Враг государства

— Хочешь попробовать?

Я посмотрел на него как на идиота. Позже сам купил себе жвачку, развернул перед сверстниками и начал жевать с тем же напускным величием. Первый яркий вкус быстро кончился — я выплюнул эту гадость. Надо было видеть их возмущение! Теперь идиотом (точнее, дебилом) считали меня. По классам пошли рассказы, как я всего десять минут пожевал и выкинул жвачку. Но к тому времени мнение сверстников меня уже не волновало.

Первым жёстким ударом стало изменение в поведении одного из старших — самого благосклонного ко мне, с его видаком и винилом. Раньше он мог, проходя мимо, спросить, как дела, и рассказать о новой пластинке. А потом вдруг сам же предлагал прогнать меня, даже не открыв дверь. Было что-то неладное. От других старших я узнал: его отстранили от дел. Ходили слухи, что он «на чём-то сидит». А однажды утром его нашли мёртвым. Передоз. Старшие только пожали плечами: мол, так даже лучше, чем смотреть, как человек превращается в животное.

Уже открылись первые ларьки — иначе где бы я взял ту жвачку? В отличие от магазинов, у них были яркие витрины с незнакомыми алюминиевыми банками и шоколадными батончиками. Это было ещё до 90-го.

С их появлением начался слом дворовой культуры. Ларьки открывали старшие на своей территории — значит, её теперь надо было охранять. И не только от чужих, но и от соседей. Воспринималось это как норма. По телевизору говорили: ничего страшного, если в нашем обществе появятся богатые. Раньше мы всё делали не так, а теперь будем строить «социализм с человеческим лицом».

Расслоение ощущалось странно. Большинство верило, что изменения — к лучшему. Противодействия почти не было. Люди по привычке ждали чего-то от государства, а оно, наоборот, отстранялось. Закрепилась мысль: «Есть мы, которые работают, а есть они — ноют и сидят на шее у государства». Со временем это подтверждалось: те, кто «мутил», жили лучше. А те, кто ходил по парткомам или просто на завод, — всё хуже.

Что до меня — один из старших как-то подозвал и спросил, чем я занимаюсь кроме учёбы и работы. Ответы его не обрадовали. Он дал мне телефон знакомого тренера по борьбе:

— Запишись.

Секция оказалась в другом районе, от конечной до конечной. Но я стал её посещать.

И вот мы подходим к узловым годам — 90-му и 91-му.

35. Цой — мертв

Новый учебный год в 1990-м начался с необычного урока. Наверное, такая же установка прошла во всех школах – просто мы об этом никогда не говорили. И вот на классном часе нам объявили, что «наш любимый певец» погиб в автокатастрофе.

Для нашего класса это стало неожиданностью – мало кто знал его. Я знал, и мне было с чем сравнивать.

В то время ни для кого не было секретом, что на эстраде царил плагиат. Брали музыку, переводили тексты. Можете сколько угодно спорить об уникальности Цоя, но и он не был исключением. Мне повезло: к моменту знакомства с его песнями я уже слышал The Cure и The Smiths. И, поскольку я учился играть на гитаре и знал ноты, прямые совпадения резали слух. Позже я стал терпимее – каверы даже нравились, – но в подростковом возрасте заимствования воспринимались болезненно.

Так что для многих стало откровением, что у них, оказывается, был кумир, который погиб при странных обстоятельствах. Началась лихорадка: все искали записи. И только тогда, с опозданием, на стенах появились «Кино» и «Цой жив». Видимо, наш город был слишком далёк от столиц, и мода добиралась до нас медленно.

Нашу эстраду тогда воспринимали снисходительно. Зарубежные группы вроде KISS или AC/DC уже красовались на заборах, а свои казались вторичными – чужие мелодии, переделанные тексты, а то и вовсе переводы под видом оригиналов.

И всё же наши исполнители записывались легально, на «Мелодии», хоть и с налётом бунтарства. Непонятно было, против чего они так яростно борются – их тексты оставались стерильными, и без подсказки старших не разберёшь, о чём, собственно, песня.

А в это время Чумак с Кашпировским уже вовсю спасали народ магическими пасами из телевизора.

36. Пионерский галстук

На самом деле я не был таким уж отъявленным хулиганом. Работа постепенно меня перевоспитывала, учила жить в обществе.

Что касается драк – с возрастом их становилось меньше. Зато те, кто запоздало открывал в себе кулачную силу, хлебали по полной программе, вплоть до малолетки. За последние два года школы у меня случился всего один серьезный конфликт – драка. О ней потом.

91-й учебный год преподнес свои сюрпризы. Начиналось всё как обычно, но в какой-то момент я пришел в школу и нарвался на усмешки. Оказалось, пионерские галстуки уже можно было не носить. Позже отменили и форму. Не вспомню точно, когда именно – в 92-м и 93-м я перешел в другую школу, где её уже не было.

Я никогда не горел пионерским рвением. Принимали меня в последнюю очередь, вместе с отстающими – но к тому времени это уже не било по самолюбию, как в октябрятском детстве. Тогда, в младших классах, ещё хотелось возмутиться: чем я хуже? С возрастом эти обиды выветрились.

Забавно было наблюдать, как вчерашние активисты вдруг превратились в ярых борцов с совком. Переоделись, переобулись – выглядело это, по меньшей мере, странно. От социальных парадоксов спасала музыка – зарубежная, наша не цепляла, честно говоря.

Как-то видел глупый фильм, где школьник в СССР подрабатывал, делая за деньги домашние задания. Чистой воды бред. Если интересно, за что на самом деле платили советские школьники – вот мой опыт. В младших классах ещё застал, как перепродавали друг другу фото Шварценеггера и Сталлоне. Когда подрос и обзавелся проигрывателем, появился новый вид сделок – обмен записями. Но ставить это на поток было нельзя. Барыжничество не поощрялось.

Между нами существовала негласная иерархия: если звал сверстника другом – денег с него не брал. Приятель или знакомый – другое дело. Вы друг другу ничего не должны, так что если у него было что-то ценное для тебя, он называл цену. Если у тебя – ты. При взаимном интересе случался бартер. Так переписывали пленки, потом кассеты. У меня тогда не было второго видеомагнитофона для перезаписи, так что в этом процессе я поучаствую позже. Ещё через какое-то время тем же способом начнут копировать компьютерные игры.

Мой первый «Спектрум» появится уже на закате эпохи – только в следующем году.

37. Новая реальность

Август 1991-го. Путч. Мы смотрели на происходящее как на новый сериал по телевизору - с тем же "Лебединым озером" в перерывах между выпусками новостей. А в декабре СССР не стало.

Первые дни 1992 года прошли без истерик. В нашей семье не заметили резких перемен - своё подсобное хозяйство и взаимовыручка соседей сглаживали дефицит. Не помню этих знаменитых талонов, о которых все говорили. Январь выдался спокойным.

Но потом началось то, к чему никто не был готов. Бабушкины сбережения таяли на глазах. Дедушкина зарплата вроде росла, но покупала всё меньше. Откладывать стало бессмысленно - завтра эти деньги обесценивались.

Детали магазинного ажиотажа я знаю лишь со слов взрослых. Ценники переписывали по несколько раз в день, причём цифры на них часто не соответствовали реальности. "Не успели исправить!" - отмахивались продавцы. Контролирующие органы словно испарились. В воздухе витало ощущение полного безвластия.

Примерно тогда же появился злой анекдот: "Это у вас цены или телефоны, по которым их узнавать?" Хотя, возможно, он относится уже к 93-94 годам, когда цены перешагнули шестизначный рубеж.

Криминал тоже изменился. Обычные квартиры грабить стало невыгодно - теперь "работали" с обеспеченными. Склады оставались лакомым куском, но требовали транспорта - и он вскоре появился в нужных количествах.

Расцвел и уличный криминал. Те, кто раньше довольствовался одной удачной вылазкой в месяц, теперь рыскали ежедневно. Наркотики и палёная водка, пожалуй, единственное, что дорожало медленнее инфляции. Для многих уход в забытье стал проще, чем борьба за выживание.

По телевизору тем временем убеждали: это временные трудности, идёт великая перестройка. Кто-то всерьёз считал дни до обещанного улучшения жизни. Дворовая культура советского образца тихо умирала.

Лично мне жилось неплохо. Видя, как тяжело бабушке, я стал отдавать ей часть заработков, что лихо маскировалось под продажу музыки.

Занятия борьбой тоже помогали. Серьёзных успехов я не достиг - начинать нужно было раньше. Зато появились новые знакомые из других районов. Кстати, о легендарных "разборках район на район" - у нас такого не было. Если кто-то из новичков заводил разговор о драке с "чужаками", я лишь пожимал плечами: "Я ведь тоже с другого района. Почему раньше молчал?" Неловкость момента обычно переводили в шутку.

Настоящие проблемы исходили от полуподвальных секций карате. Их посетители любили после тренировок "тестировать" приёмы на прохожих. Возможно, такие секции существовали и раньше, но агрессивными они стали именно тогда - вместе со всей страной.

Однажды наш тренер не дождался на занятие одного паренька. Позвонил домой - оказалось, у того сотрясение после встречи с "каратистами" из подвала. Наш зал находился в школе, их - прямо под нами.

Тренер собрал нас и предложил "совместное занятие". Мы шли за ним, не до конца понимая, что нас ждёт. Его предложение о дружеском спарринге встретили хохотом. Когда на матах соорудили импровизированный ринг, каратисты были уверены в победе.

Первый раунд их обрадовал - их тренер сразу попал в лицо. Наш отступил, вытирая кровь с разбитой губы. Но во втором схватке всё изменилось - бросок через бедро, болевой, и противник сдаётся. Третий раунд закончился ещё быстрее, наш победил — удар лицом в маты, струйка крови из носа. Их тренер, к явному неудовольствию учеников, предложил перемирие.

Мы уходили победителями. На какое-то время провокации прекратились.

38. Маленькие победы

Я уже говорил, что летом 92-го переехал к маме в новую квартиру. Перешел в новую школу. Мама была в восторге: выпускные экзамены здесь засчитывали как вступительные в местный институт. А тот, в свою очередь, сотрудничал со школой, давая её ученикам преимущество при зачислении. Мама считала, что вопрос с моим образованием если и не решен, то дорога к нему теперь для меня максимально облегчена.

Наша дворовая организация перестала быть дворовой и разрослась на весь город — по крайней мере, так я тогда понимал. Гастроли превратились в деловые поездки, преступная деятельность — в конкурентную борьбу. Всем объявили: теперь мы работаем как бизнесмены. В новом районе мне поручили несколько ларьков. Мои задачи — инкассация и инвентаризация. Собранные деньги я относил в офис, где их записывали и учитывали. Мне разрешалось брать сколько нужно на жизнь — главное, отразить это в учете. Помнишь эти амбарные книги? Обычные тетрадки, куда вписывали приход-расход товара и денег.

Я взялся за дело с детским энтузиазмом. Сначала продавцы смотрели на меня снисходительно: мол, пацану поручили — пусть играется. Но этот взгляд быстро пропал. Я выстроил маршрут, приходил строго по времени, поднимал амбарную книгу и сверял выручку. Если находил излишек — приходовал, если недостачу — продавец тут же возмещал. Не согласен? Проводили инвентаризацию.

Негатив был только вначале. Один раз мужичок в годах решил ткнуть меня в мой возраст. Я встал со стула, вышел из-за прилавка и со всей дури всадил ему в солнечное сплетение. Когда он снова смог дышать, вопросов к моей компетентности больше не возникало. Женщин я не бил — с ними договаривался, объяснял. Через пару месяцев работы со мной недостачи исчезли совсем. За это мне доверили еще и зарплаты продавцам считать — фиксированную сумму или процент от продаж. Я высчитывал с удовольствием, тренируя математику.

Про насилие. Сейчас многие думают, будто бандиты только тем и занимались, что лупили всех подряд. Но тогда для меня это был просто инструмент. Как молоток: можно гвоздь забить, а можно и в лицо ударить — все зависит ситуации.

Почему я ударил того мужика? И почему мне это было легко? Перестройка уже грянула, заводы вставали, но инерция мышления оставалась. Продавцом в нашем регионе работали либо женщины, либо те, кого считали откровенными тунеядцами. Не мясники — у них работа тяжелая, — а вот сидеть за прилавком в ларьке для мужика было почти позором. Сейчас, конечно, барыги раздули из себя героев эпохи дефицита, но тогда 80% людей видели в них просто неудачников.

Так вот, передо мной стоит этот детина, который по моим понятиям туп, как бык. По-мужски было бы дать пощечину, но он выше меня на голову и вдвое шире в плечах. А как ты поступаешь с упрямым животным, которое не хочет заходить в стойло? Объясняешь ему его место. Если оно не понимает — заставляешь. Так что у меня даже тени сомнения не возникло.

39. Новая школа, первый и последний конфликт

В новой школе всё начиналось нейтрально. По крайней мере, не было того отторжения, как в старой. Форму отменили, все одевались кто во что хотел, но всегда опрятно — родители словно соревновались, чей ребёнок выглядит лучше. Школа была непростая, поэтому явного социального расслоения не бросалось в глаза.

Хотя странности встречались. Один парень, например, вечно приходил с примятой головой, будто его подняли с кровати и сразу отправили на уроки. Он носился в туалет, пытаясь пригладить волосы под краном. А когда забывал — класс встречал его криками: «Сосна пришёл!»

Я привык держаться в стороне. Не то чтобы меня это сильно беспокоило — всеобщего внимания я не искал. Звёзд хватало: вот, например, сын того, кто торговал палёной водкой. Деньги у парня водились, отец школу спонсировал, девчонки вокруг него вились. Моя мать в тот момент как раз устроилась на новую работу — ей было не до подарков учителям.

Классной руководительницей назначили преподавательницу английского — женщину, которую либо обожали, либо терпеть не могли. Я попытался подтянуть предмет, но было поздно. Тройка прилипла ко мне намертво.

Однажды, перед уроком, мы баловались, как обычно. В кармане у меня лежала пачка денег — выручка с порученного участка. Классная вошла, требуя порядка. Кто-то дёрнул меня через парту, я потянулся в ответ, и вдруг — деньги выскользнули из кармана, упав на стол. Куча купюр, сравнимая с полугодовой зарплатой учительницы. Я схватил их, но в её глазах уже читалось что-то звериное. С тех пор она душила меня на каждом уроке: придиралась, заваливала вопросами, пока я не ошибался. Всё равно — тройка. Я сдался.

Деньги я больше с собой не носил, но вопросы «Откуда у тебя столько?» сыпались ещё долго. «Не мои!» — огрызался я.

А учительница не унималась. При письме она нависала надо мной, выискивая ошибки. На устных ответах вымучивала до провала. Однажды я не выдержал и написал: «Get your filthy hands off my worke», думаю, меломаны поймут. Она увидела — взорвалась. Меня поволокли к завучу.

С завучами мне везло. Та не стала принимать чью-то сторону, но учительнице прозрачно намекнула: «Может, вы перегибаете?» Нам прочли лекцию о «совместном труде», заставили меня извиниться. Но обида в её глазах не исчезла.

А ещё у неё был сын — учился в параллельном классе. Видимо, наслушавшись матери, он решил меня «проучить».

Я шёл по коридору, когда меня окружили. Трое впереди, сзади — ещё двое. В жизни, в отличие от кино, нападают все сразу. Первый удар пришёлся в грудь — это был он. Я рванулся в сторону, прижался спиной к стене, схватил его за шею и сжал. Он захрипел, забился, а я использовал его как щит, уворачиваясь от остальных. Кто-то закричал: «Хватит!»

Я не отпускал. «Даже не думай», — сказал я, чувствуя, как кровь с разбитой брови капает на лицо. Положил его на пол. Только тогда разжал пальцы. Поднялся, вытер ботинки о его одежду и пошёл умываться.

Завуч была в бешенстве. Учительница влетела в кабинет, завывая: «Он его душил!» — тыча пальцем в красные полосы на шее сына.

«Я не душил, — спокойно ответил я. — Я укрывался». Указав на лицо. «Кого тут больше побили?»

«Прекратите! — рявкнула завуч. — Вас пятеро! Он — один! И вы хотите, чтобы я поверила, будто это он на вас напал?!»

Разборки длились недолго. Врач осмотрела сына — никаких особых травм. Меня отпустили, а их оставили для «воспитательной беседы».

Больше ко мне не лезли. Учительница, скрипя зубами, продолжала ставить тройки. Маму, конечно, вызвали. Она выслушала и только ахнула: «Как это — пятеро на одного?!»

Это был мой первый и последний конфликт в новой школе.

40. Конфликт поколений или чужие деньги

Страха носить чужие деньги у меня не было. Кто знал меня — знал и тех, кто за мной стоит. Лишний раз не полезет. А от отморозков и прочей нечисти спасала старая советская песенка: «Люблю я капусту, люблю я морковку, я бегаю быстро и прыгаю ловко!» Жил легко.

А вот дед захандрил. Рушился его мир. Завод то работал, то вставал. Зарплату то платили, то нет. Он не понимал. Привык — за хорошую работу всегда платят. Плохо работать не умел, совесть не позволяла. Пытался совмещать: завод, а в свободное время — ремонты, стройка. Но всё, что приносил, обесценивалось так быстро, что он только руками разводил. Не мог накрутить лишнего — честно оценивал труд. И каждый раз, получая оговоренную сумму, узнавал: она уже на треть меньше стоит.

Бабушка с мамой радовались — я мог им помогать. А дед это переживал. Он чётко понимал: так не бывает, если поступать, как он — честно. Вернее, как он считал правильным. И это должно было аукнуться. Он пытался поговорить, но я уклонялся. Понимал его. Соврать деду не вышло бы, а такая правда ему не нужна. Приезжал к бабушке, вкладывал деньги ей в руку и быстро уходил, пока дед не затянул в разговор. Он не запил, даже курить не начал. Просто заботился о бабушке.

И вот случилось. Мне повезло приехать, когда бабушка ушла в аптеку. Дед сидел дома — завод снова распустили, заказов не было. Я попытался уйти от разговора, но он преградил путь.

— Дед, — начал я, — возьми деньги, бабушке передашь.

Он взял купюры, помял их в пальцах.

— Откуда?

Понял — не отвертеться. Врать бесполезно, дед сразу раскусит. Решил сказать полуправду.

— Ларьки. Подрабатываю — выручку считаю, инвентаризацию провожу...

Неловкая пауза.

Резкий удар в щеку. Очнулся, вцепившись в перила. Дверь захлопнута, деньги разбросаны по площадке. Поднёс руку к лицу — щека горела, в глазах плясали кубики.

Собрал купюры, сунул в карман и вышел из подъезда. Больше мы с дедом не виделись. Следующая встреча — на похоронах, но не скоро. Он ничего не объяснил, но запретил бабушке звать меня и избегал даже случайных пересечений. Думаю, его взбесила моя снисходительная улыбка. Такая же, как у новых хозяев завода, когда они милостиво разрешали то работать, то сидеть без денег.

У подъезда столкнулся с местными. Попытались заговорить — оттолкнул, обернулся, буркнул сквозь зубы:

— Кто деда тронет — умрёт.

Зло сказал. Вопросов не возникло.

В автобусе языком нащупал шатающийся зуб. Через какое-то время он выпал, рот снова заполнился кровью. Сплюнул, разглядывал осколок эмали на ладони.

Маме сказал, что нарвался на хулиганов. Щека распухла, пришлось идти в поликлинику — снимок, врач, потом зубной. Критических повреждений не нашли, но корни пришлось удалять. Дед врезал по-настоящему.

Хороший был мужик. Жаль, разошлись во мнениях. Помогал потом через бабушку и мать.

41. Мелкие шалости

Нет, со школой мы еще не закончили. Здесь стоит подвести кое-какие итоги.

С гитарой у меня не сложилось. Занимался год, потом сменился преподаватель. У меня, как я уже говорил, было своеобразное мышление – попросту говоря, я был слегка туповат. Иногда достаточно было подойти ко мне и пару минут объяснить то, что не получалось. После этого обычно доходило. Но новый преподаватель имел свое видение обучения, и после пары занятий я забросил это дело.

Со стрельбой подвело зрение. После тринадцати лет оно начало резко садиться. Оказывается, существовала даже зарядка для глаз, но мне снова не хватило усидчивости. Нужен был кто-то, кто бы стоял у меня над душой. Таким человеком мог бы стать дед, но им с бабушкой тогда было совсем не до того.

Борьба появилась в моей жизни позже, по совету одного из старших. Для серьезных успехов нужно было начинать гораздо раньше, но кое-что я все же схватил. Орлиное зрение здесь не требовалось, да и тренер оказался терпеливым – если я тупил, он объяснял снова.

Девчонки. Как я уже говорил, половая жизнь началась рано. В нашем понимании все женское общество делилось примерно так:

— Достойная – та, что хранит верность одному.

— Давалка – одинокая или той, кому не хватало, но она следила за репутацией и здоровьем.

— Шлюха, шалава, блядь – той, которой вечно мало, которая плевала и на репутацию, и на здоровье.

— Проститутка – здесь всё ясно, ремесло для заработка.

Пока не находилась «достойная», мы крутились с «давалками». Иногда их даже «передавали» – если, например, уезжал надолго. Девушки поступали так же.

Одноклассницы же стояли особняком. Они воспринимались почти как сестры – за их честь полагалось заступаться. Целоваться с ними считалось странным. Хотя были исключения – пары, которые сошлись еще в школе и потом жили, казалось, счастливо. Но в 99% случаев внутри школы отношений не заводили.

Высшей наградой за помощь однокласснице был застенчивый поцелуй в щёку. Если это возбуждало, приходилось либо искать «давалку», либо уединяться. Тянуть одноклассницу за руку к себе в штаны было строго табу. Поэтому девочки могли спокойно гулять среди мальчишек, не опасаясь лишнего.

А во дворе… Детскому мозгу, лишенному своей жизни, отчаянно хотелось её придумать – особенно если сверстник хвастался «подвигами». Как-то сидели на лавочке, поливая друг друга байками: один там пощупал, другой трахнул, третьей вообще в рот дал. Старший подошел, послушал, а потом, когда ему задали вопрос: «Ну ты-то наверняка, расскажи?» – усмехнулся:

— Я вот смотрю на вас… Кем надо быть, чтобы в живого человека хуем тыкать? Да вы изверги! – Компания взорвалась хохотом. — Научитесь сначала им пользоваться, кроме как пописать. Мастера хуёвы!

Он сказал это без злобы, даже с некоторой снисходительностью. И в его словах была правда – все восприняли это как мудрое внушение.

Гастроли стали реже, но не прекратились. И тут стоит сказать про транспорт в СССР. С машинами было сложно – надо было не только копить, но и вставать в очередь. Зато общественный транспорт работал отлично. Электрички ходили каждые полчаса, автобусы – по расписанию, даже в глубинке. Мы колесили везде, иногда ездили «зайцами», а иногда… не совсем.

Однажды возвращались с вылазки поездом. В купе подсел какой-то мужик. Ну и ладно, думаем, ночью выйдет – не проблема.

Среди ночи старший резко будит нас:

— Подъем!

Мы спросонья валимся с полок. Старший стоит перед мужиком и тихо, но твердо говорит: