Коханна

Слава Богу, было достаточно холодно и девушки были не в маечках и шортиках, как обычно их рисуют на плакатах, пропагандирующих физкультуру и спорт, а в трико. Подтягивание, прыжки, бег, метание гранаты – так себе идейка на пятом месяце беременности. Анюта попробовала сослаться на женские дни. Лилия Федоровна смерила ее уничтожающим взглядом и апатично прошипела:

– А если завтра война? Тоже скажем врагу, что у нас месячные? Немедленно переодеваться и в строй.

Аня появилась через несколько минут в трико и кофте в обтяжку, готовая дать отпор воображаемому врагу подтягиваниями и прыжками. Глядя на ее фигуру, Лилия Федоровна поняла, что увольнение учителя немецкого в конце учебного года не единственная проблема техникума. Заведующая отделением самолично присутствовала, покуда Анна Сипейко пыжилась ползать по-пластунски с винтовкой и в противогазе. Сомнений, что никаких женских дней у девушки не было ни сегодня, ни последние три-четыре, а то и пять месяцев не осталось.

– Разрешите? – холодно спросила Лилия Федоровна, входя в кабинет Ивана Демьяновича в середине рабочего дня.

– Так а что мне прикажете написать в трудовой книжке? Причина увольнения – папа немец? – рассерженно, но покорно вопрошал директор техникума Сипейко у человека с военной выправкой и застывшим неморгающим взглядом.

– Я позже зайду?

– Проходите, Лилия Федоровна, что у вас?

– Я по личному вопросу.

– И посетитель, и директор, не скрывая удивления, уставились на вошедшую. Слова “личный вопрос” никак не вязались с образом заведующей. Как если бы стриптизерша в кабаре вышла на сцену и зачитала “Философические письма к даме” П.Чаадаева. Только наоборот.

НКВДшник откланялся.

– Говорите, Лилия Федоровна, – в голове у Ивана Демьяновича не родилась ни одна догадка о сути личного вопроса.

– Речь о вашей Анне.

– Сестре? По какому предмету проблемы?

– Речь не об учебе, хотя вы знаете, как она отстала в последнее время.

– Дисциплина?

– Нет, другое.

Иван Демьянович моргал в такт тиканья часов на стене.

– Быть может, я лезу не в свое дело. Но я заведующая отделением и, мне видится, что ситуация патовая. Я бы даже сказала, ЧП (Чрезвычайное происшествие). Простите мою неделикатность, но я должна знать, как вы намерены поступить? И как нам всем реагировать на…

– Да что вы ходите вокруг да около?! – холерично и по-директорски заревел Иван Демьянович – Говорите толком!

– Вы как брат наверное в курсе ваших семейных дел, но я как заведующая…

– Вы разродитесь наконец?! Что с Анютой?

– Я, как вы изволили выразиться, разрожусь вряд ли, а ваша Анюта – очень может быть.

– Что? Как?

– Аня беременна.

– Вы Лилия Федоровна что за предположения себе позволяете? Вы в своем уме?

– Не смею вас больше задерживать, Иван Демьянович. Давайте обсудим этот вопрос завтра, на свежую голову.

– Где Аня? Какой у нее урок, знаете?

– Сегодня день сдачи ГТО. Учащиеся разошлись по домам.

Иван Демьянович попробовал заняться привычными делами, но ни на чем не смог сосредоточиться. В голове крутилась дурацкая фраза “Аня беременна”. Его маленькая сестренка Анюта беременна. От кого? От святого духа? Она никуда не ходит, кажется. Всегда дома. Самое дальнее путешествие – к Амалии Карловне. Лилия Федоровна белены что ли объелась? Кстати, он сегодня еще не обедал. Отчего не поесть дома для разнообразия? Столовская еда успела приесться за учебный год. Иван рысцой пустился на Пашковскую.

Глава 17 Иван Демьянович

Анюта вернулась домой после утренних прыжков и ползаний в грязи с муляжом винтовки наперевес. Она с облегчением вспомнила, что Анна Андреевна не скоро появится. Они с Валюшкой будут до вечера на Покровке, у сестры невестки. Можно, ничего не опасаясь и ни от кого не прячась, перевести дух. Аня устало обмякла на стул, бережно размотала утягивающую талию тряпицу.

Какое облегчение, стало гораздо свободнее дышать. Как ты, малыш? Не по нраву тебе ГТО? Ты против труда и обороны? Зачем протестовал, когда мы стелились по полигону в противогазе, пинался? Кто так делает? С улыбкой выговаривала Аня, поглаживая очертания ребеночка сквозь свою кожу. Она представила насколько забавно смотрелась на спортивной площадке, пытаясь ползти на руках, не налегая на дитя под своим сердцем. Со стороны, наверное, напоминало не бойца красной армии при исполнении, а неуклюжую черепаху.

Весеннее мягкое солнышко ласкало ноги и круглый налитой животик. Оно заглядывало в окно, интересуясь судьбой разомлевшей молоденькой блондинки с мячиком жизни в руках. Свет веселых зайчиков, смягченный занавесками, усыпляюще перетекал с пола на стол, на графин с водой, рассыпаясь крохотными радугами по всей комнате. Веки у Анюты тяжелели. Вся действительность ритмично исчезала, появлялась и вновь исчезала под шторками век.

Усталость брала свое и беременная Аня почти провалилась в сон, когда в комнату вторгся брат. Он остановился в дверях и молча смотрел на явленный миру клубочек жизни. Реальность сконцентрировалась в его сознании на круглом упрямом пузике с наглым вывернутым пупком, какие бывают у женщин в положении. Непролазно долгую минуту Иван просуществовал без слов. Сквозь полуопущенные веки он виделся Анюте в каком-то мареве или тумане. В таком полунастоящем виде брат не стал долго задерживаться.

– Как?! Как прикажешь это понимать, сестра?! – утробно зарычал Иван.

Никогда до этого он не величал Анюту “сестра”. Звучало страшно и непривычно. Сестра подлетела на стуле, словно он в нее выстрелил. Анюта растерялась и в ошарашенной полудреме не могла сообразить, куда бежать, за что хвататься.

– Ваня, Ванечка, братик, – приговаривала она, вставая со стула и пряча живот под кофту.

– Я спрашиваю еще раз. Как это понимать, сестра? Что за бордель ты устроила в моем доме?

Аня вскипела внутри. Ее ребенок – никакой не бордель. Но сдержалась, пятясь к себе в укромное “зашкафие”.

– Ваня, это не бордель. Я давно хотела вам с Анной Андреевной сказать.

– Сказать что?! Что моя сестра сношается с мужиками у меня под боком и теперь понесла в семнадцать лет? Ты это хотела нам с Анной Андреевной сказать? Что уж там? Не нужно утруждаться, я и сам не слепой. Вижу, что у меня за сестрица-мастерица.

– Ваня, пожалуйста, я прошу тебя. Я все та же твоя Анюта, что и была вчера.

– Моя Анюта? Моя Анюта?! Где она? Вот эта наглая и брюхатая – моя Анюта? Это не моя Анюта. Увольте. Моя Анюта не может до такого докатиться.

– Пожалуйста, ты сам будешь жалеть о своих словах.

– Я буду жалеть только о том, что мы с тобой одной фамилии и одного рода. Вот уж коханковская порода. Вся в батю. Его кровь, его. Забрал тебя из его дома, да кровь то из жил не выцедишь. Одно блядство на уме, – глубокое чувство вины, что он, старший мудрый брат, не уследил за своей маленькой Анютой, заставляло искать виноватых и подсовывало на язык гадости.

Упоминание об отце вскрыло у Ани в душе давнюю боль, связанную с их поспешным отъездом из Лобков и с такими же грубыми фразами, которые в сердцах бросал в отца Иван, а она молчаливо поддерживала. Все три года гнала Аня от себя эти воспоминания и вот они обрушились на нее.

– Не смей. Так. Говорить. Об отце, – холодно, с паузами между каждым словом отчеканила Анюта.

Иван Демьянович отпрянул, настолько чужой ему показалась в этот момент сестра. Действительно, не его Анюта это, а какая-то другая незнакомая беременная ледяная девушка с глазами-бритвами.

Аня хаотично складывала в красное одеяло свои нехитрые пожитки. Совсем как три года назад в Лобках. И снова то место, где хранилось воспоминание о последнем взгляде на отчий дом, который из-за воплей Ивана ей не суждено, наверное, увидеть, заныло и заболело. Сначала Иван отрезал ее от отца и братьев, а теперь отрекается от нее. Мама любила повторять, что все всегда к добру. Значит, и это к добру.

– Куда ты собралась?

Аня молчала, суетно прикидывая варианты. В самом деле куда ей деваться? Чапайкина нет в городе. Есть ключ от его комнаты. Но она решила не подвергать жилище своего мужчины опасности. Ей почему-то казалось, если Иван увидит, как она открывает дверь напротив, то ворвется туда и, чего доброго, спалит книги или еще что-нибудь натворит по своей недюжинной неконтролируемой горячности.

– Я к тебе обращаюсь, Анна, к кому ты собралась?

– Я собралась не к кому-то, а от кого-то.

– Этот кто-то, надо полагать я? Твой брат, кто давал тебе кров и хлеб все эти годы, кто любил и оберегал тебя? Так ты меня отблагодарила? Так? Бесчестье и позор – это плата за мое к тебе доброе отношение? Ты вообще соображаешь, что ты натворила? Ты же уничтожила себя, меня, мою репутацию. Я уже молчу про твою. Какой следующий шаг, сестрица? Что дальше тебя ждет? Сегодня – незаконный ребенок, завтра что? Бордель? Сифилис?

– Вы, брат, слишком часто бордели поминаете. Угомонитесь, Христа ради.

Официально брат, как директор техникума и партийный человек, числился атеистом. Упоминание Христа было чем-то вроде манифеста вольнодумства и своеволия со стороны Ани.

– Ох, как ты заговорила. Аня! Опомнись, что с тобой?

– Беременна я, брат. От хорошего порядочного человека. Буду рожать и растить ребенка.

– Где, позволь узнать, произрастает этот разлюбезный человек? Кто он?

Аня колебалась, сказать сейчас про Чапайкина или будет не к месту. Посмотрела на выпученные, налитые кровью глаза брата и сомнения отпали.

– В свое время узнаете. Я вас обязательно познакомлю.

Иван загородил сестре проход из зашкафия и они стояли напротив друг друга. Два Коханка, упрямых и каждый со своей правдой.

– Ну вот как он соизволит явиться пред мои очи, тогда и отправишься к нему. Я тебя сюда привез, я за тебя отвечаю.

– Он не сможет явиться по первому вашему требованию, а я не могу у вас оставаться и портить вам, любезный брат, репутацию. Я взрослый человек и сама могу о себе позаботиться. Пустите меня.

– Глядите какая взрослая нашлась! Нет, вы только поглядите, какая она стала взрослая.

– Какая есть.

– Ну и уходи! Не сестра ты мне.

– Как у вас все просто. Отец – не отец, сестра – не сестра. Легко режете, как горячий нож масло.

– Легко? Ты думаешь, мне легко? Ты, ты – он не смог подобрать слово и хватал воздух ртом.

Аня сгребла одеяло со своим скарбом в охапку и пошла прочь из комнаты. Почти все двери в длинном коридоре были слегка приоткрыты. Угадывалось, что за ними притаились чуткие соседи-слушатели. Случившимся у Сипейко радио-спектаклем наслаждался большой пятиэтажный дом. Если в ХХ веке у людей были телевизоры с шоу, а в ХХI – Интернет и соцсети, где можно подсматривать за ближними, сопереживая или осуждая, то в 1936 году были только живые сплетни и разборки соседей. Случались они редко и потом многократно пересказывались тем, кто по каким-то причинам пропустил представление.

Аня остановилась в нерешительности. Куда податься со своим животом и одеялом в руках? Скрежетать ключами, отпирая жилище Чапайкина – разозлить брата до последней возможности. Чудо, что он не выпрыгнул за ней в коридор. Рассчитывает, наверное, что ей некуда идти и она сей же час вернется. В общем-то ничего другого не остается.

Вдруг последняя на этаже дверь широко распахнулась. На пороге стояла пани Малечка, взглядом и жестом предлагая горемыке кров. Слезы благодарности и жалости к себе и своему нерожденному малышу обожгли глаза. Анюта, роняя и подхватывая вещи, потрусила к спасительнице. В тот момент поляки показались ей самой радушной и доброжелательной нацией на свете. Слава Богу, брат не вышел и Анюта беспрепятственно добралась до крошечной комнатки пани Малечки.

Возможно, Иван, не выскочил за сестрой, потому что не хотел переходить от радио-спектакля к телевизионному шоу на радость подглядывающих. Он ходил по комнате, как запертый в клетке лев. Неприятные мысли, что он привез Аню из села в город и теперь вон как обернулось, терзали его. С нетерпением ждал Иван Демьянович жену, чтобы сделать ее во всем виноватою. В самом деле! Он то на работе целыми днями пропадает. А она то куда, курица, смотрела? Дома ж сиднем сидит. И что за манера уезжать на целый день на Покровку? Эх, были бы сотовые в ходу, кто-то из соседей черканул бы Анне Андреевне смску, она б хоть подготовилась. А так устроит Иван Демьянович вторую за день, но далеко не последнюю серию радио-спектакля.

На следующий день на арене выступала Фатима Нартовна. Откуда она прознала о том, что Аня понесла от Николая, в век жадных до страстей и драм зрителей-соседей, не сложно догадаться. Ее прислужница Глаша и кухарка товарища Кусли Горпина иногда сиживали на лавочке, перемывая до блеска кости всем и вся. Фатима деликатно постучала к Амалии Карловна. Но как только дверь отворилась, любезности поубавилось.

– У тебя потаскушка малолетняя обитает?

Пани Малечка от манер черкешенки чуть язык не проглотила.

– Что ты на меня уставилась? У тебя, говорю, дурында прижилась? – не дожидаясь приглашения Фатима, толкнув хозяйку, влезла в комнату вместе с удушливым ароматом номер пять.

Аня сидела с пяльцами на диванчике и оторопела от странного поведения взрослой женщины.

– Слышь, глупостью не майся, ты пузом своим никого не привяжешь. Он, может, вообще в Краснодар, не вернется. Что делать со своим выблядком будешь? Приходи ко мне пока не поздно, помогу избавиться от твоей проблемы.

– Покиньте мой дом, – властно и холодно вступилась Малечка.

– Рот закрой свой. Ты здесь на птичьих правах. Как бы сама не покинула дом свой. Иш! Дерзить она мне вздумала, мещанка польская недобитая. Кубань – не твой дом, поняла?

Амалия вся сжалась, как любой интеллигентный человек при гадостях, но не отступила, загораживая собой Анюту.

– Покиньте помещение, вам здесь не место.

– Разберемся скоро, где чье место. Обещаю, – зыркнула глазами-угольками Фатима на Амалию, перевела их на Аню – Адрес знаешь.

Фатима умелась восвояси, но запах ее духов еще долго висел в комнате и в коридоре.

– Что ей нужно от меня, пани Малечка? Что у них с Николаем за отношения?

– Откуда мне знать, – с отсутствующим видом и как можно более непринужденно сказала Амалия. Попытка что-то утаить не укрылось от Анюты. С тех пор червячок недоверия поселился в голове у беременной. Страх, что Николай не приедет, что он бросил ее, маячил где-то на задворках души как страшное привидение. Ты не веришь в призраки, ты считаешь, что они точно не существуют, а он нет нет и появится. И ты дрожишь, боясь пошевелиться. Хорошо, что привидение не успело запугать Анюту и мысль воспользоваться предложением Фатимы не возникала.

Через три дня вернулся Николай Павлович. Он пожелал немедленно объясниться с Иваном Демьяновичем. За последние три дня брат Анюты без продыху ругался с женой и успел накрутить себя до крайней возможности. Мысленно он скрутил неведомого жениха в бараний рог. Когда Чапайкин с порога объявил, что ребенок от него и что он испытывает любовь к Анне и уважение ко всей ее семье, Иван полез драться.

Здоровья он был недюжинного, ярость придавала ему сил, но лишала точности. Чапайкин, не желая, наносить удары будущему родственнику уворачивался и обращал тумаки Ивана Демьяновича против него самого. Анна Андреевна висла на муже, рискуя собой. Соседи смогли вдоволь насладиться “радио и телевизионными” постановками с участием Чапайкина и четы Сипейко.

Аня переехала в комнату напротив. Девушка старалась не показываться родственникам на глаза, чтобы не потчевать неблагодарных зрителей продолжением мыльной оперы. Постепенно ситуация выравнивалась. Анна Андреевна через Амалию Карловну интересовалась Аниным самочувствием. Брат сначала выслушивал добытые сведения, но тут же делал вид, что ему не интересно и знать он ее не желает.

Николай ждал ребенка с трепетом, часто гладил и целовал растущий комочек счастья. Смеялся, когда угадывал ножку или ручку сквозь натянутую кожу животика любимой.

– Кто тут у нас? Попался? – щекотал Чапайкин крошечную ступню будущего наследника через Анино тело. Ножка исчезала, точно малыш боялся щекотки.

– Эй, приятель, хватит за мамку прятаться – говорил в пупок Николай.

Ане такое отношение к плоду было в диковинку. Она видела в Лобках беременных баб, но ни разу не наблюдала, чтобы мужья разговаривали с их животами.

– Коль, ну хватит тебе, родится и наболтаетесь, – шептала она, а сама улетала на седьмое небо от счастья.

Пребывала Анюта на том небе не долго. В конце апреля к дому подъехала черная машина. Соседи попрятались кто куда, двор моментально опустел. Даже Лукьянович покинул свой привычный пост. Двое человек в штатском нашли квартиру управдома. Тот на полусогнутых ногах поднялся с ними на второй этаж и проследовал в самый конец коридора. Через минут сорок процессия вышла из уютных владений Амалии Карловны с большим узлом вещей. Комнату управдом опечатал и больше пани Малечку никто не видел (В 1936 году происходила массовая депортация поляков и немцев из приграничных с Польшей территорий СССР из соображений национальной безопасности. В основном депортировали из Житомирской, Винницкой и Кировоградской областей, из Краснодара уехало несколько сот человек. Основную массу депортированных переселили в Северный Казахстан).

Аня места себе не находила. Ей казалось пропала важная составляющая ее души и теперь рана на месте исчезнувшего вместе с людьми в штатском кусочка саднит и ноет.

Совет Народных Комиссаров Союза ССР постановляет: возложить на НКВД СССР переселение и организацию поселений в Карагандинской области Казахской АССР для польских и немецких хозяйств, переселяемых из УССР в количестве 15 000 хозяйств – 45 000 человек по типу существующих сельскохозяйственных трудпоселков НКВД. Переселяемый контингент не ограничивается в гражданских правах и имеет право передвижения в пределах административного района расселения, но не имеет права выезда из мест поселений, – вслух прочитала Аня, вдумываясь в каждое слово.

– Видишь, моя хорошая, “не ограничиваются в гражданских правах”, значит твоей пани Малечке ничего не угрожает. Не терзайся, тебе вредно. Думай о нашем малыше. Амалия Карловна скоро напишет тебе, – успокаивал Анюту Николай.

Примерно через два месяца от Амалии Карловны пришло долгожданное письмо. Несколько абзацев и строчек кто-то заботливо замазал чернилами. Из того, что осталось нетронутым, выходило, что Амалия Карловна – трудпоселенец в Северном Казахстане. Жить в поселке № 3 тяжело, но возможно. Земли, куда вывезли поляков с приграничных территорий СССР, малообжитые, и Амалия Карловна “осваивает новую социальную роль” – разнорабочий “принеси-подай”. Аня перечитала послание два раза. Один – для себя, второй – вслух для малыша. Пусть тоже знает, где тетя Малечка.

Когда Коля пришел вечером с работы, Анюта сияла. Весточка от Амалии раскрасила ее день радужными думами про будущее. Аня любовно поглаживала живот, представляя, как у них с Колей родится сыночек. Потом в гости приедет тетя Маля из Казахстана и они будут пить чай с каким-нибудь диковинным казахским вареньем и обо всем на свете разговаривать.

– Анют, у меня командировка намечается и я не знаю, скоро ли вернусь, – голос любимого вернул ее из мечтаний в настоящее.

– Хорошо, – стараясь не показывать тоску в глазах, кивнула Аня. В душе зашевелился вживленный Фатимой червячок.

– Тебе скоро рожать, я не могу оставить тебя здесь совсем одну.

У Анюты заблестели глаза и червячок в душе чуть не издох.

– Я поеду с тобой? А куда? Далеко? Что взять с собой? Теплое брать?

– Сядь, моя хорошая, выслушай, потом вопросы будешь задавать.

Аня покорно и с надеждой глядела на Колю.

– Девочка моя, нет никакой возможности ехать вместе.

Червячок ожил и зашебуршился в самой сердцевине души. Он только прикидывался мертвым.

– Поверь мне, там, куда меня отправляют, совсем не место беременным женщинам. И вообще женщинам. С братом твоим наладить контакт мне не удалось. Я пытался, но все тщетно. Амалия Карловна уехала и не скоро воротится. Оставить тебя здесь одну и с новорожденным, было бы преступлением. Я не могу такое допустить.

– Что же делать? Мне некуда податься, – червячок превратился в мерзкую змейку и больно жалил сердце Анюты. Сдерживаемые слезы жгли веки изнутри. Малыш беспокойно толкался, словно все понимал, и нервничал вместе с мамой.

Слушай внимательно. Знаю, тебе будет нелегко принять, но, поверь, другого рационального выхода нет. Так будет лучше для всех…

Глава 18 Поезд

Поле изрезало ноги травой, приодев Анюту в кровавые причудливые гольфики. Аня брела босиком в этих красных сетчатых высоких носках через село с алой геранью во всех окнах. Одна, простоволосая, с испариной и деланным спокойствием на лице. Изнутри ее пожирал змей сомнений и страха, но ни один мускул не выдавал девушку. В руках – никакого свертка или котомочки, только большущий живот-шар с новой жизнью, подвязанный самодельным бандажем.

Почему-то ей вспомнились из глубокого детства рассказы соседских баб про Иисуса. Как он нес свой крест на какую-то гору. Его все вокруг осуждали, он падал, поднимался и продолжал свой печальный ход. “У каждого свой крест, не только у Иисуса. Каждому нужно нести и не роптать” – рассуждала путем Анюта, бережно придерживая живот. “Ты – мой крест, ты – мой любимый малыш, я всегда буду нести тебя и защищать от всех невзгод. Пока не умру. Ничего не бойся”, – любовно приговаривала она, то ли самой себе, то ли своему ребеночку.

Стараясь не обращать внимания на удивленные, осуждающие или сочувствующие лица односельчан, Анюта замоталась в кокон воспоминаний. Слова Николая “для всех будет лучше, если ты поедешь рожать в Лобки” прозвучали как “уезжай с глаз моих подальше”. Долго успокаивал ее любимый, гладил по спине и голове, целовал лицо и животик, говорил, что приедет за своим сокровищем и что переживать не о чем. Но разве сердцу прикажешь?

Они так и не успели расписаться. Пани Малечка однажды в лоб спросила Колю “Почему вы не женитесь на пани Анне?” Ничего вразумительного Николай не ответил. “Мы и так с тобой муж и жена. Успеем оформиться. Не беспокойся”, – убеждал он Анюту и она верила. Верила, но червячок на душе тоже не дремал. В отсутствие рядом Николая он нашептывал всякие ужасные сценарии. В каждом из них Аня оставалась одна с ребенком на руках. И сейчас она, еле переставляя израненные сбитые ноги, несла тяжелое сокровище по направлению к отчему дому, где ее точно никто не ждет.

В ночь перед отъездом уснуть не удалось. Летняя краснодарская духота, сборы, думы о брате, об отце, о ребенке – надежные составляющие микстуры бессонницы. До последнего Аня колебалась. Может, остаться в Краснодаре? Зачем ехать в Лобки? Николай уверен, что в деревне легче будет прокормиться, пока он не приедет за ней. А что если отец не примет? Почему Коля уверен, в обратном. Не знает он ведь отца, не ведает его сердца. Аня перемалывала подобные мысли на жерновах сомнений, но ясный ответ никак не выходил.

Вещей набралось два здоровых мешка. В одном поместилась одежда Анюты, гостинцы и подарки. Во втором – несметное количество распашонок, рубашечек, чепчиков, крошечных носочков, пеленок и даже две смешные погремушки. Аня с таким азартом ими тарахтела, когда укладывала детский скраб, что Чапайкину стало казаться, что он сделал ребенка ребенку.

– Ну что? У меня сроду таких не бывало. Красивенькие очень и гремят смешно, – и она продолжала звенеть бубенчиками, а Коля закатывал глаза и хмыкал.

– Мы доедем вместе до Воронежа. Я сойду с поезда, а ты проследуешь дальше.

– До станции Погар. Сколько раз ты мне будешь повторять? Нешто я Погар не знаю?

– Поезд стоит там всего минуту…

– Приготовиться заранее, попросить кого-нибудь помочь с мешками, не стесняться – копировала Аня интонацию Чапайкина.

– Анюта, ради Бога, не проспи, а то в Минск уедешь.

– Не волнуйся. Не просплю.

– Ага. Знаю я тебя. Из пушки не разбудишь.

На красавце-вокзале привычная толчея, пирожки, воды, провожающие, отъезжающие. Кутерьма вокруг отвлекала от тревожных мыслей.

– Ребенка в колхозе не регистрируй. Я приеду за вами, распишемся и пропишу вас у себя в Краснодаре.

– Угу

– Аня, маленькая моя, это очень важно. Паспорт свой никому в руки не давай, держи при себе. А лучше знаешь что? Не говори, что паспорт у тебя с собой. Дескать, в Краснодаре оставила.

– Зачем это?

– Анют, у колхозников паспортов на руках нету. Чтобы выехать из колхоза, нужно разрешение в сельсовете брать и действует оно тридцать дней.

– Как так? А если задержался, что? В тюрьму посадят? – шутила Аня.

– На первый раз – в колхоз отправят, а на второй – могут и в тюрьму. Ань, не до шуток. Паспорт никому не давай. Запомнила?

– Запомнила. А на уроках истории говорили, что крепостное право отменили в восемнадцатом веке.