По следам Палленальере. Том II: Град Саринтен

А Торальдус не сдвинулся. Лишь глянул вверх – прямо в глаза, которых даже не было видно. И крикнул. Крикнул так, что стены задрожали. Крикнул на языке живущих здесь людей.

– Тхы ӧбурмѧнулъ мрѣнрѣ, Тхрѣмъѣмусъ Сѧрінбьёрнъ![10]

Каждое слово было как удар молота. Пауза. Гул за спиной. Сердца в горле.

– Тхы ӧбѣщѧлъ мнрѣ ўрѣрнӧстхрѣмрѣмъ, нӧ пӧдхӧдхлъӧ зѧкхрархъылъ ўрармѧтхѧ нѧ ўхӧдхрѣ! Ужрѣлі и тхўӧрѣ слрѣӧўӧръ – прармъѧзнрѣйрхъ зўуркхъ?! Ужрѣлі уннӧ – лрѣтхній ўрѣтхрѣръ, чтхӧ стхӧиртхъ ґрархъӧшръ?![11]

Торальдус стоял на Мосту Тралусса в ожидании ответа. Перед ним и его соратниками возвышаются главные ворота столичной крепости, где-то в глубине души, внушающие трепет и величие. Варатрасс просочился через толпу чуть вперёд. Мощные, изваянные из тёсаного камня и защищённые спереди толстопрутной герсой, Врата Тралусса хранят вековую историю этих земель, помнят все неудачные осады и тех, кто положил голову в тихом течении кровавого Ильтур. Только пройдя через эти массивные двери можно попасть в тремаклийский город. По обе стороны от них, устремляясь к кромке неба, возвышаются грандиозные башни, увенчанные зубчатыми парапетами. Помпезность вызывает благоговейное восхищение. Величественный мост через глубокую реку ведёт прямо к этим могучим, внушающим трепет вратам, словно, с одной стороны приглашает войско вступить в сердце могущественной цитадели, а с другой – уже ожидает встретить гостя в штыки. За ними мелькали острые углы сотен крыш, но стояло такое жуткое затишье, словно город всецело беден на людей.

Донёсся грохот упавших брёвен. Балка, удерживающая главные ворота с внутренней стороны, была сброшена, а герса начала медленно подниматься вверх. Усилиями пятерых приложивших плечи часовых Врата Тралусса открылись наружу. Тремаклийские стражники окружили Торальдуса в полукруг, отчего его верные соратники, почуяв неладное, выдернули из ножен свои мечи. Осмотревшись и лишь подняв руку, благородный воин велел им не предпринимать лишних действий. Он всё держит под контролем. Мечи были убраны. Начало доноситься цоканье отбитого башмака. В парадном одеянии, что блестело поверх надетой брони, к ним, под защитой гарнизона замка, осторожно и неспеша спускался Тремус Саринбьёрн, – в прошлом исполнительный городской лорд, а поныне король новообразованной Западной Тремаклы. Лучи поднимающегося Суур отскакивали от инкрустированных в корону камней. С мечом наперевес за ним шагал его оруженосец. Расступившись, стража главных врат пропустила своего правителя. Оторвав прикованный к ногам взгляд, он посмотрел на Торальдуса, импульсивно сжимающего лезвие меча под гардой.

– Корона... – норд, увидев монарший атрибут, улыбнулся. – Ўсѧкхій пӧдхӧтхѧённӧ ўӧржрдхрѣлрѣтхъ зррѣтхі срѣбѧ нѧ тхрѣмъуннрѣ сӧ сімъ зӧлӧтхымъ ӧбурръучѣмъ нѧ ґӧлӧўрѣ! Нӧ дхѧлрѣчѣ нрѣ ўсрѣ изарръ ихъ чіслрѣѧ зѧдхунмыўарѭтхъсѧ ӧ уннунмъ, кхӧлікхӧ жрѣ ґӧлӧўъ былӧ ӧстхѧўлрѣнӧ ўӧръ ѣґӧръ ӧснрѣӧўарніирхъ и кхӧлікхӧ кхӧстхрѣй лрѣґлъӧ пӧдхӧдхъ стхупѣні, стхѧўъ пыльѭ![12]

Тремус взмахнул рукой. Мантия, тяжёлая и богатая, затрепетала, как знамя перед грозой.

– Тхы прармъішрёлъ сӧ ўӧрйскхунмъ Тхӧрѧльдхусъ Ӧлѧфсӧнъ! Ѧзъ ӧбѣщѧлъ пӧдхӧдхдхрѣржрѧтхь тхрѣбѧ, нӧ нрѣ дхѧўарлъ слрѣӧўархъ ӧтхъпрармъѧўлѧтхь лѭдхрѣй нѧ убӧй сӧ тхӧбӧѭ илі кхупнӧ сӧ тхӧбӧѭ! Тхы нрѣ ўпрармъѧўрѣ былъ!..[13]

В небесах раздался карканье. Одинокий ворон, чёрное пятно на бледном фоне восхода, проплыл над полем, косо глядя вниз. Никто, кроме Варатрасса, не придал ему значения. Но он почувствовал – это знак. Пусть ничтожный и хрупкий, но в чём-то древний, первородный.

– Нрѣ ўпрармъѧўрѣ былъ?![14] – загремел голос Торальдуса. Он шагнул вперёд, и слова его стали ветром. – Нрѣ ўпрармъѧўрѣ итхі нѧ срѣй шрѧґъ пӧдхӧлукхрархъӧўкхи Кхӧўрѣнѧнтхы и Ӧлѧфсӧны, Тхрѣмъѣмусъ Сѧрінбьёрнъ! Унні, ӧчѣрніўъ дхрармъѣўніѧ устхӧи нӧрдхъскхӧґӧръ ӧбурщѣстхўархъ, нрѣ ўпрармъѧўрѣ былі зѧнімѧтхь Тхрѣмъуннъ Пѣрўӧрлѭдхрѣй![15]

– Мѧлӧ нѧ сўрѣтхрѣ дхӧбрармъѧ, мѧлӧ прармъѧўдхы и, ужръ уннымъ бӧлрѣръ, нрѣтхъ истхіны, Тхӧрѧльдхусъ Ӧлѧфсӧнъ. Тхы сиѣръ ўрѣдхѧѣшры. Ўдхӧбѧўӧркхъ, тхы и сѧмъ ӧлѧфсианскхӧй кхрархъӧўи ӧтхъръӧдху.[16]

Ветер рванул его мантию, подняв алый край, как языки пламени. Его меч в ножнах почернел в свете, отражённом с отточенного лезвия.

– Брармъѧкхъ былъ мѧтхрѣмъілінрѣнъ, Тхрѣмъѣмусъ. Тхы ґлъубӧкхӧ ӧшрыбѧѣшрьсѧ ўӧръ слрѣӧўархъ, кхӧтхӧрыѧ ґлъѧґӧлрѣшры мнрѣ. Дхӧлґӧѣ ўрармрѣмѧ нікхътхӧ нрѣ смрѣлъ ўрѣдхѧтхі срѣґӧ.[17]

– Ўрѣдхѧтхі чѣґӧ? Ӧ чёмъ сиѣръ тхы?[18]

В отличие от Джерума, его отряд постепенно подтянулся. Адультара не было рядом. Ни его мантийного силуэта, ни знакомого запаха магического травяного дыма. Исчез. Растворился. И только ветер, обдувающий плечи, напоминал, что в этом мгновении исчезает многое. О чём они говорят, пришедшие из Заземелья не знали.

Торальдус сделал полшага вперёд. Сууровый свет, пробившийся сквозь зубцы башен, задел его щеку, блеснул на металле брони. Его лицо, суровое, почти каменное, тронуло едва заметное пламя решимости.

– Ѧзъ – Тхӧрѧльдхусъ Ѭстхианнъ, сынъ Тхӧльсурѧ Ӧлѧфсӧнѧ и Кхалістхы Ѭстхианнъ.[19] – заговорил он, словно прокладывая мост через пропасть времени. – Кхрархъӧўь мӧѧ – нітхь, тхѧнущѧѧсѧ кхӧ Хальўаррдху III Ѭстхиану, пӧдхӧслрѣдхнрѣму кхӧрӧлѭ зѧкхунннӧй дхінѧстхіирхъ. Кхӧ дхінѧстхіирхъ, дхрѣржрѧўшрѣй ўӧръ рукхахъ судхьбу ґӧсудхѧрстхўархъ дхӧ унныхъ пӧдхӧръ, пӧдхӧкхамрѣстхъ Кхӧўрѣнѧнтхы нрѣ рѧзӧрўарлі ѣѧ сўрѣӧимі мѧтхрѣжрѧмі.[20]

Слова сперва прозвучали просто громко. Но с каждым мгновением голос его становился плотнее, насыщеннее, точно сквозь него говорил кто-то древний, забытый.

– Сіирхъ кхӧрні ухӧдхѧтхъ дхѧльшрѣ. Кхӧ Аліруннтху Ѭстхиану, кх уннунму, кхътхӧ пӧдхӧдхъ знѧмрѣнрѣмъ сўрѣтхѧ сӧбрармъѧлъ нѧрӧдхы ўӧръ ѣдхінуѭ ўӧрлѭ! Нѧрӧдхъ дхӧлжрѣнъ бытхі ѣдхінъ. Нѧрӧдхъ дхӧлжрѣнъ бытхі сплъӧчёнъ! Пӧдхӧдхъ мӧѣй рукхӧй! Пӧдхӧдхъ мӧѣй судхьбӧй! Ѧзъ пӧдхӧўрѣлрѣўарѭ тхрѣбѣ, Тхрѣмъѣмусъ Сѧрінбьёрнъ – снрѣімі кхӧрунну! Ѧзъ ўрѣлѭ тхрѣбѣ сиѣръ, ибӧ ўлѧстхрѣнъ сімъ ӧтхарръ сѧмӧґӧръ рӧжрдхрѣніѧ![21]

Голос его, набрав ярость, ударил в стены и башни, отражаясь от каменных тел построек, как от колоколов. Ветер, будто встревоженный, рванул вверх края мантии Тремуса. Звенья кольчуги под ней дрогнули, звякнули, словно тоже почувствовали, как старый порядок трескается по швам.

Толпа на мосту застыла. Даже в рядах гарнизона Ильтур вар Саринтена дыхание стало ровным, единым, словно сам воздух замер в ожидании приговора.

– Ѧзъ нрѣ ўӧръ тхўӧрѣй ўлѧстхі, и тхы нрѣ мӧжрѣшрь ні нѧ чтхӧ прармъѣтхрѣндхӧўартхи, Ӧтхъстхупнікхъ![22] – крикнул Саринбьёрн, с отчаянием бросая слова, как копья. Он вскинул руку, будто отгоняя заклятие. – Кхътхӧ бы ні былъ тхўӧримъ прармъѣдхъкхунмъ – ўрармрѣмѧ ўсрѣ стхёрлӧ! Ўсрѣ! Ні кхӧ чѣму тхы нрѣ имрѣшри прармъѧўархъ![23]

Резкий жест. Его плащ взметнулся, и, казалось, даже сама трибуна дрогнула от напряжения. Но Торальдус не шелохнулся. Не дрогнул ни лоб, ни плечо. Только губы сжались. Только глаза потемнели.

– Ѧкхӧ тхы смрѣшри!..[24]

Торальдус начинал злиться. Голос его стал тише. Но с каждым словом в нём слышалась нарастающая гроза. Тяжесть, будто отдалённый рокот грома, прокатывалась в глубине гортани, и лица стражей на стенах невольно содрогались. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то прищурился, будто защищаясь от слишком яркого света. Кто-то просто зажмурился.

Торальдус выпрямился до предела. Тень от меча пересекла мост, как черта.

– Тхы стхӧишри прармъѣдхъ ўрѣтхрѣмъунмъ, чтхӧ бӧлрѣръ нрѣ будхрѣтхъ дхунтхь ўӧръ спіну. Тхы стхӧишри прармъѣдхъ стхрѣнӧй истхӧріирхъ, кхӧтхӧруѭ сѧмъ ӧтхъўрѣрґъ. Зѧпӧмні сиѣръ, Сѧрінбьёрнъ...[25]

Небо затянуло, точно над миром накинули саван древнего предзнаменования. Порыв с северной стороны взметнул края плащей, наполнил паруса штандартов, заставив их греметь на ветру, будто варварские барабаны. Ветер нёс в себе ледяную память севера, как будто сам воздух узнал голос мёртвых королей и явился явить их волю.

– И рѧзъ тхы прармъібылъ сѭдхы сӧ сўрѣӧимъ ўӧрйскхунмъ тхӧкхмӧ рѧдхі тхрѣмъѧкхътхӧўарніѧ сіхъ скхазӧкхъ...[26] – сдержанно бросил Тремус, обернувшись, но уже сдерживая дрожь в голосе. – Уннрѣӧ мнрѣ жрѧль...[27]

Он медленно развернулся. Камни под сапогами хрустели, как кости под сапогом старого правосудия.

– ... чтхӧ нѧшръ рѧзґӧўӧрръ – ӧкхуннчѣнъ! Ӧсѧжрдхѧйтхрѣ дхӧ пӧдхӧтхрѣрі пѧмѧтхі, прармъіпѧсӧўъ у нѧсъ нѧ ґӧдхы![28]

Слова его, как щелчок по лбу великана, прозвучали резким приговором, и он, не проронив более ни слова, двинулся прочь в сопровождении своих гарнизонных рыцарей. Мантия его взлетела, словно чёрное крыло, а кольчужные плечи стражи сомкнулись, образуя щит непроницаемой воли.

Юстиан не двинулся. Он лишь сжал кулак. Меч, упёртый в доски моста, не шелохнулся. Его рука сжимала гарду, как будто сам меч врос в мост, стал его продолжением, оброс волей, которая не нуждается в движении. Он молчал, но это молчание было тяжелее всех проклятий. Оно казалось грозой, которую ещё не отпустили небеса.

– Джерум фар’Алион Таро! – выкрикнул Торальдус уже на всеобщелюдском.

И в этом крике не было просьбы. Это был вызов, призыв, звуковая печать, открывающая врата древней славы. Мост дрогнул от голоса, и все, кто стоял близ него, словно непроизвольно прижались к земле взглядами.

– Джерум, прозванный за свои деяния Доблестным Грационалири!

Имя, сказанное громко, прокатилось над головами, как рокот барабанов войны. Лица обратились. Люди, стоявшие плечом к плечу, оттолкнулись друг от друга, словно вдруг осознали, что среди них – легенда.

– Джерум фар’Алион? – оглянулись одни, пытаясь найти великого воина-фарийца. – Грационалири? – повторили другие. – Джерум фар’Алион Таро? Тут?

Голоса сливались, как ручьи перед паводком. Толпа начала рябить – не от движения, а от ожидания. Все головы обернулись, глаза метались, пытаясь найти один взгляд, один облик, что мог бы вобрать в себя столько славы, чтобы эта слава не сломала человека, а возвысила его.

– Свидетель ли ты моей чести, – гулко продолжил Торальдус. – моей доблести и законности моих намерений?

Тремус, уже шагнувший в полутьму ворот, замер. Его спина дрогнула. Он обернулся, как если бы чья-то рука, неведомая и безмолвная, схватила его за ворот и притянула назад. Он не смог не посмотреть. Он не мог не обернуться.

Он увидел лицо, которого не ожидал. Лицо, о котором знал из песен, хроник, военных рассказов. Протолкнувшись через рыцарей и знамёна, отделявшие его от правды, Джерум вышел вперёд. На его лице не было ни позы, ни гнева – только простая, страшная решимость человека, чья слава уже не принадлежала одному ему, но в то же время никогда не покидала его плеч.

Транг Мрангброн, стоявший чуть в стороне, обмяк. Он вцепился в древко знамени, словно бы только оно и держало его сейчас. Его взгляд не отрывался от Джерума. Несколько лордов, старых воинов и один бывший король чуть склоняли головы – не в покорности, а в уважении, которое нельзя было вымолить ни мечом, ни золотом.

Джерум остановился у края мостового пролёта. Суур отразилось в его наруче, разметав вокруг едва видимую радугу из капелек тумана. Он не смотрел ни на кого, кроме Тремуса.

– Да. – произнёс он. И в этом слове было всё: кровь, знание, путь и безжалостное понимание истины. – Я подтверждаю это.

Наступила тишина. Плотная, как ткань, накрывшая весь мост. И только сердце города билось где-то в глубине, за закрытыми воротами.

– Тогда я... – голос Торальдуса стал величественным, будто в нём заговорили духи всех павших монархов. – имея законные претензии на этот титул...

Он шагнул вперёд, и лезвие его меча резануло воздух, как знак свершения.

– Объявляю тебе Хтай Но'ордот, Тремус Саринбьёрн!

Ветер поднялся, и знамёна рванулись к небу. Всё застыло. Все рты были закрыты. Все взгляды – в центр этой сцены.

И тут откуда-то из глубины толпы, от пехотинцев, верных Торальдусу, от знаменосцев, магов, бывших вассалов Юстианов – раздался топот. Ритмичный, тяжёлый, железный. Мечи начали ударять по камню. Сотни лезвий, сотни рук. И вслед за этим, в один гулкий голос:

– Зисс харк анайра’от!

– Что они говорят?! – дварф завертел головой, будто искал глазами подтверждение своим наихудшим догадкам. Его густые брови дёрнулись, как щетина потревоженного зверя, а в горле глухо хрюкнуло тревожное. – Что это за... что они вопят?!

– ЗИСС ХАРК АНАЙРА’ОТ!

Клич разнёсся, будто раскат далёкого горного грома, срывающий снежные лавины на склонах Престарого Хребта. Мечи вновь ударились о камень мостовой, ритмично, с возрастающей яростью. Металл отзывался, как барабан костей.

– Зисс харк анайра’от! Победа или смерть! – произнёс кто-то гулко и чётко, переводя чужой язык с благоговейной торжественностью, как будто это было не просто пояснение, а присяга, сказанная древним духом.

Торальдус, до сих пор мрачный, выпрямился. Его лицо озарила хищная, неожиданно светлая улыбка. Она была как отсвет стали в пещере – мрачной, но не лишённой надежды.

– Таков путь великого воина. – сказал он почти шёпотом, но все стоящие рядом услышали. Мгновение спустя, он прищурился, будто сквозь плотный туман мыслей прорезалась ясность.

– Поединок один на один. – тихо продолжил Валирно'орда. – Старый Суд Севера. Позабытый, как и всё, что было благородным прежде.

– Зисс харк анайра’от! – крик толпы ударил в грудь, как удар щита.

Кто-то из солдат сдержанно всхлипнул – не от боли, но от предчувствия великого.

Тремус, понимая, что отступать уже поздно, а бежать – позор, сжал зубы так, что скулы будто треснули от напряжения. В его глазах металась ярость, подогретая толпой, временем, тенью короны, тяжестью предков. Он откинул мантии назад, и выкрикнул:

– Меч!

Оруженосец едва не выронил ножны от неожиданности. Тяжёлый эспадон с лязгом и снопом искр вышел на свет, как древний зверь из клетки.

Торальдус шагнул, но на его пути встали двое воинов – рыцари Западной Тремаклы, в броне, не знающей гравировки, но носящей суровое достоинство.

Герой-орёл!

Мечтою, Сердце согревая, Чрез боль и тернии, Сжигая... На крыльях, Небо сотрясая, Летишь ты ввысь, Герой-орёл! И враг, Спину писком опаляя, Как царь, Опавший в опалу, Уж хочет он и жаждет очень, Когда ж ты, Птица, Ниц падёшь ему. Но ты идёшь, Герой, Закалённый боем, Тебе их лепет – сущий вздор. Но кто диктует?.. Разве это воин? Их слово, От того не весит ничего. Мраком, Путь не весел, Судьба, зараза, Бьёт и бьёт! Но ты, Гонимый с поднебесья, Взлетаешь ввысь, Герой-орёл!

Торальдус остановился, не ударяя, но взглянув с таким презрением, что воздух между ними задрожал. Взгляд Юстиана, не лишённый королевской породы, глядел как суд.

И тут шагнул вперёд один из рыцарей – широкий, статный, закованный в тяжёлый доспех. Плащ его колыхался, словно знамя, пытающееся оторваться и взлететь. Он поднял забрало шлема – под ним была маска. Череп, выкованный из чёрной стали с отблеском ртути, глядел в лицо каждому.

– Сир Арториас Адольф Лондо из Лондра, Ваше Величество. – голос у него был низкий, сдержанный, как у человека, привыкшего говорить только в нужный момент. – Я давал клятву вашему отцу и был учеником вашего дяди, Торасса Юстиана.

Ветер с запада пробежал по мосту. Откуда-то за спиной донёсся стук древка, ударившего по камню, как знак.

Торальдус чуть обернулся, едва-едва. Он знал этого рыцаря, как знают глыбы скал – по очертаниям. По весу присутствия.

Около шести фэрнов отделяло их, но они стояли, как на одной линии. Один – в чёрной броне с багровыми лентами, другой – в сверкающем латнике с мраком в руке.

Арториас держал меч – широкий, без единой драгоценности, с лезвием, исписанным знаками крови. Доспех его был украшен намётом в чёрно-красную полосу, из-под шипованных наплечников извивались гербовые ленты Дома Лондо, будто змеи преданности. Но он не делал шагов, а только ждал приказа, готовый схлестнуться с кем бы то ни было.

Торальдус не улыбнулся. Он лишь слегка качнул головой, будто признавая старого друга и меч, готовый быть вырванным из ножен мира.

– Всё под контролем, сир Арториас Лондо. Это лишнее, не требуется.

Слова были спокойны, но за ними стояла скала. Арториас кивнул. Не убирая меч, он отступил: не трусливо, а с достоинством, как тень, отступающая в ночь.

Тогда снова заговорил Тремус.

– Прочь с дороги! – рявкнул он, отбрасывая руки своих стражей. – Не сметь мешать!

Воткнув клинок в доски моста, с хрустом и треском, будто пронзая кость вековой сосны, Торальдус опустил руку к пряжке. Тяжёлый меч слегка качнулся от вибрации и остался торчать, точно указующий перст древнего суда. Воин медленно, почти торжественно, расстегнул застёжки на поясе и, не спеша, снял с себя шлем. Он осмотрел его на миг, как будто глядел в зеркало прошлого, и затем надел на голову, упрямо вдавив в седую копну волос. Лязг застёжек был чётким, как щелчок трибунала.

Сдвинув шлем так, чтобы забрало легло на место, он ещё раз повернул голову в сторону оппонента. Взгляд скользнул, хищно, остро, будто кинжал, по фигуре самопровозглашённого короля, всё ещё стоявшего с открытым лицом. Тот не шелохнулся. Не надел доспешную маску. Не скрывался. Только корона, как изысканная насмешка, покоилась на его голове, будто призрачная защита от стального рока.

Торальдус выдернул меч. Протяжный, почти болезненный скрежет прошёлся по доскам, а затем – характерный тхонг, когда металл отозвался резонансом в рёбрах. Он поставил его перед собой – под острым углом, почти сорок пять градусов, как учат старинные школы. Хват – жёсткий, как поступь гнева.

Тремус, отозвав жестом оруженосца, сделал то же. Лезвия затаили дыхание. По мосту прошёл холод. Не ветер – именно холод. Словно сама река под ними, чёрная и тёмная, начала напевать древнюю песнь.

Оба стояли. Неподвижные. Равновесие лязга и воли. Два фигуральных изваяния, два зова крови. Никто не дышал. Толпа молчала. Даже военные животные под знамёнами утихли, лишь раздувая ноздри. Врата и стены Саринтена, казалось, накренились к мосту, будто стараясь не упустить ни мгновения.

Варатрасс, стоявший чуть поодаль, не сводил глаз. Внутри всё напряглось, словно сердце скрутилось в кулак.

«Давай, здоровяк. – промелькнула у него мысль, словно отблеск холодной стали. – Нанеси ему сокрушительное поражение!»

Из-под шлема Торальдуса вырвался долгий, тягучий выдох. Он превратился в тонкую струйку пара – почти как молитва в утреннюю стылую зарю. Смыкание век... будто последний знак примирения с миром.

И в следующую же долю секунды – выпад.

Рывок был внезапным, резким, как раскат молнии на абсолютно тихом небе. Но Торальдус не отступил – он поднял меч одной рукой, без напряжения, без страха. Удар Тремуса скользнул, сменив траекторию, но был перехвачен обеими руками с такой силой, что дерево под ногами издало жалобный стон.

Саринбьёрн нарастал, как шторм. Он двигался – шаг за шагом, без рывков, без криков. Каждый выпад – как раскат барабана. Каждый шаг – как набат. Сталь встречалась со сталью, скрежещущей, поющей, ревущей. Ноги скользили по мосту, доски стонали, у кого-то задрожали пальцы.

Они казались равными. Двое, выточенные из разных эпох, сражающиеся будто в иной реальности.

Торальдус, сделав ложный выпад, поднырнул под защиту и нанёс мощный боковой. Эспадон Саринбьёрна пошатнулся, сорвался с линии и – вот оно! – почти вылетел из пальцев. Уловив это, Юстиан сжал рукоять обеими руками и вложил в следующий удар всё: кровь, долг, происхождение, пепел истории.

Ветер прошелестел сквозь проёмы в доспехах. В этом шелесте – суд. В этом мгновении – весь Север.

Удар. Сталь встретилась со сталью. И в этом столкновении что-то не выдержало. Звук – не звон, а треск, ломкий, режущий, как хруст раздавленного позвонка.

Секунда. Две. Все застыли. Меч Торальдуса остановился у шеи Тремуса. Клинок дрожал. Но не от неуверенности – от напряжения.

Скрежет.

И боль стали.

Эспадон Саринбьёрна разломился. Где-то близко к гарде – точно там, где опора переходит в пустоту. Обломок лезвия, ещё шершавый от давления, упал у ног его владельца и звук был не падением, а приговором. Глухой, как барабан смерти.

Зрачки Тремуса сузились. Лицо его окаменело, и он словно перестал быть человеком – только оболочка с застывшим комком в горле.

– Победил. – почти шёпотом произнёс Транг. Он щурился, будто сууровый свет ударил в глаза, хотя Суур не было вовсе.

Толпа молчала. Даже кони. Даже флаги. Даже время.

Тремус ещё стоял. Но не долго. Он отпустил рукоять обломка, словно она обожгла. Опустился на одно колено. Пыль с досок поднялась лёгкой волной, смешавшись с дыханием поражения.

– Ѧзъ, Тхрѣмъѣмусъ Сѧрінбьёрнъ, сынъ Тхрѣмъѣммѧ III Сѧрінбьёрнѧ...[29] – его голос был не дрожащим, но не громким. – прармъѣдхъ ліцунмъ нрѣмінуѣмӧй смрѣртхі прармъісѧґаѭ ўармъ нѧ ўрѣрнӧстхрѣмрѣмъ, Тхӧрѧльдхусъ Ѭстхианнъ.[30]

Он поднял глаза. В них не было ни умоления, ни злости – только долг и пустота. Перед ним лишь холодное, полуопущенное забрало, за которым, казалось, билось не сердце, а осколок империи.

– Ѧзъ, ӧтхъръѣкхаѧсь ӧтхарръ ўсрѣхъ тхітхулӧўъ, пӧдхӧдхдхрѣржрыўарѭ ўаршры ӧбӧснрѣӧўарнныѧ пірітхізѧціирхъ нѧ сіирхъ зѣмлі. Ӧтхънынрѣ... ѧзъ ґӧтхӧўъ прармъінѧтхь кхуннчінѧ сӧ чѣстхьѭ и ӧпрармъѧўитхъсѧ ўӧръ Чѣртхӧґи Шрӧрѧ.[31]

Повернув меч плашмя, клинок отражающий утренний свет, словно поток застывшей молнии, Торальдус с неторопливой торжественностью опустил его на плечо Тремуса. Движение было мягким, не лишённым достоинства – не как удар судьи, а как прикосновение судьбы.

– Дхрармъѧкхунны мрѣртхўы...[32] – произнёс он, глядя на склонённую фигуру.– великиеКхӧўрѣнѧнтхъ тхӧжрѣ мёртхўъ. Нӧ ґрархъѧдхунтхъ иныѧ ўӧрйны, и ўӧръ ніхъ нѧмъ нужрны будхунтхъ ўӧрины ўрѣлікхиѣръ.[33]

В его голосе звучал не приговор, но власть. Не жестокость, но признание. Речи шли не от стали – от сердца, из глубин той памяти, что хранит каждый правитель: о подвигах, долге, падениях и вновь восстающих.

– В этот смертный час, – продолжил он. – я дарую тебе имя своего рыцаря, Тремус Саринбьёрн, ибо меч твой ещё не сказал последнего слова.

Тремус приподнял взгляд. Он хотел было что-то сказать, что-то возразить – быть может, напомнить о поражении, о гордости, о чём угодно, что держит человека на коленях.

– Но...

Торальдус не дал ему договорить. Он лишь шагнул ближе, вознёс руку и спокойно, почти с отеческим одобрением, приложил её к другому плечу.

– Так встаньте же, сир.

Лёгкий удар: ни звук, ни сила, но знак. Завершение Суда. Не казни. Признание.

Встав, как будто с трудом поняв, что может, Тремус смотрел на него так, будто, наконец, увидел в этом человеке не врага, а что-то большее – древнюю силу, правду крови, пепел предков. Его лицо было взволнованным, напряжённым, словно внутри кипела буря, а снаружи – только остаточный шлейф её ветров.

Торальдус вновь воткнул меч в доски моста, как жрец погружающий скипетр в алтарь. Снял с головы тяжёлый шлем – неспешно, почти торжественно – и повесил его на пояс. Лицо его теперь было открыто, и, казалось, даже небо позволило себе немного света, чтобы рассмотреть черты победителя.

– Я нарекаю вас Верховным лордом Тремаклийского Простора. – произнёс он медленно, выговаривая каждое слово, будто чертя их огнём по воздуху. – И дарую обязательное право нести власть здесь, в Ильтур вар Саринтене, от моего имени. Это – моя воля.

Торальдус похлопал его по плечу. Для Тремуса вся его жизнь переменилась в один миг.

– Ваше Величество... – только и смог он прошептать, в груди сражаясь со старым „я“, что ещё не готово было сдаться, но уже чувствовало: поражение оказалось милостью.