Попроси меня. Т. VII

Одним из самых значительных событий для Александра Александровича стало участие в русско–турецкой войне 1877–1878 годах. Царевич был командиром отдельного сорокатысячного Рущукского отряда, задача которого состояла в задержании движения турецких войск, расположенных в крепостях Шумле и Силистре, и в охране тыла действующей армии. За турецкую кампанию Александр получил ордена «Святого Владимира» с мечами и «Святого Георгия 2–й степени».

Война не принесла царевичу лавров полководца, но она многое значила в его судьбе. Он познакомился с людьми, которые потом стали его соратниками: генералом П.С. Ванновским, начальником штаба цесаревича (впоследствии военный министр при Александре III) и начальником кавалерии графом И.И. Воронцовым–Дашковым (позже министр императорского двора). Александр Александрович на деле увидел недостатки существующей военной организации России, в частности, слабость русского флота. После войны он создал Добровольный флот, состоявший из судов, которые в мирное время использовались как транспорт, а в военное — превращались в боевые корабли. Вице–председателем комитета, заведовавшего этим делом, цесаревич сделал своего наставника К.П. Победоносцева. Ужасы войны сильно повлияли на мировоззрение цесаревича. Он не мог забыть, как в октябре 1877 г. на его глазах погиб двоюродный брат Сергей Лейхтенбергский, слышал о бессмысленных и кровавых штурмах Плевны («эта несчастная Плевна! Этот кошмар войны!»21 — писал он Победоносцеву 8 сентября), видел бестолковость действий командующего — дяди, великого князя Николая Николаевича. «Командир войны» породил в нем стремление избегать на будущее вооруженных конфликтов России с другими странами, определил миролюбивую внешнюю политику Александра III, прозванного Миротворцем за то, что в течение тринадцати лет его правления империя так по–настоящему и не была ни разу втянута в военное противоборство.

Во внутриполитических делах Александр придерживался взглядов, что его отец Александр II, идет на либеральные реформы только вследствие нажима извне, считал, что нежелательные меры и решения были «навязаны папа» его окружением. Беседы с Победоносцевым и письма наставника укрепляли цесаревича в этих убеждениях, что сама по себе либеральная политика является ошибочной. Либерализм приведет к конституции, писал Победоносцев, а конституция — «великая ложь нашего времени». «Одно из самых лживых политических начал есть начало народовластия, то, к сожалению, утвердившаяся со времени французской революции идея, что всякая власть исходит от народа и имеет основание в воле народной»22. Все консерваторы старались не замечать удачных исторических примеров, конституционного правления Англии, ни тем более Северной Америки. Но великий князь не всегда разделял полностью убеждения Победоносцева, одно время он интересовался славянофильскими теориями, однако принцип сильной самодержавной власти, как своего рода историческая истина, был ему более всего близок. В письме Победоносцеву от 14 декабря 1879 г. Александр писал про либеральный курс, что страна оказалась в «грустном и страшно тяжелом положении. Так и хочется помочь государю выйти из этого тяжелого положения, а не знаешь — чем»23.

Тем не менее, 1 марта Александр III подтвердил свое намерение исполнить последнюю волю покойного отца. Казалось, Россия получила конституцию. Но тут в ситуацию срочно вмешался Победоносцев. Уже вечером он настаивал перед Александром III на увольнении М.Т. Лорис–Меликова, и, хотя царь счел это невозможным, в 2 часа ночи Лорис–Меликов получил из Аничкова дворца (там жил Александр Александрович) распоряжение приостановить печатание программы и подвергнуть ее новому обсуждению.

Все больше и больше Александр III прислушивался к консерваторам, пытавшихся опорочить и похоронить как сам проект «Конституции», так и весь либеральный курс. Когда утром 2 марта ему принесли присягу члены Государственного совета и высшие чины, он сказал: «Я принимаю венец с решимостью. Буду пытаться следовать отцу моему и закончить дело, начатое им»24. Однако вскоре общество убедилось в обратном. 28 марта 1881 г., выступая с публичной лекцией, философ В.С. Соловьев произнес речь, по окончании которой залом ему была устроена овация: «В прошлое воскресенье на этом самом месте вы слышали красноречивое изложение идей царя по народному воззрению. Я с ним согласен… Истинная мысль не была досказана. Беру на себя смелость ее досказать… Если царь действительно есть личное выражение всего народного существа, и прежде всего, конечно, существа духовнаго, то он должен стать твердо на идеальных началах народной жизни… Сегодня судятся и, вероятно, будут осуждены убийцы царя на смерть. Царь может простить их, и если он действительно чувствует свою связь с народом, он должен простить…»25 (Соловьеву по поводу своей речи пришлось дать письменное объяснение санкт–петербургскому градоначальнику Н.М. Баранову, им даже было написано письмо Александру III).

Революционеры—террористы требовали от нового императора амнистии по политическим делам и созыва народного представительства, тонко напоминая в своем обращении — «не обманывайте себя отзывами льстецов и прислужников. Цареубийство в России очень популярно»26. Одновременно общество выражаело новому самодержцу необходимость «увенчания здания». И либералы, и революционеры в эти дни оказались едины в своих притязаниях. Но император больше прислушивался к другой точке зрения. «Нет, нет, и тысячу раз нет — этого быть не может, что бы Вы перед лицом всего народа русского, в такую минуту простили убийц отца Вашего, русского государя, за кровь которого вся земля (кроме немногих, ослабевших умом и сердцем) требует мщения и громко ропщет, что оно замедляется»27 — уверял императора Победоносцев.

Назначенное на 4 марта совещание по поводу принятия «Конституции» было перенесено на 8 марта. Проект защищали либеральные министры Александра II М.Т. Лорис–Меликов, военный министр Д.А. Милютин, министр финансов А.А. Абаза, министр юстиции Д.Н. Набоков, председатель Госсовета великий князь Константин Николаевич и даже противник Лорис–Меликова председатель Комитета Министров граф П.А. Валуев. Зная настроения Александра III, они пытались уверить императора, что ничего опасного в создании законосовещательных учреждений из представителей местных органов самоуправления нет, самодержавие остается неприкосновенным. Абаза «произнес блестящую речь в защиту предложения»: «Когда же время? Не рано, а поздно обсуждаем мы этот вопрос: еслиб покойный государь обнародовал указ хотя бы 19 февраля, он прожил бы последнюю неделю среди ликований народа, всеми благословляемый, а, может быть, не случилось бы и страшнаго 1–го марта. Начать царствование подписанием лажащего здесь указа — значит сразу укрепить самодержавие на многие века и привлечь на главу самодержавца благословение миллионов, говорящих на сотнях языков, и любовь всей империи, в которой солнце никогда не заходит»28. В их выступлениях, особенно Лорис–Меликова, постоянно проскальзывала мысль, что принятие проекта — это дань памяти умершему родителю Александра III, завершающий этап его реформ. Но противоречивость подобных заявлений была в том, что Александр III, будучи цесаревичем, видел, под каким давлением его отец пошел навстречу этим настроениям. Это была вынужденная мера перед лицом смертельной угрозы, и теперь молодой император стоял на позиции возврата и отстаивания сложившегося устоя фамильной непререкаемости.

С наиболее яркими консервативными речами выступили граф С.Г. Строганов, специально приглашенный на заседание в противовес либеральным министрам, и Победоносцев. Восьмидесятишестилетний Строганов начал с критики в адрес «разных шалопаев, думающих не о пользе общей, а только о своей личной выгоде»29, которые в случае реализации проекта придут к власти, заканчивая, что путь, предлагаемый министром внутренних дел, ведет прямо к конституции, которой он не желает ни для государя, ни для России. Обер–прокурор Синода Победоносцев «льстиво и неискренно преклонялся перед волею покойнаго государя, но находил, что приведением ея в исполнение надо обождать»30, заметил, что «нам предлагают устроить говорильню вроде французских "Etats generaux". Но у нас и так слишком много этих говорилен — земские, городские, судебные… Все болтают и никто не работает. Хотят устроить всероссийскую верховную говорильню. И теперь, когда по ту сторону Невы, рукой подать отсюда, лежит в Петропавловском соборе еще не погребенный прах благодушного царя, который среди бела дня растерзан русскими людьми, нам решаются говорить об ограничении самодержавия! Мы должны сейчас не о конституции говорить, а каяться всенародно, что не сумели охранить праведника. На нас всех лежит клеймо несмываемого позора…»31 — направил он свою речь против лично Лорис–Меликова, который должен был обеспечивать безопасность покойного императора. В случае продолжения либерального курса, утверждал Константин Петрович, можно будет говорить, что наступил «Finis Russie!»32. «Народ ждет от государя твердой, властной руки, способной укрепить расшатанное внутреннее управление, а не умалять эту власть предоставлением обществу давать свой отзыв по вопросам, в которых прежде его мнение вовсе не спрашивалось. Теперь только духовенство и наставляет еще народ на путь истины; народный наш учитель заражен нигилизмом столько же, сколько и прикасающиеся к крестьянину земские люди; только священник учит народ быть верным Богу, царю и отечеству. Если священник увидит, что кроме царя есть еще какое–то собрание, он перестанет говорить народу о царе, и народ совсем забудет царя»33.

Несмотря на сочувствие противникам Лорис–Меликова, 8 марта император не решился похоронить проект, который представлялся многим завещанием, предсмертной волей его покойного отца. «Странно слушать умных людей, которые могут серьезно говорить о представительном начале в России, точно заученные фразы, вычитанные ими из нашей паршивой журналистики и бюрократического либерализма. Более и более убеждаюсь, что добра от этих министров ждать я не могу…» «Трудно и тяжело вести дело с подобными министрами, которые сами себя обманывают»34 — писал Александр III Победоносцеву.

Разворачиваясь в обратном направлении, резко повернуть вспять, принятое движение России при Александре II, новому императору мешали обычный страх и, конечно, разумное понимание, что капитализация, какая–никакая, все же необходима стране.

Главной причиной нерешительности Александра III, независимо от неудобства начинать свое царствование отменой последних распоряжений отца, были, по–видимому, носившиеся в придворном и высшем бюрократическом кругу слухи о весьма приподнятом и тревожном настроении общества — слухи, как оказалось, не вполне основательные. Когда Победоносцеву удалось, наконец, убедить императора в том, что со стороны общества нельзя ожидать никаких сколько–нибудь крупных и опасных для спокойствия страны выступлений, то Александр решил положить конец неопределенности и издал неожиданно для совета министров манифест 29 апреля 1881 г. (опубликованный 30 апреля), составленный Победоносцевым и Катковым. Документ возврата к традиционным ценностям, известный в историографии как Манифест о незыблемости самодержавия, точнее сказать — о незыблемости реакционного самодержавия, возвещавший об отходе от прежнего либерального курса, кроме того, открыто признававший (от факта никуда не деться), что убийство Александра II рукой русского народа было благоугодным в глазах Бога, и в то же время, фантастически упрямо, абсолютно не делая никаких выводов на этот счет, сакраментальной мантрой гласил: «Богу, в неисповедимых судьбах Его, благоугодно было завершить славное Царствование Возлюбленнаго Родителя Нашего мученическою кончиной, а на Нас возложить Священный долг Самодержавнаго Правления. / Повинуясь воле Провидения и Закону наследия Государственнаго, Мы приняли бремя сие в страшный час всенародной скорби и ужаса… / …Низкое и злодейское убийство Русскаго Государя, посреди вернаго народа, готоваго положить за Него жизнь свою, недостойными извергами из народа, — есть дело страшное, позорное, неслыханное в России, и омрачило всю землю нашу скорбью и ужасом. / Но посреди великой Нашей скорби Глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело Правления в уповании на Божественный Промысел, с верою в силу и истину Самодержавной Власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народнаго от всяких на нее поползновений»35. Из этих слов (где «Провидение» смешивается с Богом) можно было заключить, что консерваторы победили, и новое правительство отвернулось от конституции, и от либеральных заигрываний с обществом. Однако вместе с тем самим реформам покойного императора давалась положительная оценка. Манифест призвал «всех верных подданных Наших служить Нам и Государству верой и правдой, к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, — к утверждению веры и нравственности, — к доброму воспитанию детей, — к истреблению неправды и хищения, — к водворению порядка и правды в действии учреждений, дарованных России Благодетелем ее, Возлюбленным Нашим Родителем»36. Подобные формулировки также характеризовали отношение нового императора к либеральным учреждениям Александра II: для «водворения порядка» необходимо эти учреждения пересмотреть (и, конечно, не в сторону расширения их прав).

Сразу же по изданию Манифеста либерально настроенные министры и сановники — Лорис–Меликов, Дмитрий Милютин, великий князь Константин Николаевич — вынуждены были подать в отставку. Во главе Министерства внутренних дел, то есть ответственного за внутриполитический курс, 4 мая стал граф Н.П. Игнатьев, имевший тогда репутацию славянофила; во главе военного министерства — П.С. Ванновский. Изданный графом Игнатьевым 6 мая 1881 г. «циркуляр начальникам губерний», среди прочего, гласил: «…великие и широко задуманные преобразования минувшего Царствования не принесли всей той пользы, которую Царь—Освободитель имел право ожидать от них. Манифест 29–го апреля указывает нам, что Верховная Власть измерила громадность зла, от которого страдает наше Отечество, и решила приступить к искоренению его…»37. В мае 1882 г. министром внутренних дел стал граф Д.А. Толстой, имевший суждения не просто консерватора, но яркого реакционера. Из–за одиозности его фигуры Лорис–Меликов еще 1880 г. отправил графа в отставку. Победоносцев заметил по поводу назначения Толстого: «Имя его служит знаменем целого направления». Приветствовал назначение Толстого и Катков, говоря, что он «представляет собой целую программу»38. После смерти Толстого в 1889 г. его сменил бывший товарищ министра внутренних дел И.Н. Дурново.

В дневнике А.С. Суворина 8 сентября 1897 г. сделана запись: «Под 20 апр. приведены слова государя Баранову: "Конституция? Чтоб русский царь присягал каким–то скотам?" Студенты публично "судили" государя, и прямо говорили в универ. совете, что они "плюют на все", "на всю империю"…

…7 сент. Государь велел Игнатьеву написать Лорису, чтоб он не приезжал в Россию. Государь сказал, что он знает, что Лорис держит себя, как главу оппозиционной партии, принимает журналистов, между прочим, Суворина, вообще, держит себя вызывающе.

…На записке Петра Шувалова надпись государя: "Чепуха русского аристократа, не знающего истории и жизни народа".

…"Созвездие стоит благоприятно" — из телегр. Делянова»39.

Курс Александра III у либеральных историков конца XIX — начала XX веков получил название «контрреформ», то есть преобразования, направленных против Великих реформ 1860–1870 годов. Конечно, речь не шла о полном возврате страны в дореформенное состояние, абсурдность этого понимали самые консервативные круги. Либеральный общественный деятель В.А. Маклаков отмечал: «Я не могу себе представить, чтобы кто–нибудь в эти 80–ые годы мог серьезно желать не только возстановления крепостничества, но возвращения к прежним судам, к присутственным местам, времен Ревизора и Мертвых душ и т. д. Это кануло в вечность»40. Александровская контрреформа выглядела, главным образом, в новом насаждении уже не модных к этому времени старых мировоззрений незыблемости самодержавия и православия. Для этого отрицались любые либеральные и тем более конституционные поползновения — «гнилая интеллигенция»41, как называл Александр III всех либерально настроенных, — и сдерживалась капитализация общества, давая одним (по большей части дворянам) более выгодные, другим — менее выгодные условия для предпринимательства. По мнению историка С.С. Ольденбурга, во время правления императора Александра III в правительственных сферах наблюдались «не огульно–отрицательное, но во всяком случае критическое отношение к тому, что именовалось "прогрессом"; и стремление придать России больше внутренняго единства, путем утверждения первенства русских элементов страны»42.

После гибели императора Александра II организация «Народная воля» оказалась в тисках беспрестанного государственного давления и была фактически отрезана от общества. Её последним значимым шагом стало обращение Исполнительного комитета к новому царю, Александру III, где революционеры предлагали отказаться от борьбы в случае предоставления политических свобод. Однако монарх отверг это предложение, не желая вступать в диалог с противниками режима.

После задержания ключевых деятелей движения — Желябова, Перовской, Михайлова, Кибальчича — и отъезда Тихомирова и Ошаниной за границу, единственным действующим членом руководства в России осталась Вера Фигнер. Она предприняла попытку восстановить разрушенную сеть, используя остатки групп в Харькове и Одессе, но её планам помешал начальник Санкт–Петербургского охранного отделения Георгий Судейкин. Этот мастер политического сыска, перенявший методы западных спецслужб, стал архитектором системы полицейской провокации в России: он либо перевербовывал членов революционных кружков, чтобы через них контролировать организацию, либо создавал искусственные группы вокруг своих агентов. Его слава началась ещё в 1879 году, когда благодаря внедрённой шпионке он предотвратил покушение на Александра II в Киеве. В 1882 году он использовал эту же схему против Фигнер: перевербованный народоволец Сергей Дегаев выследил её, что привело к аресту. Позже Судейкин через Дегаева пытался создать подконтрольную ему террористическую структуру, чтобы держать в страхе императора и устранять неугодных министров или конкурентов. Однако эта игра в тени закончилась для него трагически — в 1883 году он был убит революционерами.

Дегаевщина и полицейские провокации рассеяли и деморализовали народническое движение, но его идеи не умерли. Их новое дыхание получило от проникших в Россию марксистских теорий, которые в их радикальном проявлении напоминали народнический призыв к беспощадной борьбе против старого порядка.

Из–за угрозы террора коронация Александра III была проведена лишь 15 мая 1883 года. На торжества в Москве, помимо дворян и городских представителей, были приглашены волостные старшины из разных регионов, которым царь повелел слушаться предводителей дворянства. В преддверии события были объявлены льготы для военных: производство в офицеры сверх вакансий, расширение помощи инвалидам и семьям погибших. Манифест, опубликованный в день коронации, списывал множество недоимок, штрафов и пеней, смягчал положение участников Польского восстания 1863 года, прощал подушные недоимки по всей империи и давал полное прощение высланным горцам Кавказа. В память о событии была выпущена специальная медаль.

Внутренняя политика Александра III была сосредоточена на подавлении революционного движения. В августе 1881 года было принято «Положение о мерах к охранению государственной безопасности и общественного спокойствия», дававшее политической полиции в десяти губерниях право действовать по ситуации, вне рамок обычного административного и судебного порядка. На основе этого закона власти могли без суда высылать нежелательных лиц, закрывать учебные заведения, печатные органы и предприятия. Фактически в стране установилось чрезвычайное положение, которое, несмотря на декларируемую временность, сохранялось до 1917 года.

Репрессивный аппарат государства укреплялся. В структуре МВД был создан Департамент полиции, занимавшийся не только охраной порядка, но и политическим сыском, внутренней и внешней агентурой, явным и тайным надзором, а также контролем над политическими дознаниями. Значимость этого органа подчёркивается тем, что его директоры — Плеве и Дурново — позднее стали министрами внутренних дел. Полиция действовала на опережение, не ожидая, когда «неблагонадежные» граждане перейдут к активным действиям. Местные секретно–розыскные (охранные) отделения работали ещё более оперативно: они следили за подозрительными лицами и группами, перлюстрировали корреспонденцию, внедряли своих агентов в общественные движения. Практически в каждой организации, даже правой или монархической, охранка имела своих людей.

Для современников правительственная политика казалась жестокой и карательной. Советские историки часто цитировали слова Ленина, называвшего власть Александра III «полицейским самодержавием», а чрезвычайные меры — «основным законом» государства. Однако масштабы репрессий того времени могут казаться умеренными сегодня. В период борьбы с народовольцами (1874–1882) было казнено 29 человек, а в 1883–1890 годах суды вынесли 58 смертных приговоров, но в большинстве случаев император заменял казнь каторгой или пожизненным заключением в Шлиссельбурге. По данным исследователя Ричарда Пайпса, в «период реакции» было executed 17 человек — все они либо участвовали в убийстве царя, либо готовили его, и никто не раскаялся. За всё время правления Александра III за антигосударственные деяния было задержано и допрошено около 4 тыс. человек (при населении 120 млн). Сам царь не был жестоким: на докладе о беспорядках в Ростове–на–Дону он написал: «Если б возможно было главных зачинщиков хорошенько посечь, а не предавать суду, гораздо было бы полезнее и проще»43. Эта резолюция, впрочем, обнажает его тяготение к незамысловатым, едва ли не древним методам. Таким образом, общий вектор цивилизационного развития России предполагал сохранение нецивилизованной основы.

«Народная воля», как идеально законспирированная организация, доказала, что даже небольшая группа может противостоять репрессивной машине огромной империи. Террор стал восприниматься как крайне эффективный инструмент борьбы с властью. Поражение организации её последователи объясняли не недостатком метода, а нехваткой людских ресурсов, которая помешала превратить терроризм в систематическое оружие. В 1880–е годы террористическую тактику как эффективный инструмент признали и включили в свои программы не только все значимые народовольческие группы, но даже марксистская организация «Освобождение труда» Георгия Плеханова.

1 марта 1887 г. группа революционеров, носившая имя «Террористическая фракция «Народной воли», предприняла неудавшуюся атаку на жизнь императора Александра III. Эта организация, кристаллизовавшаяся в недрах Петербурга зимой 1886 года, являла собой самостоятельную ячейку, чей костяк составляли студенты университета. Её создателями выступили П.Я. Шевырёв и И.Д. Лукашевич, техническую сторону обеспечивал А.И. Ульянов (старший брат будущего вождя революции), а непосредственными исполнителями–«метальщиками» стали В.С. Осипанов, В.Д. Генералов и П.И. Андреюшкин. Фракция, сплетая сеть контактов с единомышленниками в Вильне, Харькове и военных училищах столицы и ведя пропаганду в рабочей среде, вдохновлялась как идеями Маркса, Энгельса, Плеханова, так и заветами классической «Народной воли». В её программных документах, как маяк, светилась цель построения социалистического общества через национализацию земли и промышленности, где авангардом должна была стать партия рабочего класса.

Верность народовольческому канону проявилась в выборе главного оружия — террора, видевшегося рычагом для «дезорганизации» власти и завоевания политических свобод. Дата покушения — 1 марта — была выбрана не случайно, а как кровавая годовщина, память о дне, когда шесть лет назад от бомбы народовольцев пал Александр II. План предполагал удар в сердце имперской столицы, на Невском проспекте, с использованием бомб, начинённых отравленными элементами, чья смертоносная сила рассчитывалась на десятки метров.

Но покушение не удалось — за террористами уже давно следила полиция. 4 марта в «Правительственном вестнике» появилось сообщение: «1–го сего марта, на Невском проспекте, около 11 часов утра задержано трое студентов С.—Петербургского университета, при коих, по обыску, найдены разрывные снаряды. Задержанные заявили, что принадлежат к тайному преступному сообществу, а отобранные снаряды, по осмотру их экспертом, оказались заряженными динамитом и свинцовыми пулями, начиненными стрихнином»44.

Участников и организаторов покушения (пятнадцать человек) судили 15–19 апреля в Особом присутствии правительствующего Сената. Сначала суд приговорил к смертной казни всех, но Александр III утвердил высшую меру только пятерым. 8 мая 1887 г. в ограде Шлиссельбургской крепости были повешены Ульянов, Андреюшкин, Генералов, Осипанов и Шевырёв, остальные приговорены к разным срокам каторги и сосланы в Сибирь.