Попроси меня. Т. VII

В своем сочинении Томас Мор описал модель идеального общества на вымышленном острове Утопия. Само это название, происходящее от греческого, означает «несуществующее место». Согласно легенде, остров, ранее называвшийся Абракса, получил свое новое имя от завоевателя Утопа, который привел дикие племена к столь высокой степени развития, что они теперь превосходят остальные народы. В Утопии царит мир и процветание, основанные на идеальном устройстве: отсутствует частная собственность, гарантировано полное социальное и политическое равенство, жизненные блага распределяются по потребностям, а труд является всеобщей обязанностью. «Здесь же, где все принадлежит всем, наоборот, никто не сомневается в том, что ни один частный человек не будет ни в чем терпеть нужды, стоит только позаботиться о том, чтобы общественные магазины были полны. Тут не существует неравномерного распределения продуктов, нет ни одного нуждающегося, ни одного нищего, и хотя никто ничего не имеет, тем не менее все богаты»115. В том же ключе Мор рассуждает о вреде денег — в Утопии они упразднены, а значит, исчезли порождаемые ими жажда наживы, скупость и тяга к роскоши.

По законам острова все его жители обязаны заниматься земледелием и ремеслами, основной же ячейкой общества является семья во главе со старшим. Продукция сельского хозяйства и ремесел свозится на рынки, где каждый может беспрепятственно взять необходимое. Рабочий день длится шесть часов, остальное время граждане посвящают самообразованию и культурному развитию. Политическая система основана на принципах выборности и старшинства. Все должностные лица избираются народом, однако лишь ключевые вопросы решаются на общем собрании. Утопия представляет собой союз 54 городов, живущих по единым законам. Во главе каждого города стоит правитель — принцепс, а высшим органом власти является сенат, куда каждый город на год делегирует трех представителей. Единственной пожизненной должностью является пост принцепса, если только он не пытается установить тиранию.

В сельской местности «живут граждане, переселяющиеся туда по очереди. Ни одна деревенская семья не имеет в своем составе менее сорока человек — мужчин и женщин, кроме двух приписанных рабов»116. «Из каждого семейства двадцать человек ежегодно переселяются обратно в город; это те, кто пробыли в деревне два года. Их место занимают столько же новых из города, чтобы их обучали пробывшие в деревне год и потому более опытные в сельском хозяйстве»117.

«Власти отнюдь не хотят принуждать граждан к излишним трудам. Учреждение этой повинности имеет прежде всего только ту цель, чтобы обеспечить, насколько это возможно с точки зрения общественных нужд, всем гражданам наибольшее количество времени после телесного рабства для духовной свободы и образования. В этом, по их мнению, заключается счастье жизни»118.

«Религии утопийцев отличаются своим разнообразием не только на территории всего острова, но и в каждом городе. Одни почитают как бога солнце, другие — луну, третьи — одну из планет. Некоторые преклоняются не только как перед богом, но и как перед величайшим богом, перед каким–либо человеком, который некогда отличился своею доблестью или славой. Но гораздо большая и притом наиболее благоразумная часть не признает ничего подобного, а верит в некое единое божество, неведомое, вечное, неизмеримое, необъяснимое, превышающее понимание человеческого разума… его называют они отцом. Ему одному они приписывают начала, возрастания, продвижение, изменение и концы всех вещей1… Но вот утопийцы услышали от нас про имя Христа, про его учение, характер и чудеса… Трудно поверить, как легко и охотно они признали такое верование; причиной этого могло быть или тайное внушение божие, или христианство оказалось ближе всего подходящим к той ереси, которая у них является предпочтительной. Правда, по моему мнению, немалую роль играло тут услышанное ими, что Христу нравилась совместная жизнь, подобная существующей у них, и она сохраняется и до сих пор в наиболее чистых христианских общинах2… Допуская тот случай, что истина только одна, а все остальные суетны, Утоп все же легко предвидел, что сила этой истины в конце концов выплывет и выявится сама собою; но для достижения этого необходимо действовать разумно и кротко... Поэтому Утоп оставил весь этот вопрос нерешенным и предоставил каждому свободу веровать во что ему угодно. Но с неумолимой строгостью запретил всякому ронять так низко достоинство человеческой природы, чтобы доходить до признания, что души гибнут вместе с телом и что мир несется зря, без всякого участия провидения. Поэтому, по их верованиям, после настоящей жизни, за пороки назначены наказхания, а за добродетель — награды3… Утопийцы совершенно презирают и высмеивают приметы и прочие гадания, очень уважаемые другими народами, но основанные на пустом суеверии, а преклоняются пред чудесами, происходящими без всякого пособия природы, считая их деяниями, свидетельствующими о присутствии божества. По их словам, подобные чудесные знамения часто бывают и в их стране. Иногда, в важных и сомнительных случаях, утопийцы предотвращают их общественными молитвами, в твердом уповании на их действие, и достигают этого. Утопийцы признают, что созерцать природу и затем восхвалять ее — дело святое и угодное богу4… Священники утопийцев отличаются особым благочестием5… Священники могут быть и женщины. Этот пол не исключен, но выбирается реже, и это бывают только вдовы и притом пожилые6… Религия в Утопии у всех не одинакова, но ее виды, несмотря на свое разнообразие и многочисленность, различными путями как бы сходятся все к одной цели — почитанию божественной природы… Поэтому в храме не видно никаких изображений богов, отчего каждый волен представлять себе бога в какой угодно форме, так сказать, с точки зрения своей религии. Обращаясь к богу, они не называют его никаким особым именем, кроме Митры7… Утопийцы не считают рабами ни военнопленных, кроме тех, кого они взяли сами в бою с ними, ни детей рабов, ни, наконец, находящихся в рабстве у других народов, кого можно было бы купить. Но они обращают в рабство своего гражданина за позорное деяние, или тех, кто у чужих народов был обречен на казнь за совершенное им преступление. Людей этого второго рода гораздо больше, так как многих из них утопийцы добывают иногда по дешевой цене, а чаще получают их даром. Рабы того и другого рода не только постоянно заняты работой, но и закопаны в цепи8…»119

Такова идеальная общественная модель, согласно гуманисту и католику Томасу Мору. Это общество с монастырским уклоном (где сильно развито общежитие) и либеральными языческими верованиями (примечательно, что автор, сам того не ожидая, выразил мистическую зависимость монастырского состояния), с поклонением главному божеству — Солнцу (Митра, в древневосточных религиях бог света, слившийся с солнце, податель жизни и общественного порядка, а в римский период — приносящий победу). В эту модель проникает христианство католической направленности, и монастырское содержание, судя по всему, наиболее привлекало внимание автора к этому «монастырю Солнца» (очевидно, в христианстве монастырь представляет наибольшую ценность для Мора). Самая тяжелая и неприятная работа в этом солнечном государстве–монастыре, якобы процветающем и благоденствующем, основана на рабском труде. Его доля, даже если учитывать указанных двух человек на сорок в деревнях, то есть 5% от взрослого трудоспособного населения, представляет значительную величину (весьма близкую к масштабам советского ГУЛАГа), и это без освещения ситуации в городах. Для увеличения производительной силы Мор целесообразно (то есть когда это не требует затрат и даже полезно) и «гуманно» (с точки зрения милости, хотя это спорно) предложил покупать в других странах преступников, осужденных на смерть.

Таким образом, автор не создал ничего оригинального. В истории человечества можно найти примеры подобных идеальных государств демократическо–мистического характера с рабским трудом, например, древние Афины или нацистская Германия (где немецкая история лишь не успела полностью реализовать свои принципы демократического гуманизма через порабощение людей «низшего сорта»). Однако наиболее полно воплотит в жизнь морский идеал рабского монастыря Солнца Россия — страна, сочетающая просвещение с наиболее крепостным, рабским состоянием и наиболее упорным мистико–монастырским настроением.

Для сторонников материалистического мировоззрения главной проблемой в осмыслении гуманизма был поиск пути к соответствующим государственным принципам. Осознавая всё яснее бессодержательность просветительского гуманизма, ориентированного на всеобщее человеческое братство, они стали исходить в достижении цели из прямой логики действительности — потребности в насильственном захвате власти, чтобы физически устранить из общества чуждые «братству» элементы. Хотя среди материалистов ещё не было общепризнанного идеолога этой концепции, сама она, как демонстрирует опыт Великой французской революции, исторически не была новой для противоборствующих группировок, каждая из которых отстаивала собственную идею.

Материалистическое восприятие прогресса требовало духовного «окормления», теоретического обоснования стремления изменить порядок вещей насилием ради так называемой высшей цели, поскольку аксиоматичная для тогдашних европейцев концепция «единения противоположностей» оказалась несостоятельной. Спрос общества рождает предложение, или, если посмотреть с другой стороны, мистицизм, природа целостности, для которого любое движение есть насилие, тем более творческое, уже больше не мог терпеть усилившееся творческое движение христианства. Поэтому в этот период возникает и получает развитие развернувшееся на 180 градусов, более совершенное и всеохватное учение эллинизма XIX века, олицетворяемое духовным «Учителем», познавшим мировую истину и конечную цель бытия. Данный «Учитель» утверждал, что развитие и движение являются следствием не столько единения, и вообще не единения, но — борьбы. Это подтверждалось опытом ранних европейских революций, где внешне выглядело, что именно столкновение противоположных интересов инициировало процесс преобразований. Следовательно, был сделан вывод, что именно борьба составляет фундамент мироздания, пребывающего в текучем состоянии и постоянно развивающегося от оков (негармоничности, удерживаемой в структуре творчества) к абсолютной свободе (гармонии и единству), где каждая новая форма–ступень отвергает предыдущую как отработанный материал....

P.S. Диву даешься таким философам. Вместо того чтобы разглядеть внутренние причины успешного развития общества в очищении его от греха уходом от старого мировоззрения путем столкновения и победой стороны нового, делается заявление, что сам фактор столкновения, причем даже неважно чего, приводит к развитию.

Духовное откровение о существовании всеобъемлющего фактора борьбы для достижения движения Вселенной к «Абсолюту»—свободе революционизировало взгляды материалистов. Наиболее нетерпеливые из них принялись разрабатывать уже с научных позиций восприятие мира как противостояния идей, обществ и классов, из чего следовал тезис о высшей цели человечества — свободе, достигаемой оптимальным способом — через насилие. Насилие стало рассматриваться как ключевой двигатель эволюционного процесса. (В этом контексте примечательно шизофреническое раздвоение в умах европейской интеллигенции, трагически оценивающей войны, особенно две мировые, во многом вышедшие именно из доктрины «борьбы противоположностей», но при этом продолжающей выступать за эту же самую доктрину. P.S. Мистические настроения в Западной Европе, передового уровня, соединённые с христианством и наукой, найдут горячий отклик у мистически настроенных собратьев в Восточной Европе, которые воплотят в жизнь фундаментальные положения мистики, известные с древнейших времён).

В Германии в 1847 году публикуется «Манифест Коммунистической партии» с кратким изложением основ социализма*, авторами которого выступили К. Маркс (1818–1883) и Ф. Энгельс (1820–1895), впервые совместно заявившие о себе в этой работе. В 1867 году издан главный труд Маркса — I том «Капитала»; последующие тома были подготовлены к публикации Энгельсом: II том — в 1885 году, III том — в 1894 году.

Карл Маркс — воспитанник идей немецкого общества, еврей по отцу, первоначально носил имя Леви Мардохей, происходил из древнего рода раввинов и талмудистов и принял христианство из соображений практической выгоды (в Пруссии для евреев существовал ряд ограничений). Соединение в нём различных культур, порождавшее импульс к общему, усреднённому состоянию, сделало его выразителем доминирующего мировоззрения своей эпохи. Он являлся последователем философа пантеистического направления Г. Гегеля (1770–1831), а в конечном итоге примкнул к философии материалиста Л. Фейербаха (1804–1872).

В молодости Маркс увлекался поэзией и сочинял стихи, некоторые из которых были весьма неплохи. Вот, например, отрывок (даже с религиозно–философским подтекстом): «…"Дай муза, я промолвил, песни, — Чтобы я мог пропеть о том, — Кого любовно я зову отцом, — Что в сердце жар родит чудесный. — В мелодии он жизнь свою облек, — И устрашились мрака силы — Пред мужеством его и пылом, — Склонился перед ним порок. — Но как же выразить мне чувства — К нему? Где столько взять искусства?.." — Но муза тихо отвечала мне: "Зачем же словом петь иль песней — Здесь дело было бы уместней, — Ты сыном покажи себя вполне, — Когда себя в добре покажешь — Ты о себе ему расскажешь!"»120

Однако в тот же период в мировоззрении Маркса происходили изменения, и он пишет другие стихотворения, например, «Скрипач».

Скрипка яростно хохочет,

Кудри падают на очи,

Сабля на боку висит,

В складках черный плащ лежит.

"Что поешь на скрипке дикой,

Вдруг глядя с тоской великой?

Кровь в тебе, огня ль поток?

Стой! Не выдержит смычок".

"Что пою? Спроси, что к скалам

Волны мчаться вал за валом!

Чтобы разорвалась грудь,

Чтобы в душу ад метнуть".

"Не кощунствуй! Кто поет, Светлым

богом избран тот.

Возносись на крыльях песни

К хору звезд, к лазурной бездне".

"Ты о чем? О песнях рая?

Саблей зарублю тебя я.

Бог не знает песен, — нет.

Песни, это — адский бред,

Что ведет к безумью души.

Мне напел их дьявол в уши,

Дьявол такт мне отбивает,

Он — смычок мой направляет.

Сердце, струны и смычок!

Разорваться — вот ваш рок"121.

Со временем в восприятии обычных людей Карл Маркс начал выглядеть как человек, наделенный необычайно развитой, почти эгоистичной рассудочностью. Это видно, например, в его реакции на смерть матери. В письме к Энгельсу от 2 декабря 1863 года он отмечал: «Два часа тому назад пришла телеграмма о смерти моей матери. Судьба требовала кого–нибудь из семьи. Я сам стоял уже одной ногой в могиле. При существующих обстоятельствах я во всяком случае пока был нужнее старой. Для урегулирования вопроса о наследстве я должен поехать в Трир»122. Его частная жизнь складывалась трагически: две дочери свели счеты с жизнью, четверо детей скончались в раннем детстве. Также у него была внебрачная дочь от служанки. По некоторым сведениям, Маркс безуспешно пытался играть на бирже, существовал преимущественно на средства Энгельса и, согласно отдельным свидетельствам, временами предавался запоям. Его дочь Элеонора вспоминала, как отец в их детстве рассказывал им с сестрой длинные вымышленные истории. Наиболее запомнилась сказка о некоем Гансе Рекле. «Эта история рассказывалась много месяцев и никогда не заканчивалась. Ганс Рекле был волшебником, у которого был игрушечный магазин и куча долгов. И, хотя он был волшебником, он постоянно нуждался в деньгах. Потому вопреки своему желанию, он вынужден был продавать одну за другой все свои прекрасные игрушки дьяволу… Некоторые истории были столь ужасны, что у нас волосы поднимались дыбом на голове»123.

Маркс родился в обеспеченной семье, в детстве не знал нужды, а в студенческие годы жил заметно лучше большинства сверстников. Ряд биографов полагает, что в семнадцатилетнем возрасте он мог пройти обряд посвящения в масонство, возможно, даже в розенкрейцерство — эзотерическое Тайное Братство алхимиков и мудрецов, ставившее целью преобразование мира на началах гуманизма, приведение его к вселенской гармонии через изменение искусства, науки, религии и интеллектуальной жизни Европы. Достоверность этих сведений не установлена, однако та разрушительная по отношению к церкви энергия, которая исходила от Маркса, заставляет задуматься об этом. В своём стихотворении «Скрипач» он писал: «Адские испарения поднимаются и наполняют мой мозг, — Пока не сойду с ума, и моё сердце в корне не переменится, — Видишь этот меч? — Князь тьмы продал его мне»124. Примечательно, что в ритуалах высшего посвящения некоторых сатанинских культов существовала практика продажи заколдованного меча, сулящего успех; покупатель платил за него, подписывая договор собственной кровью, по которому его душа после смерти отходила дьяволу.

Характерны цитаты из его юношеской драмы «Оуланем» (есть версия, что это искаженное библейское имя «Эммануил», что означает «С нами Бог» — прием, используемый в магических практиках):

«Все сильнее и смелее я играю танец смерти, — И он тоже, Оуланем, Оуланем — Это имя звучит как смерть, — Звучит, пока не замрёт в жалких корчах»125.

«И всё же тебя, олицетворённое человечество, — Силою моих могучих рук — Я могу схватить и раздавить с яростной силой, — В то время как бездна сияет предо мной и тобой в темноте, — Ты провалишься в неё, и я последую за тобой, — Смеясь и шепча на ухо: "Спускайся со мною, мой друг!"»126

«Погиб, погиб. Моё время истекло. — Часы остановились, ничтожное строение рухнуло. — Скоро я прижму вечность к моей груди и диким воплем — Изреку проклятие всему человечеству…»127

«Быть нужно тем, чего миры не знают, — И побеждать их боль и скорбь немую — Гигантской мощью страждущей души… — Когда б всепоглощающую бездну — Вне их нашёл — я бросился б в неё, — Мир сокрушая между ней и мной, — Он развалился б от моих проклятий, — Я обнял бы глухое бытие, — Оно в моих погибло бы объятьях — И погрузилось бы навек в ничто: — Исчезнуть и не быть — вот жизнь была бы! — А так — в потоке вечности нестись, — Гимн горя петь творцу, горя стыдом, — С проклятьем гордым в онемевшем сердце?»128

На протяжении жизни Маркс любил повторять слова Мефистофеля из «Фауста» Гёте: «Все существующее достойно уничтожения»129. А незадолго до собственной кончины он писал Энгельсу (прямо гимн гармонии): «Как бесцельна и пуста моя жизнь, но и как желанна!»130

В своей философии Маркс полемизировал со взглядами Пьера–Жозе́фа Прудона (1809–1865) — французского политика, публициста, экономиста, философа–мютюэлиста и социолога.

Пьер–Жозеф Прудон, одна из самых влиятельных фигур анархистской мысли, чье имя неразрывно связано с идеями взаимности, федерализма и критики частной собственности, по своему происхождению был католиком. Его семья, хотя и небогатая, придерживалась традиционных католических обычаев, и детство Прудона прошло в атмосфере глубокой религиозности. Раннее воспитание, полученное в Безансоне, городе с сильными католическими корнями, наложило свой отпечаток на его мировоззрение, даже когда он позже отошел от догм церкви.

Католическая основа легла в основу его последующей радикальной критики как церкви, так и государства. Например, акцент на справедливости, братстве и общественной солидарности, присущий церковному учению, служил отправной точкой для его собственных представлений о справедливом обществе, основанном на добровольных ассоциациях и взаимопомощи. Однако, в отличие от церкви, где справедливость имеет мягкую форму — она для каждого своя, у Прудона справедливость — он ищет идеал равенства, по своей сути напоминающий справедливое устройство монастыря, где никто не владеет ничем и в то же время владеют всем.

«Справедливость — это центральная звезда, управляющая обществами, ось, вокруг которой вращается весь политический мир, принцип и правило всех договоров»131.

«Я не предлагаю никакой системы; я требую уничтожения привилегий и рабства, я хочу равноправия, хочу, чтобы царил закон. Справедливость, и только справедливость — вот суть моего сочинения»132.

«Требуется найти систему абсолютного равенства, при которой все современные учреждения, за исключением собственности или суммы злоупотреблений собственностью: индивидуальная свобода, разделение власти, общественное министерство, жюри, организация администрации и суда, единство и цельность образования, брак, семья, наследование по прямой и боковым линиям, право продажи и обмена, право завещания, право старшинства, — не только нашли бы место, но сами послужили бы, так сказать, средствами равенства, систему, которая лучше, чем собственность, обеспечивает образование капиталов и во всех поддерживает деятельность, которая с высшей точки зрения объясняет, исправляет и дополняет все теории ассоциации, предложенные до сих пор, со времен Платона и Пифагора и кончая Бабефом, Сен–Симоном и Фурье, — систему, которая наконец, сама являясь средством перехода, была бы непосредственно осуществима»133.

«Я приложил все усилия, чтобы получить точные сведения, сравнивая различные учения, противопоставляя замечаниям ответы, непрестанно сопоставляя аргументы, взвешивая тысячи силлогизмов с точки зрения строжайшей логики. На этом трудном пути я собрал несколько интересных фактов, которые я сообщу моим друзьям и публике, как только у меня найдется на это время. Я должен признаться: мне прежде всего показалось, что мы никогда не понимали смысла таких простых и вместе с тем таких священных слов, как справедливость, равенство, свобода, что наши понятия об этих вещах были совершенно темны и что, наконец, это невежество было единственной причиной одолевающего нас пауперизма и всех бедствий, угнетающих человеческий род»134.

Однако в прошлом сильная религиозная составляющая побуждала Прудона смотреть на вещи более адекватно. И первое, что наводило на мысль о трудности установления справедливости, так это то, что в равенстве существует неравенство.

«Естественное неравенство — условие равенства состояний!..

Какой парадокс!.. Я повторяю мое утверждение, чтобы не думали, что я ошибаюсь: неравенство способностей есть conditio sine qua non [условие, без которого нет] равенства состояний»135.

Прудон поясняет, что неравенство — это природные таланты человека.

«Нет мерила для сравнения способностей: самое неравенство талантов, при одинаковых условиях развития, представляет собою лишь различие талантов»136.

«Хотя мы вольны оказывать одному человеку больше уважения, нежели другому, и уважение это не имеет пределов, все же мы не вольны предоставить ему большую долю общественных благ, чем остальным, так как долг справедливости выше долга гуманности и первый всегда должен предшествовать второму…. Согласно этому принципу неравенство вознаграждения не может быть внесено в законодательство под предлогом неравенства способностей, ибо основанное на справедливости распределение благ относится к области хозяйства, а не к области чувств»137.

«Человек охотно подчиняется закону долга, охотно служит своему отечеству, охотно помогает друзьям, но он хочет работать над тем, что ему нравится, когда и сколько ему самому захочется. Он хочет располагать своим временем, повиноваться только необходимости, иметь право выбирать друзей, развлечения и порядок работы; он желает оказывать услуги, повинуясь разуму, а не приказу, приносить себя в жертву из эгоизма, но не из рабской покорности»138.

«Если б можно было сравнить человеческое общество с хором античных трагедий, то я сказал бы, что ряд возвышенных умов и великих душ представляет собою строфу, а масса маленьких и скромных людей — антистрофу. Обремененные тяжким и обыденным трудом, всемогущие благодаря своей численности и благодаря гармоническому единству своих функций, последние выполняют то, что создают в своем воображении первые. Руководимые первыми, они им ничем не обязаны, но отдают им дань восхищения и приветствуют их похвалами и аплодисментами.

Признательность превращается подчас в благоговение и энтузиазм.

Но равенство дорого моему сердцу. Благотворительность вырождается в тиранию, восхищение — в раболепство: дочерью равенства является дружба»139.

«Талант в большей степени является продуктом общества, нежели даром природы; это накопленный капитал, и тот, кто его получает, является только хранителем его. Без общества, без его помощи и даваемого им воспитания самая возвышенная натура, даже в области, в которой она могла бы достигнуть славы, отстает от людей со средними способностями. Чем обширнее знания смертного, чем богаче его воображение, чем плодотворнее его талант, тем дороже обошлось и его воспитание; чем многочисленнее и чем славнее были его предшественники, тем больше его долг. Земледелец производит с младенческого возраста до самой могилы. Плоды наук и искусства появляются поздно и редко, часто дерево погибает прежде, нежели они созреют. Воспитывая талант, общество приносит жертву надежде»140.