Стейнульф: лживый альянс

Мой взгляд упал на тропу, ведущую вглубь леса, в сторону от той, по которой мы пришли с Хельгой. Она казалась более проторенной, с менее свежим снегом. Я шагнула на нее. Сначала один шаг, потом другой. Никто не кричал, не окликал. Поселение оставалось позади, тихое и наблюдающее. Я шла, не по направлению к чему-то, а от всего. Шла, чтобы найти не место, а ответ. Или хотя бы своих. Чтобы услышать не их отговорки, а голоса тех, кто знал, что случилось в тот день, когда мой мир рухнул. Лес принимал меня, как принимал раньше – без суда, без условий, просто холодным, белым молчанием.

Тропа вела вверх по склону, сужаясь и становясь менее ухоженной. Снег здесь был плотнее, с редкими следами — скорее звериными, чем человеческими. Я двигалась почти автоматически, ухо и глаз настороженно отслеживали каждое движение впереди, каждое звуковое колебание в лесной тишине. Размышления оставили в голове лишь пульсирующую точку цели: найти их. Найти и получить ответы, которые никто здесь не желал дать.

-Мой мир твоими глазами, дитя, — раздался звонкий мужской голос, и я не смогла понять, откуда он исходит. Позади? Или… в моей голове?

Стремительно обернувшись, я начала осматриваться, но вокруг, помимо леса, едва слышных звуков природы и моего полного ощущения потерянности, никого не было. Что за проделки беса? Опять барибал играет или это козни хозяина?

-Порой, Марта, то, что предстает перед тобой, обманчиво, — продолжал голос. — А истина может быть совсем рядом, но ты ищешь ее не там, где следует.

На мою совесть это было мало похоже — я никогда не разговариваю загадками.

Я вновь развернулась и почти нос к носу столкнулась с нежданным собеседником. Я резко отпрянула. Моя рука потянулась к ножнам, где я привыкла носить оружие на тренировках брата, но тут же чертыхнулась, что в этом месте сочли за глупость давать мне что-то острое. Утреннее происшествие ничему не научило ни Эсбена, ни тех двоих.

Передо мной стоял старик бродяга . Он был одет в странную смесь стилей: меха, выцветшую ткань и украшения, сделанные из костей и перьев. Его лицо было морщинистым, но глаза светились острым, почти молодым интересом.

-Что или кто ты такой? Что тебе от меня нужно?— с подозрением поинтересовалась я, отступая на шаг.

У него хотя бы палка есть, а я чем, силой духа, буду обороняться? Что можно ожидать от безобидного старичка? А если я скажу, что этот бродяга смотрит на меня и улыбается, как умалишенный? Моя бдительность встала впереди меня.

- Никто и все одновременно . От тебя мне ничего не нужно. Ведь ты ищешь . Своих . Но сначала найди себя ,- его голос был ясен и звонок, как будто звучал не из старого тела, а из другого пространства. Его губы не двигались , улыбка доползла до ушей ,придавая лицу еще большее безумие . Он говорил в моей голове .

– Меня здесь все знают, – огрызнулась я, но внутри что-то дрогнуло.

-Знают титул. Знают кровь. Знают проблему. Но тебя – нет. Ты для них тень прошлого, которую не знают, как принять в настоящем.

Я смотрела на него, пытаясь понять, колдун он, божество ,просто безумный старик или бред моего воображения . Его слова били прямо в ту пустоту, которая образовалась внутри после разговора в доме.

-Я никогда не бывала здесь раньше. За всю мою жизнь, а мне уже почти двадцать четыре года! — отрицательно качнула головой, все больше убеждая себя, что этот дед просто больной .

- Стояла . Бегала . Охотилась . Жила .Твоя память потеряла эти воспоминания , но следы в истории не изменить . Не стереть . Не переписать .

Я сгребла снег с ближайшего пня и грузно опустилась, не сводя с него глаз. Сердце бешено колотилось, но разум цеплялся за ярость, как за спасительную соломинку. Безумец. Должен быть безумцем.

– Если ты всезнайка, – прошипела я, – тогда скажи, где граница, где эти два идиота? Скажи, что им сказал Эсбен, и почему они слушают его, а не меня?

Старик не ответил прямо.

– Граница – не там, – он махнул рукой в сторону леса, куда вела тропа. – Она здесь. – Его костлявый палец ткнул мне в грудь, прямо в солнечное сплетение. – Между тем, кем тебя сделали, и тем, кем ты являешься. Они охраняют не рубежи поселения. Они охраняют свой выбор. А ты ищешь не людей. Ты ищешь оправдание.

– Какое еще оправдание? – голос сорвался на крик. – Мой дом разрушен! Моя семья… – Я не смогла договорить, сжала челюсти, чтобы не выдавить рыдание. – Они должны быть со мной. Они обязаны.

– Обязаны? – он мягко уронил слово, как камень в воду. – Клятва дана Рауду. Рауда нет. Ты для них – бремя, которое не по силам нести. Дочь вождя без вождя . Тяжелая ноша, Марта.

-Что за бред ты несёшь, старый ? Зигфрид остался в Аудульве. Вождь остался со своим народом, а я не могла быть здесь и забыть об этом. Варги никогда не сотрудничали с этими землями .

-Истинный правитель пал в этих краях семь лет назад вместе с твоими воспоминаниями. Их стер человек, которому ты доверяешь больше, чем себе самой, дитя. Он знает всё, но выбирает сладкую ложь, в то время как Эсбен не знает как поведать горькую правду .

Он не ждал ответа. Его фигура дрогнула, исказилась, будто отражение в воде и растворилась в морозном воздухе. На снегу не осталось ни единого следа. Только слова висели в тишине, звенели в ушах, впивались под кожу, как ледяные занозы.

Истинный правитель пал. Человек, которому ты доверяешь.

Сладкая ложь.

Горькая правда.

-Кто же ты , старый ?- прошептала я .

-Никто и все одновременно ...- прозвенел голос в голове и окончательно исчез .

Слова сплелись в петлю и затянулись на горле. Я сгребла пригоршню снега и с силой растерла им лицо, пытаясь стереть ощущение этого разговора, смыть звон его голоса. Безумец. Мираж. Галлюцинация от усталости и обиды. Это было единственным логичным объяснением. Но мое тело, закоченевшее и дрожащее, не верило логике. Оно верило уколу его пальца в грудь и той пустоте, что зияла внутри, подтверждая каждое сказанное им слово.

Я больше не двинулась по тропе. Какая-то опора подломилась. Цель – найти близнецов – вдруг померкла, стала призрачной и ненужной. Что я скажу им? Какой приказ отдам? Ты для них – бремя. Он был прав. Я шла, требуя верности, которой не заслужила, в то время как они, должно быть, выживали здесь, в изгнании, по воле мага, спасителя или тюремщика. Они сделали свой выбор. А какой выбор сделала я? Бежать сюда. Требовать ответов.

Ветер стих. Лес замер в хрустальном, безмолвном ожидании. Я подняла взгляд к серому, низкому небу между верхушками сосен. Семь лет назад. Знакомый холод, тот самый, что пробирал до костей в Аудульве, когда я стояла над телами, снова пополз по спине. Это была не метафора. Это была дата. Конкретная, измеримая величина времени. Год, когда все изменилось. Год, после которого Зигфрид стал другим? Или год, когда он перестал быть?

Я резко встала, сбросив снег с колен. У меня не было ответов. Были только вопросы, которые теперь жгли изнутри яростнее любого гнева. Я повернулась спиной к лесу, к мифической границе, к призракам, которых искала. Теперь мне был нужен один человек. Нет, не Эсбен . Другой .Тот, кто знает всё. Хозяин .

Эфирное тело

Сказать, что я сразу нашла дом хозяина этого «чудного» места, — это не сказать ничего. Дорога назад показалась мне намного короче, нежели туда, ибо цель подгоняла под зад, как плеть.

Жители продолжали коситься на меня, а при вопросе, как пройти к дому, молчаливо указывали направление, прятались по домам, бросая все дела, и запирались на все замки. Я перестала обращать на это внимание, но осадочек остался. Что такого могло произойти семь лет назад, что варгов здесь принимают за самую страшную потустороннюю нечисть? Будто сама Морриган предстала перед ними.

То, что я нашла дом , было не вопросом поиска, а вопросом выбора. Он стоял на возвышении, отдельно от других строений, не самый большой, но самый заметный: тёмное дерево, сложенное без излишеств, но с неизменной прочностью. Никаких украшений. Никаких символов. Это был дом человека, который не нуждается в утверждении своего положения. Или который его скрывает.

Дверь была закрыта. Не заперта — просто закрыта. Я не постучала. Я толкнула её плечом, и она отворилась с тихим скрипом, будто ожидала этого момента.

Внутри было тепло от тлеющих в камине дров. Пустота, тишина и кромешная тьма по углам, несмотря на то что за окном день.

— Где ты? — мой голос прозвучал властно, когда я сделала шаг вперёд. — Я пришла за ответами. Пора бы уже познакомиться, хозяин Ладора. Где твоё гостеприимство, уважаемый?

Тишина.

Подождав около минуты, я уже собиралась уйти, как вдруг по полу потянулись тени, похожие на призрачный туман. Огоньки в очаге зашипели, словно их залили водой. Дверь за моей спиной бесшумно закрылась, окатив меня потоком воздуха, и я застыла посреди комнаты. Двинуться с места было невозможно. Некая сила сковала меня, словно пригвоздив к полу, и ледяной холод начал подниматься от ног. Моя волчица внутри не отзывалась. Она спала, не подавая ни звука, ни признака жизни. Или же магия, действующая вокруг, подавляла её? Воздух стал тяжёлым, словно наполненный невидимой пылью, а запахи, которые я могла различить, были странными и чуждыми — запах земли после дождя, примешанный к чему-то острому, похожему на озон.

— Проваливай, Марта! — громовой, рычащий голос прокатился по комнате.

Передо мной возникли глаза, те самые, рыжие, горящие. Это существо, кем бы оно ни являлось, сейчас было не настроено на разговор. Печально, что я поняла это, стоя посреди обители гипсовой статуей.

— Я не уйду, — выдавила я, и слова прозвучали хрипло, но чётко, вопреки давлению, сжимавшему горло. — Вы назвали меня по имени. Значит, знаете, кто я. И почему я здесь. Что случилось семь лет назад?

Я сглотнула комок воздуха, густой, как смола. Моё тело онемело, но зрение зверя выхватывало детали. Тени на стенах не просто дрожали от огня — они колыхались в собственном, неверном ритме, удлиняясь и укорачиваясь.

Воздух звенел от подавленной мощи, и я поняла: это не просто человек. Это стихия, заключённая в облик, который он для себя выбрал. И он в ярости.

Рыжие глаза сузились. Температура в комнате упала ещё на несколько градусов. Тени за его спиной сгустились, приняв смутные, угрожающие очертания.

— Твоя дерзкая настойчивость граничит с глупостью, — его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. Каждое слово врезалось в сознание, как ледяная игла. — Ты вломилась в мой дом, требуя ответов, которых не готова услышать. Аудульв страдает из-за связи твоих родителей, что породила хаос. Не благодарность за спасение, а подозрение я вижу в твоих глазах. Типично для Брандт.

Он сделал едва уловимый жест рукой. Давление, сковывавшее мои ноги, ослабло, сменившись пронизывающим холодом, заставившим зубы стучать. Я едва устояла, чувствуя, как кровь с трудом пробивается по онемевшим сосудам. Волчица внутри зашевелилась, подавленный, далёкий вой отозвался где-то в глубине черепа. Она чувствовала угрозу, превосходящую всё, с чем мы сталкивались. Но сдаваться было не в моих принципах. Даже если сердце колотилось о рёбра, словно пойманная птица.

— Страдает? — мой голос нашёл щель в сжимавшей глотку магии, звучал разбито, но без тени сомнения. — Тогда покажи мне. Покажи эту связь. Покажи этот хаос. Ты всё знаешь, хозяин Ладора. Или тебе выгодно лишь кидать обвинения из темноты, как трусливой твари?

Воздух дрогнул. Не от гнева — от удивления. Давление спало на мгновение, и я судорожно вдохнула, чувствуя, как лёд в лёгких тает. Тени за его спиной замерли.

— Глупое дитя, — прошипел он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодной ярости. Что-то древнее и усталое. — Ты просишь видеть пламя, не понимая, что оно тебя испепелит. Память — не подарок. Она — оружие. Или приговор.

Но я уже сделала шаг вперёд. Не физический — мой дух, та самая упрямая воля, что вела меня сквозь снега и предательство, рванула навстречу. Я не просила. Я требовала. Потому что сладкая ложь, горькая правда и пустота внутри оказались хуже любого кошмара. Мне нужен был огонь, даже если он должен был меня сжечь.

Рыжие глаза вспыхнули. Он не двинулся с места, но пространство между нами исказилось, будто раскалённое солнцем. Тени на стенах ожили, превратившись в вихрь силуэтов и мгновенных, болезненных вспышек. Я увидела не его память. Я ощутила отголосок.

Аудульв. Святилище моей семьи. Моё пристанище. В тронном зале проходит церемония восхождения. Я, словно призрак, наблюдаю за происходящим, затерявшись среди тысячи лиц.

Перед троном, спиной ко мне, преклонил колени мужчина, облачённый в мантию цвета запёкшейся крови. Его головы не видно, лишь пряди волос, словно опавшие листья осени, выдают в нём юного Зигфрида. Сегодня его час. Миг, когда корона законно легла на его голову. Секунда — и он встаёт, увенчанный царским венцом, под рёв толпы, вторящий его величию.

И тут, словно сотканная из лунного света, появилась она. Девушка. В её чертах я узнаю мать, ещё юную, но лишённую того сияния, что видела в её глазах. Он протягивает ей руку, она подходит, и на её голову возлагают вторую корону, столь же царственную, что и его, но с изяществом, присущим женской руке. В голове моей мелькает понимание: день бракосочетания и день коронации слились в едином празднике.

Ликует толпа, празднуя восхождение на трон новых правителей, а я, объятая смятением, тщетно ищу нить, что свяжет меня с преддверием грядущей бойни. Но не я одна терзаюсь противоречивыми чувствами. На другом конце зала я замечаю юношу, моложе Зигфрида, в чьём взгляде горит жажда немедленно обнажить клинок против короля. Он бросает на Каису взгляд, полный разочарования, а она, тайком от мужа, лишь пожимает в ответ плечами.

Стоит мне пристальнее вглядеться в его черты, как реальность рассыпается, вновь являя мне мою мать и Зигфрида. Но теперь они предстают в ореоле неподдельного счастья, держа на руках младенца. Первенца. Рауд — рыжеволосый мальчишка, чьё лицо усыпано веснушками, а обаятельная улыбка вот-вот покорит дамские сердца.

Всё вновь расплывается, и на этот раз картина поражает меня до глубины души. Мимолётные вспышки предательства: ласки, поцелуи, пик наслаждения в укромных уголках замка, прямо под носом у короля. Обнажённая Каиса в объятиях того юноши, в королевских покоях. Судя по кипящей страсти, которую я узрела за эти мгновения, я начинаю понимать — моя мать вышла замуж по расчёту, а сердце её принадлежало другому. За это она поплатилась пощёчиной от законного супруга, ворвавшегося в опочивальню. Далее последовали крики, ругань, кулачные схватки, но не мольбы о прощении на коленях. Она не стала унижаться. Они просто ускользнули от стражи. Убежали от вынесенного приговора, и им позволили это сделать. Но почему — осталось загадкой.

Видение исчезло так же внезапно, как и возникло, оставив после себя привкус меди на языке и физическую тошноту. Я отшатнулась, на этот раз телом, едва не потеряв равновесие. Комната вернулась, но теперь я видела её иначе.

Я закрыла глаза, чувствуя, как все логические построения последних лет рушатся в тихий беспощадный щебень. Год, когда всё изменилось. Семь лет назад. Но Рауду тридцать четыре, а значит, мне показали лишь начало хаоса. И теперь вопрос к самой себе — а нужно ли мне продолжение? Определённо да, но не сейчас. Сначала запасусь нервами, парой тысяч километров и настойкой бурого.

— Я не повторяю дважды. Нашла вход — там же выход, — сущность настоятельно требовала покинуть его дом.

Я бы осмелилась бросить вызов его желаниям, и эта непокорность читалась в моих глазах. Я бы настаивала на получении исчерпывающей информации и разъяснений относительно произошедшего, или, по крайней мере, интерпретации увиденного. Однако моё тело воспротивилось этому. Возможно, влияние колдовства на меня мешало мне сфокусироваться на собственных мыслях и на сформулированном вопросе.

— Мне нехорошо, — прошептала я и зажала рукой рот, чувствуя, как содержимое желудка уже рвётся наружу.

— Надеюсь, совесть останется при тебе, хотя бы какие-то крупицы, — безэмоционально ответил зверь, и глаза потухли во тьме.

Едва успев развернуться на пятках и вывалиться из дома, я свесилась через перила и знатно прочистила свой организм. Первый, второй… Меня прополоскало так несколько раз. Под грудью встало комом, а внутренности, по ощущениям, выворачивали наизнанку. Чертовы шаманы. Голову даю на отсечение — это его рук дело.

Я прислонилась лбом к столбу перил и жадно хватала ртом воздух, пытаясь не принять позу шахматного коня от боли. Меня продолжало мутить, но рвоты уже не было. Нужно было уносить отсюда свои ноги, но сил не осталось. Было хуже, чем в день похищения. В триста раз хуже .

— Только провизию, перевела, волчица, — неудачно подколол меня Эсбен, появившийся из ниоткуда в своей манере. Я не удивилась, не испугалась. Он ходил за мной тенью, и я уже начала привыкать к его присутствию или просто в глубине души приняла то, что наши судьбы связаны.

Он встал рядом и облокотился плечом о соседний столб. Сил на колкости в ответ не было, поэтому я тяжело вздохнула и промолчала. Не услышав ничего, кроме моих тяжелых вздохов и протяжных выдохов, он напрягся и шагнул ближе. Его глаза бегло осмотрели меня с ног до головы, оценивая состояние.

— Ты зеленее болотной жабы. Все настолько плохо? — в его голосе просквозили нотки беспокойства.

Я лишь кивнула, уткнувшись лицом в предплечье. Даже простой кивок отдавался гулом в висках.

— Он показал тебе что-то, — не спросил, а констатировал Эсбен. Его рука непроизвольно потянулась ко мне, но замерла в воздухе, так и не коснувшись плеча. — И ты не была к этому готова. Глупо лезть в берлогу к медведю, не взяв острое копье.

— Да. Показал. И теперь у меня в голове каша из корон и… измен. — Голос сорвался на шепот. Мне было стыдно. Не за свою слабость, а за то, что увидела. За ту девушку с глазами моей матери, которая предавала своего короля. Это знание обжигало изнутри сильнее любой тошноты.

— Идиоты редко доживают до старости в наших краях, но ты и бастард, кажется, исключения, — проворчал он, но в его словах не было злости. — Нельзя было тревожить эфирное тело. Он при жизни не самый приятный человек, а по ту сторону хлеще самого Донна. Последствия не самые приятные, но и не смертельные. Я отнесу тебя на безопасное расстояние, и станет легче.

Прежде чем я успела что-то возразить, он ловко подхватил меня одной рукой под колени, другой — под спину и поднял, как пустой мешок. Я тихо крякнула от неожиданности, но не стала сопротивляться. Иногда нужно спрятать свои яйца и предоставить мужчине возможность их показать. В переносном, конечно, смысле.

Его руки были на удивление теплыми, и этот контакт стал якорем, который удержал меня от окончательного погружения в апатию, порожденную видениями. Пока Эсбен уверенно шагал, обходя коряги и скрытые ямы, я чувствовала, как постепенно уходит ледяная дрожь, оставляя место ноющей пустоте в груди. Моя волчица внутри все еще была вялой, словно ее накрыли тяжелым серым саваном, но мерный стук сердца Эсбена и запах хвои, исходящий от его фалдона, помогали мне прийти в себя. Я не знала, куда он меня несет, но любое место казалось лучше, чем порог дома того существа.

— Он не покажет тебе больше, — сказал Эсбен, опуская меня на снег рядом с деревом. — Не сегодня и не через год. Ты получила ответ, даже если не тот, который ожидала.

Да и хрен с тобой, золотая рыбка. Не расскажешь — сама выбью из других. Дайте только встать на ноги и окрепнуть, вернуться в прежнюю форму.

Я скатилась вниз на копчике и почти полностью легла на снег. Я тщательно подбирала слова, но они отказывались складываться в связную речь. Он, вероятно, ожидал шквал вопросов или, быть может, рассчитывал ощутить резкость моих слов, но вместо этого я лишь смогла издать протяжный вздох, положив руку на область солнечного сплетения, где всё по-прежнему было завязано тугим узлом.

Эсбен резко нагнулся, вглядываясь в мои черты. Я смотрела сквозь него, чувствуя резкое ухудшение состояния. Длилось это, как мне показалось, бесконечно долго. Я не уловила тот миг, когда язык онемел, а веки стали неподъёмными. Всё моё тело обмякло, растекаясь бесформенной массой.

— Нельзя, Марта. Борись с этой тьмой, — его пальцы взяли мой подбородок. — Сосредоточься на моём голосе. — Шероховатая ладонь скользнула по щеке, отводя прядь за ухо. Но связь с реальностью была почти утрачена, а я мысленно проклинала его и весь белый свет. — Блять! Марта, — процедил он, встряхивая меня.

Его пальцы легли на мою кисть у самого сердца. Он сжал, и воздух с шумом ворвался в его ноздри — звук, полный решимости. Внутри меня вспыхнуло. Не тепло, а яростный пожар, от которого я вздрогнула всем телом, но мертвая хватка Эсбена не отпускала. Перед глазами теперь плясало пламя. Глубинное, тлеющее в самой сердцевине мрака. Мальчик. Ребёнок лет десяти, застывший в этой беспросветности. Он касается огня, и тот покорен ему, не оставляет ожогов. Он забавляется с ним, а пламя обволакивает его, поднимается снизу вверх и вдруг гаснет, оставив на его груди отпечаток медвежьей лапы. Лишь силуэт, пустой внутри. И в этой пустоте проступает один короткий, загадочный завиток — тайный знак. Его глаза цвета охры, в которых читается образ Эсбена. Ещё не такой строгий и хмурый взгляд, нет прагматичности, просто радость и наивность от полученной новой игрушки.

Резкий удар по вискам, и желудок вновь отвергает содержимое. Мои глаза раскрываются, а тело заваливается на бок, выплевывая на снег чёрную, как смоль, жидкость. На кончиках пальцев начинает покалывать — чувствительность вернулась вместе с речью, чему я несказанно рада, но не могу этого выразить. Слабость отступала, сменяясь леденящим, кристально ясным пониманием.

-Что это за дрянь ?- брезгливо прошептала я , смотря на то ,что изверг мой организм .

Эсбен не ответил сразу. Он смотрел на черное пятно, растекавшееся по белому снегу, и лицо его стало каменным, лишенным даже тени прежней насмешки. Он медленно вытер ладонь о свой плащ, движение было отстраненным и странно осторожным.

-Это не дрянь, -наконец проговорил он, и его голос прозвучал чуждо, будто доносился из-под толстого льда. -Сгусток чужой боли, скверна. -Его лицо резко исказилось, а рука дёрнулась в сторону груди, где, по моим подозрениям, находилось клеймо зверя.

-Это всё-таки был ты.

Я потянулась, чтобы отодвинуть накидку и окончательно убедиться в своих догадках, но он перехватил мою руку и небрежно скинул в сторону. Его глаза загорелись янтарем с той же яростью, что и при нашей первой встрече.

-Да, это был я. Мальчик, шагающий по пути тьмы. Сын Логмара Реррика, породившего этого мальчика вместе с той тьмой, научившего с ней жить. Это всё, что тебе было позволено знать. Но ты опять зашла не в ту дверь, чуть не прищемив пальцы. Твой свет не принимает и никогда не примет скверну, никогда не примет такого, как мой отец, никогда не уживётся со мной. Никогда, слышишь -никогда не подчинится кому-то сильнее, -он прорычал это с такой обидой, что я слышала скрежет зубов.

Я лежала на снегу, чувствуя, как эта «никогда» вонзается мне в грудь, но не находила в себе протеста. Не потому что соглашалась, а потому что в его голосе звучала не злоба, а горькая, выстраданная уверенность. Он уже давно смирился с этой пропастью, а я лишь теперь с ужасом разглядывала ее край.

Я подняла руку, все еще слабую, и не дотронулась до него, а просто показала ладонь, запачканную снегом и темной слизью. Жест не примирения, а признания факта. «Ты показал мне это. Не твой отец. Ты. Почему?» Я не произнесла это вслух, но он прочел в моих глазах.

Он отвернулся, резко встав.

-Чтобы ты наконец-то увидела, с кем имеешь дело. И перестала лезть туда, куда не следует. Твоя любознательность сродни самоубийству.

Он говорил о видениях, об отце , но я слышала подтекст: остановись, пока не стало поздно, пока мы не начали верить, что эта связь нечто большее, чем сделка между изгоем и заложницей.

Я закрыла ладонь в кулак и уронила руку в снег. От его слов не оставалось сомнений, но и не рождалось страха. Лишь холодная, трезвая усталость. Он был прав. Я лезу, сую нос, копаюсь в чужой тьме, пока собственная душа представляет собой один большой незаживающий шрам. Разве я имею на это право?

-Я имею дело с тем, кто носит на груди клеймо. Как и я,- тихо сказала , глядя в его спину. -Разница лишь в форме и происхождении шрама. Ты научился с этим жить. Значит, и я научусь. Не принимать, не подчиняться. Просто знать, что оно есть.

Эсбен замер. Плечи напряглись, будто готовясь отразить удар. Он обернулся, и в его глазах бушевала буря гнев, недоверие и что-то еще, что я не могла назвать. Что-то голодное и настороженное, будто зверь уловил знакомый, но опасный запах.