Частицы случайности. Часть 1. Страх полета

Это было неправдой. Занималась. Несколько лет назад курировала выставку молодых фотографов, помнила каждый кадр. Тогда ещё могла чувствовать искусство, а не просто разбирать его на части.

— Без тебя никак. Ну пожалуйста.

В этой просьбе была такая искренность, какой она давно не слышала. Когда её в последний раз о чём-то по-настоящему просили? Дети просили каждый день: поиграть, почитать, включить мультики. Но это были её дети, и их просьбы иногда отскакивали от неё, как мячики от стены. Муж перестал просить ещё до того, как решил пожить отдельно. А такого, чтобы кому-то понадобилось именно её профессиональное мнение, не случалось уже давно.

— Хорошо, — слово вырвалось неожиданно для неё самой. — Но я всё равно подумаю. Сначала посмотрю работы. Прикину масштаб трагедии, — впервые за разговор в её голосе мелькнуло что-то живое. — Мне нужно понимать, с чем я буду иметь дело.

— Да, конечно! Сейчас всё подготовлю и пришлю. На этот номер?

— На этот. Буду ждать.

Ждать. Единственное, чему она научилась за эти месяцы. Ждать, когда подействуют таблетки. Ждать, когда забирать детей. Ждать, когда что-нибудь изменится само собой.

Она опустила телефон на одеяло. Из гостиной долетал приглушённый звук телевизора: дети убавили громкость почти до шёпота, чтобы не разбудить её. Они умели ходить на цыпочках мимо её двери, переговариваться вполголоса, ставить мультик так тихо, что слов было не разобрать. Маленькие сообщники маминой болезни.

Она снова повела ладонью по простыне, по холодной, давно остывшей ткани. Кровать была большая, двуспальная. Они выбирали её вместе, когда переезжали сюда и заканчивали ремонт. Тогда она ещё во что-то верила: обустраивала жильё, с любовью подбирала каждую деталь: изголовье, бельё, тёплый свет над тумбочками. Теперь в этом доме за плотно задёрнутыми шторами поселилась тишина. Она давно спала посередине кровати, раскинувшись, никого не ожидая рядом.

Она попыталась вспомнить, когда муж в последний раз тянулся к ней в этой постели, и не смогла. Кажется, ни разу. На этой кровати они только спали, спина к спине, с холодной бездной из одеяла посредине. Близость кончилась гораздо раньше переезда, ещё в старой квартире, несколько лет назад. Может быть, всё надломилось тогда, когда она набрала вес, вынашивая дочь, и перестала помещаться в свои платья. А может быть, позже, когда она долго не могла вернуться в форму после родов, а он уже привык не смотреть. Он не обнимал её и в те ночи, когда они ещё делили одну кровать: отворачивался, и она подолгу слушала его ровное дыхание, чувствуя себя соседкой по комнате. Незаметно она перестала быть для него женщиной. Женой, матерью, хозяйкой дома, конечно. Но не той, которую хотят. Тело, которое когда-то муж знал наизусть, стало просто её собственным. И больше ничьим.

На тумбочке стояла керамическая кружка с остатками вчерашнего травяного чая, мутного и холодного. Рядом выстроился её арсенал выживания: пластиковый контейнер с таблетками, помеченный днями недели, тюбик витаминов группы B, магний, всё, что посоветовал и прописал психотерапевт. Она начала пить таблетки через месяц после того, как муж впервые остался ночевать у друзей. «Временно, — сказал он тогда. — Пока ты не придёшь в себя». Прийти в себя. Будто она где-то потерялась и надо просто отыскать дорогу домой.

Она взяла кружку. Пальцы заметно подрагивали, привычный побочный эффект препаратов, с которым она так и не свыклась. Поднялась, пережидая головокружение, и пошла на кухню.

В прихожей у двери стояла его дорожная сумка. Он заезжал, когда было время или когда нужно было что-то забрать, и постепенно перевозил вещи. Сумка то появлялась на пороге, то исчезала. Взгляд зацепился за неё, и память сама размотала ниточку на год назад.

Тогда они только переехали. Он вернулся с тренировки, бросил сумку в коридоре, ушёл в душ. Она как раз загружала машинку.

— Тебе постирать что-нибудь? Ставлю короткий режим.

— Да, там спортивное, в сумке, — отозвался он из-за двери ванной.

Она открыла сумку, вытащила влажную форму, и вместе с ней на пол выпала пачка. Презервативы. Три штуки. Одного не хватало.

Он вышел из ванной, обмотанный полотенцем, ещё мокрый, растирая волосы.

— У тебя в сумке презервативы, — сказала она, держа пачку на ладони.

— Какие? Ты о чём? — он поднял брови.

— Обычные. Такие, какими мы обычно пользовались. Только не помню, когда это было в последний раз.

— Это не мои. — Он пожал плечами. — Наверное, у парней в раздевалке валялись, кто-то и закинул мне в сумку. Мало ли. Бывает. Не бери в голову.

— У тебя кто-то есть?

— Да ты что! Ты у меня одна.

Тогда она поверила. Точнее, разрешила себе поверить, так было проще. Но появилась трещина, и из неё сквозило. С каждым днём сильнее. Теперь его сумка стояла на том же пороге, и стирать в ней было уже нечего.

Дети, заметив её, сорвались навстречу.

— Мама!

Она присела, обняла обоих разом, уткнулась лицом в детские волосы, вдохнула тёплый запах. Это прикосновение она ещё чувствовала, одно из немногого, что пробивалось сквозь химию.

— Я Еву покормил, — сообщил сын с серьёзностью маленького взрослого. — Заварной кашей. Она почти всё съела.

— Молодец, — она потрепала его по макушке.

На столе остались грязные чашки и тарелка с присохшей кашей. Она равнодушно скользнула по ним взглядом и не стала убирать.

Она вылила в раковину остывший чай, набрала чайник, поставила греться, плеснула воды в стакан, сделала несколько глотков. Когда-то по утрам ей приносили воду прямо в постель. Давно. Так давно, что она уже не была уверена, не выдумала ли это.

Пока грелся чайник, взгляд её бродил по комнате и остановился на книжных полках. Корешки тяжёлых альбомов по искусству, тонкие каталоги выставок на испанском, английском, немецком. Когда-то каждая страница была исчерчена её аккуратными заметками. Барселона: она стояла на площади перед Святым Семейством, запрокинув голову, и пыталась охватить взглядом немыслимые шпили Гауди, а воздух пах жареным миндалём и морской солью. Позже были изогнутые, невозможные линии Хадид, перед которыми она могла стоять часами, разбирая логику этих форм. Те каталоги собирала женщина, которая ещё умела загораться. Сейчас та женщина казалась ей кем-то из чужой биографии. Где-то в шкафу до сих пор висело чёрное платье от Cos с отрезанными бирками, в котором она открывала свою последнюю выставку пять лет назад. Купленное для случаев, которые больше не наступали.

Дети сделали телевизор громче и расшумелись. Она вернулась в спальню, в привычный полумрак, и легла поверх одеяла, прикрыв глаза. Никуда не тянуло.

Услышав, как щёлкнул вскипевший чайник, она встала с кровати, взяла с одеяла телефон и раздвинула тяжёлые шторы. Комнату залило дневным светом. У окна стоял её рабочий стол с креслом и моноблоком.

Телефон завибрировал у неё в руке.

«Привет! Это Альбина. Высылаю работы Николь. Посмотри и скажи, что думаешь. Она очень ждёт твоего мнения».

Сдержанно. Без эмодзи и восклицательных знаков. Это уже обнадёживало. Следующим сообщением пришла ссылка на облако.

Она опустилась в кресло и открыла ссылку.

Фотографии загружались медленно, строчка за строчкой. На первом кадре было женское лицо крупным планом, половина в тени, половина в мягком свете из окна. Не гламур, не глянцевая красота. Что-то другое. Правда?

На следующем кадре были руки на фоне старой кирпичной стены. Не маникюрные руки модели, а обычные, с венами, с мелкими шрамами, с историей. Но сняты так, что несовершенства стали поэзией.

Она листала дальше, и в груди что-то начало оттаивать. Женские тела в городской среде, не как объекты, а как субъекты. Женщина на фоне конструктивистского здания, где геометрия архитектуры спорила с изгибами силуэта. Ню, снятое так деликатно, что нагота казалась естественной, как дыхание.

Она понимала! Автор видела женское тело не как декорацию, а как территорию переживаний. Каждый кадр говорил о том, что значит быть женщиной в этом городе, в этом времени, в этой коже. Никакого мужского взгляда. Взгляд изнутри.

Профессиональные рефлексы, которые она считала погребёнными, заработали с неожиданной чёткостью. Композиция смелая, но продуманная. Свет мягкий, объёмный, без драматизма. И смысл. У этих фотографий была душа.

«Я всё ещё умею видеть красоту. Просто разучилась её чувствовать», — мысль пришла не как откровение, а как тихое узнавание. Депрессия отняла всё, кроме профессионального зрения. Оказалось, умение видеть красоту устойчивее к химии мозга, чем способность любить или радоваться. Депрессия не отсутствие чувств, а их переизбыток. Заморозка от перегрева.

Она достала из нижнего ящика тумбочки блокнот, в котором раньше записывала идеи для выставок, нашла ручку. Написала: «Николь. Фотопроект. Сильные стороны: понимание женской природы, деликатность, работа со светом. Архитектура как контрапункт телу. Потенциал высокий».

Остановилась. Рука не дрожала. Почерк был таким же чётким, как раньше.

Продолжила: «Концепция: женщина и город. Диалог тела и пространства. Интимность в публичном. Название: „Территории“? Или „Женщина. Город. Время“?»

Она писала и чувствовала, как в голове выстраивается структура будущей выставки. Большие принты на белых стенах. Группировка по темам. Открытие вечером, когда мягкий искусственный свет подчеркнёт настроение работ.

Этого было мало. Чтобы понять, как показать эти работы, ей нужно было видеть каждый кадр крупно, в деталях. Она включила моноблок и, пока он загружался, торопливо сходила на кухню, налила себе чаю и так же быстро вернулась. Придвинулась ближе к большому экрану. Ей не терпелось рассмотреть всё как следует.

***

Дневной свет едва проникал сквозь прикрытые жалюзи. За окном простирался внутренний двор, отгороженный от города бетонными стенами. Директор предпочитал работать в тишине, и полумрак кабинета нарушал лишь свет мониторов. Он сидел, откинувшись в кресле, положив ногу на ногу, правая рука опиралась о стол. График на экране упрямо стремился вверх. Каждый тик уводил от цели. Каждый тик означал потерю прибыли и «оборотки». Завтра платить арабам за оборудование. Пока ещё в долларах.

Средств на счетах хватит на пару лет безбедной жизни, хорошая подушка для компании, которую он так успешно оптимизировал. А вот дальше… Новых поставщиков он нашёл, но валютная логистика и обменный курс превратились в новый налог на бизнес. Он склонил голову к окну. Кто бы знал, как он мечтал, чтобы всё стало как раньше.

Он развернулся и посмотрел на стеллаж, стоявший сбоку. Среди книг и папок виднелся ряд фотографий. На одной из них — он. В спортивных штанах и олимпийке на фоне коробок в контейнере. Рядом с этим фото на подставке лежала тяжёлая перьевая ручка с гравировкой — подарок партнёров из фонда за успешно закрытый год. Писать ею он давно перестал, а спрятать не мог. Он тяжело вздохнул, и его взгляд стал рассеянным. Раньше за спиной были те, кто эту ручку дарил: внедрили свою систему, спускали разнарядки, своим весом продавливали контракты, к которым его, вчерашнего перекупщика комплектующих, и близко бы не подпустили. От него требовалось одно — исполнять план. Теперь за спиной никого не было. Ручка осталась.

Как раньше не станет. Он это понимал. Прошлый год сломал все планы на выход из операционки. Придётся снова работать самому, своей головой, а он успел от этого отвыкнуть. Мысль раздражала. Раздражала больше, чем этот самонадеянный выскочка Кир, больше, чем вечно заглядывающий ему в рот Константинов.

Он снял трубку, набрал внутренний номер. Номер не отвечал. Он взял мобильный.

— Людмила Алексеевна, а вы не на работе? Дома? Ах да, совсем запамятовал с этими делами! Вы же ещё в декрете. Людмила Алексеевна, у нас платёж по арабам завтра. Курс опять полез вверх, видели? Может, придержим день-другой, вдруг откатит.

Он слушал её объяснение и постукивал пальцем по столу. Она знала директора и его цифры лучше него самого и одна во всей конторе могла сказать ему правду, ничем не рискуя. Но не говорила. Не только из соображений субординации. Они дружили. Тесно общались. Иногда, возможно, даже излишне тесно. Людмила Алексеевна работала с ним с самого основания фирмы. О том, как далеко заходила их дружба, знал только кожаный диван в её кабинете. Детей она воспитывала одна. Муж ушёл от неё, когда она была беременна первым.

— Хорошо. Сделаем, как скажете. — Он помедлил, и резкость, с которой он говорил со всеми, ушла из голоса. — А как ваши? Как у старшего в школе… Выпускные классы на носу… Поступление… Может быть, помощь какая-то нужна? Вы не стесняйтесь, говорите.

В трубке стало тихо. Он и сам не знал, зачем спросил.

— Ладно. Не буду отвлекать. — Он положил трубку.

В дверь постучали, и в проёме возник силуэт Виктора. «Лёгок на помине», — директор оторвался от графиков.

— Игорь Викторович, можно? — по-детски робко спросил Константинов.

— Да, Виктор, заходи, садись. — Директор посмотрел на него снисходительно.

Константинов пересёк кабинет, сел и огляделся. Этот кабинет всегда его пугал. Тёмные стены давили, стеклянный стол отражал приглушённый свет мониторов, и слова здесь будто застывали в воздухе, становясь свидетелями принятых решений. Виктор ёрзал на стуле, чувствуя, как потеют ладони. Ворот футболки давил шею. В сущности, он пришёл с простой просьбой, но в этом кабинете она вдруг показалась ему постыдно мелкой.

— Что у тебя? — директор смотрел равнодушно, будто делая одолжение.

— Игорь Викторович, — промямлил Константинов, — у меня просьба. Точнее, не просьба, а это… Мне помощь нужна. Ну, короче, я тут…

— Виктор, ты будешь тянуть или скажешь что-то членораздельное?

— Короче, денег хочу занять у вас. На первый взнос по ипотеке надо, — выпалил он, почти зажмурившись.

Директор молчал. Изучал. Виктор заёрзал и покраснел ещё сильнее. Прошло больше минуты, прежде чем директор спросил:

— О чём ты мечтаешь? — голос был тих и вкрадчив, как звук купюр в счётной машинке. В нём слышалась интонация психоаналитика, готового вскрыть самые потаённые желания пациента.

Виктор растерялся.

— Мечтаю?.. — он запнулся, чувствуя, как в голове проносятся все его планы. — «Гелик», — слово вырвалось помимо воли.

— Гелик? — морщины на лбу директора собрались в школьные прописи.

— Чисто мужская, пацанская тачка. Мощь, брутальность… — он говорил и не узнавал свой голос, будто озвучивал чужой сценарий. — Ну и ипотека, конечно. Это в первую очередь.

Рука директора скользнула к ящику стола размеренно, словно в замедленной съёмке. На стекле тускло блеснули ключи от Porsche Panamera. Виктор почувствовал, как внутри что-то надломилось. Все мечты и мысли растворились в холодном блеске металла. Мозг уже рисовал картины: завистливые взгляды коллег, шёпот за спиной, уважение тех, кто раньше едва его замечал. Девочки, делающие селфи рядом с машиной. Его машиной.

— Всё возможно, если усердно работать, — произнёс директор. — И быть лояльным не только к компании. Ты понимаешь, о чём я. — В голосе не было ни обещания, ни одобрения, только констатация неизбежного.

Виктор сглотнул. Во рту пересохло. Ключи лежали так близко, что он различал каждую царапину на брелоке. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая голос разума, шептавший о слишком крупной ставке. Рука дёрнулась вперёд едва уловимым движением, которое он не смог подавить. Но что-то остановило: то ли последний барьер совести, то ли страх перед пропастью, открывавшейся за этим простым движением.

— Я… — он поднял глаза на директора, чувствуя себя человеком, продающим душу за призрачное обещание счастья. — Буду работать. Буду работать ещё усерднее.

Директор кивнул. Ключи исчезли в ящике так же медленно, как появились. Приманка снова спрятана до следующего раза.

— Хорошо. Тогда всё у тебя будет.

Виктор улыбался, гордый и довольный собой. Ещё вчера всё, о чём он мечтал, было похоже на просёлочную дорогу, а сегодня перед ним лежала прямая шестиполосная магистраль ко всему, чего он захочет.

— Что-то ещё? — директор прервал его мечты.

— Ну, я пошёл работать.

— Подождите минуту. — Директор взял смартфон и набрал номер. — Кирилл Александрович, зайдите ко мне.

Улыбка сползла с лица Виктора.

— Виктор, — медленно начал директор, — вот именно об этом я и хотел поговорить. Твоя дисциплина. Сегодняшнее поведение недопустимо. Я не про планёрку, а про опоздание.

— Ну я же объяснял, были…

— Мне это не надо знать. Надо исправиться. Надеюсь, мотивации у тебя теперь достаточно. И ещё. Нам приходится работать с разными людьми. Мне тоже многие не нравятся, с удовольствием бы кое-кого уволил, но заменить пока некем. Раз уж мы в одной лодке, надо грести и присматривать за коллегами, чтобы не расслаблялись. У тебя есть все шансы сплотить коллектив. Я в тебя верю. Не всё же тебе начальником отдела быть. Может, станешь директором филиала. А теперь иди работай.

Глаза Константинова вспыхнули. Лицо расплылось в широкой расслабленной улыбке. Он встал, пожал директору руку и направился к двери.

В приёмной он столкнулся с Кириллом.

— Привет, спортсмен! — Кир протянул руку. — Сколько жмёшь от груди?

— Сто сорок. На подходе к полтосу, — с гордостью ответил тот.

— Круто. А зарплату когда последний раз жал вверх? Или так и будешь протеиновыми батончиками на «авито» спекулировать?

— Это другое, — загадочно протянул Виктор.

— Точно. Железо честнее. — Кир едва заметно улыбнулся. — Но честнее всего крипта.

Константинов почесал затылок.

— Ладно, потом как-нибудь расскажу. Надо же помогать коллегам повышать благосостояние, раз премии не светят.

— Премии не светят только тем, кто не работает, — в голосе Виктора сквозила уверенность. — Вот мне светят!

— Кстати, — небрежно бросил Кир, — главбух просила передать: документы по твоим клиентам готовы.

— Какие документы?

— Не знаю. Что-то про расхождения. Сказала, ты поймёшь.

Виктор напрягся.

— Я ничего не знаю про расхождения, — сказал он и сглотнул.

— Странно. Она говорила очень уверенно. Цифры, говорит, не сходятся за несколько кварталов. Ну да ладно, наверное, ошиблась. — Кир задержал на нём взгляд. — Ладно, Витя, я бы поболтал, но босс ждёт. Вызвал обсудить премию. — Кир засмеялся. — Если будут вопросы по крипте, заходи, помогу. Вдруг однажды проснёшься миллиардером? Настоящие деньги делаются, пока ты спишь. Подумай над этим.

Кир постучал и открыл дверь кабинета.

***

— Лера, нужно забронировать билеты и гостиницу на конец месяца, — сказал Кирилл, зайдя к секретарше. В голосе звучала усталость человека, привыкшего, что даже заказ билетов превращается здесь в спецоперацию из-за чужой некомпетентности.

Кондиционер работал на полную, жалюзи были задёрнуты, но в кабинете всё равно висел воздух, в котором задыхались инициативы и как бактерии в чашке Петри множились оправдания.

— А вы можете написать, какая гостиница, точные даты и на кого билеты? — начала Лера свою привычную арию избегания ответственности, поправляя и без того идеально лежащую папку.

— Ты сама гостиницу выбрать можешь? — Кирилл улыбнулся. — Потолок четыре тысячи в сутки. Игорь Викторович дал добро, произнося каждое слово как эпитафию: «Времена сейчас непростые… Надо контролировать расходы… и по возможности экономить». Многоточия звучали громче самих слов.

— Ну я так не могу, — её голос звучал так, будто она оказывает всему офису милость самим фактом присутствия. — Я забронирую, а потом кому-то что-то не понравится.

«Ах, священная мантра современного работника, — подумал Кирилл. — „А вдруг не понравится“. Боязнь ответственности, возведённая в искусство».

— Помню, прошлый раз Игорь Викторович был очень… выразителен.

— Это не я выбирала! — прокудахтала Лера.

— Знаю. Просто констатирую. — Он выдержал паузу. — Кстати, он так и не рассказал, почему вернулся тогда на день раньше.

Лера побледнела.

— Ладно, я сам выберу гостиницу и пришлю тебе подробный план: кто, куда, когда и в каком настроении летит, — внутри поднималась знакомая волна. Не злость, именно раздражение: злость была бы для этой ситуации слишком простым чувством. — Но забронируешь сегодня. Сегодня пятница, дальше бронь можем не поймать, и нам снова достанутся номера с видом на помойку и звукоизоляцией из картона.

— Ну, сегодня я не обещаю, — протянула она с интонацией капризного ребёнка.

— Нет, Лера. Именно сегодня. Это не просьба. Это третий закон Ньютона офисного пространства. — Голос его обрёл плотность, от которой хрупкие оправдания начинают трескаться по швам.

Вернувшись к себе, он составил таблицу рейсов с методичностью налогового инспектора и фантазией архитектора. Через два часа она лежала у Леры в почте. Ещё через час Лера появилась в его кабинете с лицом, предвещающим радостные новости.

— С Сибирью всё хорошо, — начала она бодро, — а вот с западом… как бы помягче… катастрофа. Везде, где вы написали, места закончились.

— Ещё в прошлом веке? — он мысленно считал до десяти на трёх языках. — И что ты предлагаешь?

— Ну… поищите ещё что-нибудь сами.

— А ты поискать не можешь? — Он перешёл на шёпот, каким объявляют войну.

— Нет, не могу. Везде всё занято.

Кирилл глубоко вздохнул. На краю сознания мелькнула знакомая картина: точно так же начинал и Игорь Викторович. С тихого, вкрадчивого тона, за которым следовал ядерный взрыв. Нет. Он не станет повторять этот сценарий. Он сделал медленный выдох, словно входил в сложную асану.

— Лера, послушай меня внимательно. Это не просто бронирование. Это четыре месяца подготовки, которые превратятся в тыкву. Это деньги, которые испарятся, как скидки после чёрной пятницы. Это контракты, которые уплывут к конкурентам. И штрафы за срыв тендера, которые свалятся на нас как снег на голову в июле. Про июль я буквально. Понимаешь масштаб трагедии?

Лера пожала плечами с равнодушием космических масштабов.

— Ну я же не знала, что всё так серьёзно.

— Это лето, сезон отпусков. Заграница не работает, все рассыпались по стране. Нормально, что мест нет, их бронируют за год вперёд.

— Ха! Нашли куда ездить! — фыркнула Лера.

— Представь себе. Да здравствует внутренний туризм. Давай ищи, я тоже подключусь.

Лера ушла, оставив за собой лёгкий аромат безразличия.

Через полчаса Кирилл заглянул к ней сам.

— Ну что, есть результат?

— Нет… — протянула она тем тоном, каким сообщают, что кончился сахар.

— А искала?

— Ну да.

— Точно?

Кир знал, что в офисе все врут. Разница только в таланте. Лера была не из одарённых.

— Если бы искала по-настоящему, давно бы нашла. — Он положил перед ней листок. — Вот готовое решение: название, сайт, мейл. Нужно шесть номеров.

— Хорошо, сейчас напишу им.

Когда Лера наконец доложила об успешной броне, Кирилл поймал себя на том, что машинально массирует виски. Привычка, нажитая за год работы с Игорем Викторовичем. Фантомная боль от предстоящего разговора уже пульсировала в затылке: директор обязательно найдёт повод для творческой критики.

На телефоне мигнуло пуш-уведомление. Кир открыл приложение авиакомпании и проверил брони. Одной не хватало. Письмо с дублем нашлось в почте. Он только собрался внести недостающий билет, как раздался звонок.

— Кирилл Александрович, зайдите ко мне.

Войдя, он застал директора за привычным ритуалом гипнотизирования биржевых котировок.

— Кирилл, вы же человек разумный, — директор повернул голову. — Вам, надеюсь, понятно, что Виктор в компании не для красоты.

— Я бы согласился, но тогда мы оба окажемся неправы, — Кирилл растягивал слова, будто объяснял очевидное особенно медленному ребёнку.

— Как вам будет удобно. Можете сколь угодно играть в профессиональную гордость. Или делать сразу как надо. У меня нет времени разбираться в тонкостях вашей борьбы за справедливость.

Кирилл едва заметно улыбнулся.

— Вот и отлично. Кстати, — продолжил директор елейным голосом, — я тут слышал, вы неплохо разбираетесь в криптовалюте?

Кир удивлённо посмотрел на него, прекрасно понимая, на чьих ногах эта информация пришла к директору.

— Да так. Не сказать, чтобы очень хорошо. Знаю несколько токенов.

— А мне сказали, вы прямо профессионал. И даже свой портфель имеете. — Директор анализировал каждое микродвижение мышц на его лице.

— А к чему вопрос? — Кир вскинул брови.

— Вы же слышали, арабы хотят стейблкоины. Мне нужен кто-то, кто во всём этом разбирается. Помощник, который снимет с меня часть работы. Поверьте, к своим людям я бываю щедр и никогда не забываю их заслуг. Сможете рассчитывать не только на премию. Имейте в виду. — Директор продолжал следить за его реакцией.

— Большая ответственность, — Кир выдержал паузу. — Но я подумаю, как решить вопрос наиболее выгодно для компании.