они татары.

– А это вы, Иван Демьянович? Приветствую, – мужчина протягивал брату руку.

– Добрый вечер, Николай Павлович. Знакомьтесь, сестра моя – Анна.

– Мое почтение, Николай Чапайкин, – и “татарин” протянул раскрытую ладонь Анюте.

Аня растерялась. Женщинам ведь руки не подают. Так здороваются только с мужчинам и детьми. А она совсем не ребенок. Почему-то ей не хотелось выглядеть маленькой девочкой в глазах “татарина”. Она смерила его достойным кисти Рембрандта взглядом и слегка пожала протянутую конечность.

Николай обратил внимание на этот жест и глянул украдкой на Аню. В ней есть необычная стать для девушки из села, откуда она, судя по одежде и босым ногам, только что приехала. Что-то неуловимое – женственное и девичье одновременно. Белое, как молоко, лицо с пронзительными взрослыми и холодными голубыми глазами как-то не вязались с простым крестьянским платьем.

Иван резко отворил дверь в комнату направо и остановился в проходе, отчего Аня, оглянувшаяся на Чапайкина, слегка врезалась в брата.

– Проходи, сестра, проходи, Анюта. Будь как дома. – пропустил Анюту вперед – Да что там “как дома”, отныне это и есть твой дом.

Его жена, стоявшая лицом к двери при последней фразе чуть вздрогнула плечами и еле заметно поджала губы. Аня подметила каждую черточку ее мимики и позы и, не дрогнув ни единым мускулом, определила, что пришлась не ко двору.

– Здравствуйте, – поздоровалась она с женой брата Анной Андреевной.

Последний раз они виделись около трех лет назад. С тех пор обе Анны заметно изменились: пополнели и похорошели. Младшая из девочки превратилась в девушку, а старшая из невесты – в молодую обаятельную женщину с теплым и глубоким взглядом карих волооких глаз. Фигура ее после родов раздобрела и приобрела соблазнительную мягкость.

– Надо бы Анюте устроить уголочек, – скомандовал Иван. Чувствовалось, что в семье слушают оба мнения: сначала его, а если есть возражения, то еще раз его, – если мы вот так переставим шкаф, то получится почти отдельная плацкарта.

Комната была просторной, светлой, со своим рукомойником и очаровательной колыбелькой, из которой не замедлила подать голос племянница Валюшка. Наверное, она отважилась вслух выразить неудовольствие некоторых присутствующих. В городе голод, комната одна и вторая не предвидится, а тут здрасте-пожалуйста тетушка жить пожаловала.

Анна Андреевна взяла малышку на руки и жестом предложила золовке подержать ребенка. Анюта с радостью и трепетом приняла из ее рук пищащий, наполненный жизнью комочек. Племяшка – совсем крошка со сморщенной старческой мордашкой – перестала кричать и вперила в тетю удивленный взгляд.

– Смотри, поладили они, Нюра, – приобнимая жену за плечи, – вот и чудненько, будет тебе помощница и по хозяйству и с Валюшкой, – целует в гладко зачесанные назад цвета вороньего крыла волосы.

– Хорошо, Ванечка. Как доехали? Что дома?

Лицо Ивана приобрело тревожно-напряженное выражение. Анна Андреевна без слов определила, что в Лобках произошло что-то из ряда вон. Губы мужа тряслись от гнева и ноздри втягивали воздух, как будто он рысак после галопа.

Аня сильно устала с дороги, хотела помыться и, к тому же, была голодна, но брату явно нужно многое обсудить с супругой.

– Можно я с Валечкой во дворе погуляю? Вы не бойтесь, не переживайте, Анна Андревна, я с детишками дяди Ильи сызмальства нянчусь.

– Аль не устала с дороги, Анюта? Ну пойди, сестренка. Со двора только ни шагу. И это… с Лукьянычем разговоров не веди, не в той он кондиции, чтоб разговоры разговаривать.

Анюта спустилась во двор, бережно неся сверток с малышкой. Солнце почти село, его мягкий закатный свет красиво ложился на мироздание. Если бы у Ани был смартфон, получились бы клевые фоточки. В таком свете каждый кажется красивее и загадочней. Неожиданный младенец у четырнадцатилетней девочки добавил бы таинственности селфи. Но у Ани не родились естественные в такой обстановке мысли запечатлеть свое лицо в лучах закатного солнца и напустить тумана на свою бытность с лялькой. Тумана в судьбе и так предостаточно. Что такое смартфон она никогда не узнает. Фотографии будут редкими, всего штук двадцать-тридцать за всю жизнь. Аня присела возле подъезда и, убедившись, что Валюшка рада миру, устало откинулась на спинку скамеечки.

Горпина закончила антитворческий процесс по развешиванию белья на металлической проволоке, подоткнула деревянную палку под просевшую от веса мокрой одежды сушилку, отчего то взмыло вверх как флаг чистоты и достатка. Одежда стоила очень дорого и продавалось мало. На сушилке из под рук Горпины явились взору добротные мужские, женские и детские наряды. Такие точно не бросишь во дворе с пьяным Лукьянычем, надобно караулить.

Горпина безапелляционно плюхнулась на скамейку рядом с Аней. Девочка вздрогнула, и Валюша на ее руках тотчас перестала наслаждаться житием своим, о чем возопила к Создателю и родителям. Вид Ани ребенка больше не успокаивал и пришлось подниматься наверх.

Попасть домой не получилось. Дверь была заперта изнутри. Анюта постучалась, несколько раз дернула ручку, но никто не открывал. Может, не та дверь? Не тот этаж? Вроде все правильно. Второй этаж, номер тринадцать. Неожиданная догадка, чем мог закончиться примирительный разговор с женой после разлуки, раскрасил щеки Анюты в цвет японского осеннего клена. Она совсем растерялась с орущей Валькой на руках, в буквальном смысле не зная, куда им деться. В этот нелепо-трагический момент открылась спасительная дверь напротив.

Николай Чапайкин по пунцовым щекам Анюты догадался, в чем дело, и пригласил войти. После секундной нерешительности они с Валей были в комнате у соседа. Такая же просторная, как и у брата, она вся была заполнена книгами, газетами, журналами и журнальчиками. Николай потревожил стопочку последних, переселив со стола на книжную полку, чтобы было место, где перепеленать малышку.

Аня мастерски размотала пеленки, достала мокрые тряпицы, сменила на сухое кухонное полотенце, предложенное хозяином, и источник крика стал вновь источником детской потешности. Споласкивая в рукомойнике испачканные детские подкладушки, Аня подмечала особенности жилища соседа.

Одинаковая по размерам комната больше ничем не походила на комнату брата с женой. Темная массивная мебель наверное лучше смотрелась бы в каком-нибудь присутственном месте, чем в квартире. Диван с зеленой спинкой отдавал чем-то казенным. Подушка и плед, примостившиеся на его изумрудном сукне, словно стеснялась своего домашнего вида. На столе и других горизонтальных поверхностях жили печатные издания, кто одиноко, кто – по парам, а некоторые – большими свальными группами. Функции занавесок несли приклеенные к стеклу газеты, подчеркивая, что в этом логове холостяка безраздельно властвуют печатные издания.

Николай, не спрашивая разрешения в собственной комнате, закурил папиросу.

– Погарские, – горделиво улыбаясь констатировала Аня.

– Погарские, – затягиваясь со смаком подтвердил Чапайкин – вы стало быть тоже погарская? С брянщины?

– Из Лобков мы.

– Чего-чего? Из Лобков? – подавился дымом и смехом собеседник

– Село Лобки Погарского района, – насупилась Аня, давая понять, что ее Родина не повод для смеха, – Коханки мы с братом – Валя издала непонятный звук, то ли икнула, то ли ойкнула – и она вот тоже из Коханков.

– Коханки из Лобков, очень приятно. А мы Чапайкины из …

“Аня! Аня! Да где же вы?!” донесся из коридора раздраженный голос брата.

“Аня!”, – вторил ему голос жены с нотками подозрения племянницы в киднепинге.

– Туточки мы, туточки!

Аня сгребла младшую из Коханков со стола и шустрой ланью скакнула в коридор. Исчезая в дверях, лань пообещала “Полотенце стирану и вертану взад, Мыколай Палыч”.

Через пару часов после чрезвычайно легкого ужина и помощи золовке в ликвидации его последствий, Анюта улеглась на тонком матрасе за шкафом. В окно она видела яркие краснодарские звезды. Светила заглядывали в комнату и рассматривали новую жилицу.

“На новом месте приснись жених невесте”, – тихонько, чтоб не расслышал никто, кроме звезд, прошептала Анюта.

Глава 12 Горпина

Вместо жениха снились поезда, холодный брод с обжигающей ледяной водой, красное одеяло пожаров. Аня резко проснулась, вперилась взглядом в заднюю стенку шкафа, не понимая со сна, где она и что за демоны ее сюда замуровали. В окно вместо звезд заглядывало удивленное солнце. Оно вопрошало: “Как можно спать и смотреть сны с такой мутью, когда я стараюсь, свечу тебе изо всех сил? Проснись, Анюта, впереди новый день!”

Анюта послушалась солнце, прибрала свой матрасик и первым делом направилась к колыбельке. Валюшка приветливо разглядывала Анюту, как будто за ночь успела позабыть, кто эта златоволосая и белотелая девушка. Примеру дочери последовала Анна Андреевна. Ее поразила белизна кожи Анюты цвета изысканного китайского фарфора. В лучах утреннего солнца Аня выглядела “как Весна с полотен Ботичелли”. Такие мысли посетили Анну Андреевну, которая до женитьбы на Иване Демьяновиче желала стать работником искусства. Вслух мысли материализовались чем-то вроде: “Мыло на умывальнике, чистое полотенце в шкафчике справа. На завтрак – пшенка с чаем”.

Аня как можно быстрее умылась, расправилась с кашей, прибрала каждую крошку после себя, помыла тарелку и стакан. Рукомойник прямо в комнате еще вчера приятно поразил ее сельское воображение. Пользоваться таким небывалым комфортом было в диковинку. Вот оказывается, как легко живут люди в городах, как здесь все просто и умно устроено.

Частичка Краснодара в виде комнатного рукомойника, солнечный свет из больших окон охватили Анюту приятным ощущением перемен. Что делает любая женщина без скидок на возраст в приливе подобных эмоций? Новую прическу, конечно. О том, как связаны волосы с желанием изменить жизнь и почему женский род, освобождаясь от старого, интуитивно режет, красит, укладывает на иной манер прическу, Анюта не знала. Как именно заколоть тяжелые, цвета золотистой пшеницы локоны решить сразу не смогла.

В небольшом зеркальце над раковиной появлялась то гладко зачесанная назад голова девушки, то выныривала с собранными волосами наверху пучком, то с косами вокруг головы. Анна Андреевна украдкой и почему-то предосудительно смотрела на племянницу.

Смотреть украдкой на человека перед зеркалом – не самая умная затея. В один из нырков Анюта поймала ее взгляд и настроение меняться улетучилось. Она, оставляя ровное спокойное выражение лица – тайное искусство всех Коханков – заплела обычные косы и предложила погулять с малышкой. При всей любви к своим чадам есть на свете молодые мамы, которые не мечтают, чтобы кто-то освободил их на часик-другой от материнских забот? Может и найдется одна-две, Анна Андреевна к ним не относилась. Анюта не боялась любой домашней работы. Вместе с тем нянчиться с малышкой на приветливом солнышке беспорно приятней, чем полы скоблить или пылюку гонять.

Утренний воздух июля обещал неимоверную жару. Анюта даже опешила, выйдя из подъезда. В Лобках с утра гораздо свежее, чем в Краснодаре. Кожа девушки не могла поверить, что сейчас восемь утра. Наверное, внучка Анюты подумала бы о солнцезащитном креме и что носик может обгореть. Анюта не знала пока слова “крем” и тем более “солнцезащитный”. Защищались в те времена от контрреволюции, интервентов, врагов, а от солнце не очень защищались, чаще прятались в тень. Что Аня с Валечкой на руках и сделала.

Сидя на земле под огромной плакучей ивой Анюта удивлялась, как ракита может расти посередине города, без речки. В Лобках вербные деревья жались друг к дружке вдоль водички. Дерево, которое спасало сейчас девчонок от прямых солнечных лучей, росло само по себе, без подруг и водоема. Городское одним словом.

– Вам плохо? – отвлек от натуралистских мыслей приятный женский голос с почти неуловимым акцентом.

Солнце загораживал изящный силуэт в старомодной, сверхэлегантной длинной юбке с высокой талией, в блузе с буфами и высоким воротничком. Словно великосветская дама вышла испить чаю на веранду в доме с мезонином году эдак в 1905, а потом каким-то злым чудом дама перенеслась в коммунальный советский двор 1933 года выпуска.

– Вы ведь здесь не живете? – продолжил силуэт.

Аня закрутила головой. Кому плохо то? Никого, кроме них с Валечкой, ни позади дерева, ни рядом не наблюдается.

– Вы совсем молоденькая мама. Вы наверное голодны, – сочувствовала блуза с буфами.

– Мы то? – догадалась Анюта, что речь о ней с племяшкой – мы то в порядке: я харчевалась кашей поутру, а она сиську сосала.

– Воны Сипейко Иван Демьяныча сестрица, вчерась прибыли, – пролила свет знаний Горпина Даниловна, материализовавшаяся из ниоткуда с тазом белья наперевес.

– Очень приятно, – кивнул силуэт, – Я ваша соседка по этажу – Корецкая Амалия Карловна.

– Я – Аня, из Кохан… Сипейко.

– Будем знакомы. А я уж худое подумала. Одинокая мать с лялечкой в такие голодные годы – страшно.

– Нешто я б пустил голодранку с дитенком под нашей ракитой с голоду пухнуть? Не извольте беспокоиться, Мамелья Кырловна. Лукьяныч свое дело знает.

– Нализаться под ракитой в вечеру в одно жало – це твое дило? – разила пьянство трезубцем юмора Горпина.

– Мы к вам, Горпинданилна, не изволили обращаться. Запамятовали поинтересоваться об вашем мнении на сей счет, – лениво оборонялся дворник, источая в безветренном воздухе сивушные масла из недр желудка.

– Вы к нам надолго? – продолжила светскую беседу Амалия Карловна.

– Насовсем, проживать отныне с братом буду. Анне Андреевне по хозяйству помогать и учиться.

– Где же вы учиться думаете? В десятилетке на Длинной?

– У брата – в сельскохозяйственном техникуме.

– Ах, да, конечно. Я позабыла, что Иван Демьянович заведует техникумом, – Аня вновь обратила внимание на легкий приятный говор собеседницы.

Вы француженка?

– Полячка, – каким-то извиняющимся тоном произнесла Амалия Карловна. Точнее не извиняющимся, а таким: “да, я полячка, и я не скрываю и даже горжусь этим и стесняться мне нечего.”

Анюта тонко чувствовала, что говорят люди вне зависимости от самих слов, слышала в первую очередь не ЧТО говорят, а КАК говорят, тон, эмоциональный изгиб речи.

– Я тоже могла быть полячкой. Лобки, откеда я родом, когда-то были Польшей. Не Польшей только, а …

– Речью Посполитой, – закончила за нее обладательница красивой сторомодной блузы с буфами.

– Лобки? Це в Стародубском Погаре? – подключилась с географическому ликбезу Горпина, налегая на букву “г”, произнося почти “Похар.”

– Да, в Погаре.

– Та це ж Гетманская земля, яка вона Посполитая? Вы, Гортензия Карловна, мабуть, солнцем голову напекли? Це Гетманская Малороссия.

– Це казачья земля. Стародубского полка. Сама ж токашо брякнула, дура! – подключился Лукьяныч.

И три пары глаз уставились на Аню. Словно она как зачинщик разговора и действительный до недавнего времени житель разнесчастных Лобков должна разрешить спор этого спонтанного географического сообщества. Аня с секунду беспомощно смотрела на всех, а потом выпалила:

– Лобки – Советская земля!

Три пары глаз остановились на мгновение в замешательстве. Спустя доли секунды Горпина подхватила таз и рабочей походкой деловито засеменила к бельевой проволоке. Она сурово встряхивала каждую вещь, развешивала белье словно отдельные весомые доказательства своей пользы всему советскому обществу. Лукьяныч обнял метлу, как родную, и бешено завальсировал с ней по двору, демонстрируя пыльную сопричастность пролетариату и любовь к работе. Одна Амалия Карловна моргала в легком буржуазном недоумении. В руках у нее к тому же имелась книга и, как на зло, не красненький томик из собрания сочинений Ленина, а предательски буржуазный Ги де Мопассан.

– Аня, вы тут? Слава Богу, в теньке, а то я боялась, Валечке голову напечет. Ты вот что – сходи-ка на рынок, будь любезна, выбрать гарбуз сумеешь?

– Гарбуз то? смогу – обрадовалась поручению Анны Андреевны Анюта, представляя, как идет по улицам Краснодара одна. Одна? И по незнакомым улицам? Ой, кабы чего не вышло.

Видя приступ легкой паники на лице у Анюты Анна Андреевна, провожая до ворот, успокоительно добавила: "Не робей, не заблудишься. Смотри – мы на Пашковской живем, следующая – Длинная, свернешь налево, чуток пройти и правее, по Рашпилевской – Сенной рынок. Его не пропустишь – и услышишь, и увидишь, и почуешь. На рынке будь аккуратна, ворон не лови. Сегодня четверг – базарный день. Колхозники понаедут со всего края. Беспризорники и воришки будут шнырять. Смотри в оба, деньги и мешок из рук не выпускай – утащат".

После таких напутствий Анюта шла на рынок, как на войну с интервентами. Она представляла огромный рынок, заполненный грязными босыми крестьянами, трясущимися за свой товар, и снующими между ними бандитами, выхватывающими прямо из рук покупателей кульки со свеже купленной едой.

На деле рынок оказался гораздо больше, чем могло поместиться в ее воображении. Издалека слышен его гомон – смесь мужских и бабьих окриков, мычание коров, кудахтанье птицы. По всему периметру – повозки с быками, попадались угрюмые одинокие лошадки, кругом – навоз, мухи, непередаваемые запахи (С момента основания колхозов лошадей в личных хозяйствах почти не держали, забирали в колхозную собственность. А с 1939 года лошади не могли быть в частной собственности. На дальние расстояния по личной надобности запрягали коров или быков).

Внутри базар еще колоритней, чем снаружи. Грязь – по щиколотку. Летнее жгучее солнце подогревает редкие кровавые лужицы в мясных и рыбных рядах. Продавцов мало, беспокойно глядят они, как бы кто не утащил их богатство. Покупатели с голодными глазами бродят вдоль одиноких прилавков. Кухарки торгуются с колхозницами не на жизнь, а на смерть. Каждое яйцо, каждое яблочко отдается с боем. Беспризорные худосочные мальчишки разного возраста носятся стайками, крадутся по одному, тут и там сидят на земле, как мартовские обезумевшие коты.

Аня пробиралась во всей этой сумятице, попутно подслушивая разговоры взрослых – одно из любимых занятий. Чем тише шел диалог, тем настоятельней она прислушивалась. Самое интересное обсуждают украдкой да оглядываясь. Идешь чуть поодаль, смотришь в другую сторону и ушки на макушке. Как будто через vpn на запрещенный сайт зашла.

– Она в банку зерно закатала, да под сараем зарыла, чтоб опосля хоть чуть посеять. Какой-там – НКВДешники нашли, отправили их усих на СеверА… без права переписки…

– В Величковской намедни впоймали бабу, разделала она младшОго, да съисты не успели, зазря зарезали…

– До прошлого года всем гуртом ночью на убранном поле колоски шукали, да как приняли “дедушкин указ” так прям на полях нашего брата стреляют, шо зайцев… (“Дедушкин указ” (его подписал М.И. Калинин), он же “Закон о трех колосках” – Постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности». Запрещалось подбирать даже упавший с подводы хлеб или собирать оставшиеся после уборки колоски. После введения закона в силу на полях устанавливались дозорные вышки, высылались конные разъезды и часовые с винтовками)

От таких страшилок Анюте перехотелось подслушивать. С трудом отыскала она ряд с тыквами и арбузами. Выбор совсем не большой. Девушка по-хозяйски ткнула в рыжий красивый кабак, небольшой, но и не маленький, поторговалась для порядку. Кабак продавали две совсем отощавшие женщины, глядя в их пустые огромные глаза, пропадало всякое желание сбивать цену. Они расставались с овощем, как с теленком.

Анюта скорым шагом потопала домой, прижимая мешок с кабаком и с оставшимися копейками, как малое дите, к груди. Все казалось ей, беспризорники нападут и отымут покупку. За воротами базара она ускорилась, как могла. Почти всю дорогу домой Аня бежала, не замечая приветливых резных кованых крылечек и всяких краснодарских изысков, вроде затейливой лепнины над окнами или хризантем в садиках.

Запыхавшаяся и растрепанная влетела Анюта в комнату. Спокойная и рассудительная, с гладко зачесанными на прямой пробор волосами Анна Андреевна нарезала кубиками тыкву. Женщина с удивлением и явным сожалением глядела на тыкву в руках племянницы. Не видать им с мужем сладкого гарбуза на ужин (Гарбуз (который велела купить Анна Андреевна) – так на Кубани называют арбуз, а в Малороссии – тыкву).

Глава 13 Фатима

Июль стал для Анюты по-настоящему жарким. И дело касалось не только и не столько погоды, хотя брянское лето и краснодарское – это, как сказали бы в Одессе, две большие разницы. Помощь по хозяйству, нянчиться с племяшкой – с этими обязанностями Аня справлялась играючи, привыкшая к недетскому тяжелому труду в колхозе. Таким ее не испугать. Беда пришла откуда не ждали. Называлась она “физика и химия”.

Для приема в техникум следовало пройти испытательные экзамены. Сдали их, как водится, в августе. Брат был директором техникума и такое положение дел не сулило Анюте ничего хорошего. В первые же дни по приезду Иван Демьянович по всей строгости опросил Анюту по основным дисциплинам: русский язык, математика, обществоведение, физика, химия.

Что ожидал брат услышать после прилежно отсиженных сестрой четырех классов сельской школы сложно предположить. Навряд ли он ожидал, что раздобытое путем его неимоверных усилий удостоверение об окончании ею семилетнего образования, автоматически добавит ей знаний. В полученном аттестате на имя Анны Демьяновны Сипейко значились удовлетворительные оценки по всем дисциплинам. Но реальность и документ совершенно друг другу противоречили. Аня в этом смысле напоминала какого-нибудь “стобальника” по ЕГЭ из высокогорного аула в двадцать первом веке. Брат даже хотел отказаться от затеи с поступлением в этом году, но в конце концов решил, что “Коханки дураками никогда не были” и что Аня нагонит одногруппников в процессе обучения. Надо только натаскать ее ко вступительным экзаменам.