Хризолит и Бирюза

Почему моя мать так рьяно отказывалась от этого всего — мне было не понятно. Ведь она могла иметь все, и я могла расти, не зная, что такое проблемы с деньгами, что такое грязная одежда и объедки с настоечных. Неужели всерьёз хотела доказать что-то людям, у которых в груди давно высохли сердца? Хотела, чтобы её «увидели», оценили, признали? Но ведь это всё иллюзия - что-то кому-то доказывать. В первую очередь надо волноваться о своем комфорте и своих близких. Пока дают – надо брать. Хорошее не предлагают дважды, почему она так и не поняла этого?

Я открыла глаза под водой. Свет ломался сквозь поверхность, искажая всё до неузнаваемости. Казалось, будто я сама — часть этого дрожащего мира, где правда и ложь различаются только по оттенку тишины.

Неожиданно чья-то рука резко схватила меня под локоть и выдернула из воды. В одно мгновение я потеряла контроль над телом — вдохнула вместо воздуха воду, что тут же обернулось хриплым, лающим кашлем.

— Пресвятые мученики! — раздалось над ухом. — Я думала, ты… всё…

Криста, перекрестившись так, словно пыталась отпугнуть саму смерть, осела на пол рядом с ванной и шумно выдохнула, прижав ладонь к груди.

— Не пугай меня так больше, подруга, — пробормотала она с дрожью в голосе.

Я, с трудом выкашляв остатки воды, приподнялась, опираясь на край ванны, и мрачно посмотрела на свою «спасительницу».

— А как же… постучаться?

— Я стучала! — взвилась она. — Долго, много раз! – её голос дрожал, как натянутая струна. — Я так перепугалась, что взломала замок!

— Ах, и на это у вас талант имеется? — криво усмехнулась я, откидывая прилипшие к лицу волосы и облокачиваясь о край ванны, будто на подиум.

Криста только натянуто улыбнулась, но ничего не ответила. Впрочем, никто и не сомневался, что девочки Жизель не только украшают собой клубы и салоны, но и куда умелее в вопросах, которые далеко выходят за рамки приличий.

— Сегодня чаепитие у господина Маркса, — заговорила она уже более деловым тоном. — Будет Барон с сыном, Нивар, ну и ещё те господа, что вчера подписались под финансированием заводской реформы. Машина будет подана через полчаса, — она бросила взгляд на часы над дверью в ванной.

Я вздохнула, уронив подбородок на край ванной, и прикрыла глаза.

Инвесторы, заводы, Маркс, сын Барона... Всё это снова звучало, как тяжёлое «продолжение вчера».

А ведь я только начала оттаивать.

Я протянула руку Кристане, и она, не скрывая довольства, помогла мне выбраться из ванны, накинув банный халат. Мы направились к массивному гардеробному шкафу, внутри которого ткани струились, переливались, цвели и мерцали, будто лоскуты сна, разложенного по полочкам.

Криста, между делом, бросила взгляд на открытую коробку с деньгами, всё ещё сиротливо стоявшую на прикроватном столике, и спросила с полувздохом:

— Ну и каково это — быть настолько богатой, чтобы даже не считать?

Я хмыкнула, отложила коробку и, не глядя, задвинула её в ящик.

— Ты не узнаешь, — с лёгкой усмешкой ответила я. Мы обе рассмеялись. Смех был звонкий, почти девичий, хотя ни я, ни она уже давно не верили в сказки.

После нескольких сомнений я выбрала платье — небесно-голубое, усыпанное мелкими вышитыми цветами, струящееся до щиколоток. Разрез на юбке чуть ниже бедра придавал ему дерзости, словно случайная оголённая строчка в письме, написанном тушью. Пышные рукава создавали воздушную романтичность, а приталенный силуэт подчёркивал талию с почти вызывающей точностью.

Еще я надела короткие кружевные перчатки — нежные, как облако в утренней дымке, они касались кожи с шелковистой осторожностью. И под них, как завершение образа, аналогичную кружевную повязку на шею.

Я встала перед зеркалом — и сдержанно кивнула себе в отражении. Цвет платья усиливал глубину моих глаз, словно вода в чаше, на дне которой прячется весенний турмалин.

— Слишком хорошо, — заметила Криста и тут же потянулась за туфлями. Она обула на меня бежевые босоножки на шпильке и вложила в руку плетёную сумочку. Губы она слегка тронула розовым, как лепестки персика, щеки освежила нежным оттенком, а на глаза положила едва заметную тень, словно туман над прудом на рассвете.

Когда я распустила волосы, прядь за прядью опуская их на плечи, она захлопала в ладоши, как ребёнок.

— Честное слово, я скоро отойду в тень, если ты ещё пару раз покажешься среди верховников, — воскликнула она, вскидывая руки. — Это же надо было уродиться такой красавицей!

Я улыбнулась — не без иронии, ведь в её голосе звучала и горечь, и восхищение, и женская усталость от сравнений.

Мы вместе рассмеялись — и, перекидываясь фразами, будто шарфами, побежали вниз, к машине, дожидавшейся нас у парадного крыльца.

Особняк герцога Маркса предстал перед нами в полном великолепии — белокаменная громада с изысканной тяжеловесностью классического стиля, щедро приправленного барочной причудливостью. Изящные колонны венчали фасад, арки словно приглашали войти внутрь, обещая свет, мрамор и отзвуки камерного квартета. Здание стояло словно высеченное из снега и времени — торжественное, упрямо живущее в эпохе, которая давно ушла.

Вокруг раскинулся ухоженный сад: аккуратные живые изгороди, лаванды и плющ, хвойные линии в глубине — всё говорило о людях, для которых эстетика стала родом власти.

У парадного крыльца уже стояли две машины. Следом за нами к остановке подкатила третья. Из неё выпорхнула — словно ночной мотылёк, вновь потянувшийся к свету — вчерашняя дама в чёрном. Та самая, что накануне была чересчур щедра на шампанское и несдержанные речи.

— О, Никс… — Криста сдавленно процедила сквозь зубы. Я даже уловила, как её плечи вздрогнули от внутренней неприязни. — Эта заноза в заднице. Терпеть её не могу. Смешно смотреть, как она тщится обратить на себя внимание графа Волконского.

— Внимание… Нивара? — спросила я, почти не открывая рта, едва шевеля губами.

— Она мечтает стать его фавориткой. А после — кто знает? Возможно, и женой, — Криста бросила быстрый взгляд на Никс, и, словно укрощая раздражение, пригладила выбившуюся прядь за ухо.

— Женой?.. — мои брови вспорхнули вверх. — Разве такое допустимо? Мне казалось, нас… выбирают. Без всяких браков, без обручальных колец.

— Ты верно рассуждаешь, — нехотя признала Криста. — Но иногда находятся исключения. Если одна из девочек настолько увлечёт мужчину… если он вздумает, что без неё ему недостает воздуха — тогда да, он может предложить… нечто большее.

На миг она замялась. По тому, как сжались её губы, я поняла — за этим следовало нечто неприятное.

— И… герцог Маркс… — выдохнула она почти шёпотом. — Женился на Жизель. Лет двадцать назад, если не больше.

Словно ведро ледяной воды обрушилось на мою спину. Я остановилась. Мой взгляд застыл в точке. Всё вокруг затихло, будто мир затаил дыхание, ожидая моей реакции. Я не чувствовала лица. Лишь холод, ползущий изнутри — ровно, неумолимо.

Перед глазами вдруг встал лабиринт: стены движутся, сдвигаются, поворачиваются, и никакой выход не просматривается. Только ты — посреди, и каждое движение лишь уводит глубже. Невозможность понять, где ложь, где правда, где твоё место. Или есть ли оно вообще.

Где-то внутри — укол. Лёгкий, но острый. Предательство?

Нет… что-то хуже.

Презрение.

К себе.

Глава VI

Мы вошли в коридор поместья Маркса — прохладный, строгий, с полированным до зеркального блеска паркетом и тяжёлым запахом древесной смолы и воска. Из глубины дома к нам вышли горничные в белоснежных передниках, словно вырезанные из фарфора. Молча, с опущенными взглядами, они проводили нас в сад.

Цветы, кустарники, деревья — всё здесь дышало неземной симметрией. Ни одной лишней травинки, ни одного увядшего лепестка. Даже пыль на клумбах, казалось, была выметена с фанатичной тщательностью. Всё было выстроено, как парад войск: анютины глазки и астромерии, густые кусты жасмина, ряды идеально подстриженных самшитов. Пахло сладко, почти приторно, как в аптеке перед обмороком.

Я не могла себе представить, чтобы что-либо могло быть красивее этого сада. Разве что императорский, где аллеи ведут к статуям предков и парфюм растворяется в воздухе от касаний чужих пальцев. Но чтобы пройти его целиком, понадобилось бы ещё больше времени, чем мы истратили с Лоренцом прошлым вечером, блуждая среди фонарей и теней, как двое заблудших гимназистов.

И всё же, как человек с такой дрянной душой мог владеть чем-то настолько прекрасным? Будто бы зло, скрытое за манжетами его сюртука, не имело ни малейшего влияния на мир вокруг. Будто природа сама подчинялась ему — против воли, против смысла.

Среди деревьев, отбрасывающих на траву нежные кружевные тени, были расставлены столы, покрытые безупречно белыми скатертями с вышивкой по краю. За ними уже сидели некоторые гости — чинно, с выправкой, как на живописных открытках из Верхнего города. На столах сверкали хрусталём бокалы, ловя солнце, как зеркальца; в центре каждого стола стояла ваза с яблоками — будто дары какого-то застенчивого бога.

Фарфоровые чайники пускали пар, как миниатюрные паровозы, наполняя воздух влажным, пряным ароматом. Некоторые девочки уже обслуживали гостей — из числа тех, кого привезли из клуба Жизель, но сегодня им велели быть не «девочками», а «барышнями, прислуживающими за чаем». На них надели светло-жёлтые платья, скромные, с оборками, но всё равно глаза их были чересчур прозрачны, а улыбки — натянуты, как струны.

Никс выбрала свою траекторию с намеренной точностью, направляясь прямиком через Нивара, но тот, завидев меня, осторожно опустил чашку в блюдце, как будто его движения имели значение, и чуть наклонил голову в безмолвном приветствии. Плавно, деликатно, как будто между нами и правда было нечто тонкое и невысказанное.

Перехватив его жест, Никс недовольно фыркнула и одарила меня тяжёлым, почти обвиняющим взглядом своих черных, как обсидиан, глаз. Я выдержала этот взгляд, хоть и признаться, куда больше хотелось закатить глаза, развернуться и не видеть её до следующей зимы. Вместо этого — ответная, едва заметная улыбка графу, сухая, но упрямая, как печать на письме.

Я сильнее сжала бумажный пакет в руке, в нём лежал пиджак графа Волконского, и мысль о том, как именно я собираюсь вручить его хозяину, пока не удосужилась посетить мою голову. Не задерживаясь, я проследовала к одному из столиков под тенью глицинии и поставила сумочку с пакетом на соседнее кресло. Надеялась, что он подойдёт сам. Или, что хотя бы Никс отойдёт.

— Офелия, сладкая, — у столика почти бесшумно, как кошка, появилась Жизель. Меня снова окатило тошнотворное ощущение — смесь притворства и почти физической неприязни. Возможно, я даже не успела скрыть выражение лица: губы дрогнули, взгляд качнулся в сторону. Жизель, уловив это с врождённой зоркостью женщины, чьё ремесло — считывать эмоции, с мягкой тревогой спросила:

— Всё ли у тебя в порядке?

Внешний вид её, как всегда, был рассчитан до последней пуговицы. Эффектная, яркая, врезающаяся в память, она будто пришла не на чаепитие в саду, а на премьеру собственной жизни. Обтягивающее платье цвета гречишного мёда плотно облегало её фигуру, подчёркивая округлые бёдра и тонкую талию, перехваченную алым поясом, завязанным сзади в нарочито большой бант — почти вызывающий, почти детский. На улице стояла жара, и потому она выбрала тонкие бретельки, будто случайно давая повод для пересудов дамам постарше.

Аккуратная причёска была собрана низко, почти спрятана под широкой белой шляпой с вуалью, скользнувшей по лбу, как лёгкий упрёк. Но солнце без стеснения бликовало на её золоте: цепях, браслетах и, особенно, на массивном перстне с рубином на безымянном пальце левой руки. Камень, казалось, дышал собственной кровью. Я не заметила этого раньше. Возможно, не хотела.

Красные туфли на высоком каблуке заставляли её походку походить на выступление — каждое движение выверено, каждое касание каблука по гравию звучало как увертюра. Я помнила, как раньше, в пору слепых мечтаний, хотела быть такой же. Такой же ослепительной, расчётливой, уверенной, как будто весь мир — это сцена, а я пока ещё в зале, за занавесом.

— О, да! — воскликнула я с такой наигранной живостью, что сама едва не поморщилась, и быстро поднялась. Обняла Жизель, крепко, чуть дольше, чем позволял бы этикет. Но мне нужно было это сделать. Я не могла позволить себе быть грубой, хотя всё внутри сопротивлялось. Её расположение — ключ. Её язык — ещё не вся правда, но близко. Я доберусь до неё. До Маркса. До их истории.

— Просто удивлена приездом этой девушки, — добавила я, отстранившись и кивнув в сторону Никс, чьё платье на фоне столов и белых скатертей казалось чрезмерно ярким, как клякса на винтажной открытке.

Жизель вздохнула. Но не сразу. Перед этим на долю секунды будто замешкалась — взгляд её метнулся к Никс, затем к Нивару, потом к моей руке, сжимающей край платья. Она быстро взяла себя в руки и вернулась в роль: театральный вздох, движение плечом, изящный жест рукой, как будто отмахивалась от навязчивой мошки.

— Бедная девочка, — произнесла с усталой жалостью. — Всё ещё надеется на его внимание. Я объясняла ей, клянусь, раз сто, что нельзя так глупо выставлять себя напоказ… — она сделала паузу, взгляд её вновь на мгновение задержался на лице Нивара, но голос остался ровным. — Не имея ничего, кроме молодости и упорства. Но, видно, чувство — сильнее разума. Она без ума от графа Волконского. — Жизель покачала головой и, складывая руки на груди, чуть задела браслет, тот зазвенел слишком резко, как будто она его задевала не в первый раз. — Не понимаю, что она в нём такого нашла...

Жест был нервный. Быстрый. Пальцы её затем скользнули к перчатке, которую она носила за поясом, — потянула, поправила, снова убрала. Не нужно было быть гением, чтобы понять: её изящество начинало давать трещины. На долю секунды она прикусила губу, а затем — снова улыбнулась. Чуть шире, чем следовало.

А Никс тем временем маячила возле Нивара, как канарейка в клетке, которую забыли открыть. Он же сидел, выпрямившись, и в каждом его движении чувствовалось напряжение, не агрессивное, а отстранённое. Раздражение он не прятал, и даже не утруждал себя делать вид, что не замечает её. А вот меня — замечал. Вновь и вновь. Его взгляд, скользнувший из-под чуть растрёпанных прядей, был прямым и непозволительно хищным.

Я закусила губу — почти непроизвольно. Что-то внутри сжалось, и я на мгновение потеряла дыхание, будто в груди лопнуло тонкое стекло. Он снова поднял чашку — тонкие пальцы, закованные в кольца, легко сжали фарфор. Сквозь льняную ткань рубашки, слегка влажную от тепла, угадывались мышцы. Рукава были закатаны до локтя, будто минуту назад он действительно перекапывал грядки где-то за сиренью, а потом его позвали к людям, к чаю, к приличию. Подтяжки придавали ему оттенок почти деревенской грубости, но не отнимали ни грана величия.

Профиль его, когда он обернулся к Марксу, был величественным, ни следа мальчишества. Только воля, знание своей цены… и, господи, да — сексуальность.

О святые, я действительно назвала его сексуальным? Отвратительно.

Жизель, между тем, достала веер из тончайшего кружева и раскрыла его с негромким щелчком. Лицо её было спокойным, но движения — чуть резче, чем обычно. Она не смотрела больше на Никс. И не смотрела на меня. Она просто сидела и обмахивалась, чересчур сосредоточенно, как женщина, которая привыкла всё контролировать, но вот сейчас — не может.

Я и не заметила, как полностью погрузилась в изучение Нивара — не мужчины даже, а некоего явления, которое он олицетворял. Никс, поймав мой взгляд, направленный на него, оскалилась. Широко, показательно и, не стесняясь, села на подлокотник его кресла, будто вбивая колья в территорию.

«Какая глупость», — подумалось мне. Я нахмурилась и резко отвернулась, не желая участвовать в этом фарсе.

В этот момент в сад вошли Барон с Лоренцом.

Они были одного роста — и на этом сходство заканчивалось. Лицо барона разъедали морщины и что-то ещё, не просто усталость, а будто медленная, тлеющая скорбь. Его серые глаза были омрачены задумчивостью, которую невозможно было спутать с рассеянностью. Он подошёл к герцогу Марксу и поздоровался с ним крепким рукопожатием, ни капли напряжения, как будто давние терзания были на миг спрятаны за протоколом. Маркс кивнул и широким жестом пригласил его за ближайший столик.

Барон держался достойно — почти статуарно, — но его тревога выдавала себя в мелочах. Его костюм, безупречно выглаженный, будто каждая складка была вычерчена линейкой, выглядел скорее как броня, чем как одежда. Светлые брюки со стрелками, пиджак со строго выглаженными плечами, белоснежная рубашка с расстёгнутым на один пуговичку воротником — ни одного лишнего сантиметра ткани, ни намёка на расслабленность. Даже белый платок в нагрудном кармане дрожал не от ветра, а от его дыхания.

Лоренц же, напротив, влетел в сад, как солнечный зайчик — блестящий, живой, смеющийся. Его тут же окружили девочки, те самые, что ещё недавно наливали чай за столами, — и он каждому уделял внимание, как на балу: шуткой, взглядом, кивком.

— Птички мои, прошу, не все сразу, — смеялся он, отшучиваясь, но с тем тёплым озорством, от которого у многих сразу рдели щёки. — Может, мне кто-нибудь принесёт прохладительный напиток? А то от вашего жара можно сойти с ума!

Я улыбнулась невольно. Его лёгкость была как глоток свежего воздуха после тяжёлого парадного марша. Но даже в этом веселье читалось: он играет. Он знает, что на него смотрят. И он не против — быть украшением, отвлечением, дымкой, которая скрывает тревожные фигуры за столами.

Но даже среди этого шума и лёгкой суматохи взгляд Лоренц всё же выхватил Нивара. Весёлое выражение на лице едва заметно дрогнуло — не то досада, не то острое, слишком человеческое напряжение. Почти сразу он отвернулся, подхватил кого-то из девушек под руку и продолжил представление.

Нивар, однако, заметил это. Он не пошевелился. Не изменился в лице. Даже веки не дрогнули. Он просто сидел — как бы невидимый для всех этих игр, холодный и безразличный, как статуя.

Девочки и правда щебетали, как птенцы, и кто-то из них побежал на кухню за напитком, виляя юбками. Возможно, этим кем-то могла бы быть и я. Мне всё ещё непривычно: вторая попытка, а я по-прежнему ловлю себя на том, что веду себя как гостья — будто приглашённая, будто важная. А не как хорошо разрекламированное сопровождение, красиво упакованное в дорогой шелк.

Лоренц, обойдя девиц, что стояли стайкой, направился ко мне.

— Ну, здравствуй, красавица, — прошептал он, проходя за спинку кресла. Его ладони легли мне на плечи — уверенно, почти хозяйски.

Я приподняла бровь, не оборачиваясь:

— Тебе не кажется, что должно быть наоборот? — тихо произнесла я с улыбкой, намекая, что в нашем с ним положении, пожалуй, не ему следовало бы массировать мои плечи.

— Просто закрой глаза и ни о чём не думай, — услышала я шёпот у самого уха. От него побежали мурашки, словно тонкие серебряные цепочки, от шеи к запястьям.

Его руки были сильными, ладони — горячими, как будто только что согретыми самоваром. Они медленно скользнули к основанию шеи, нащупали ту самую точку за ключицей, от которой я обмякла, будто кто-то выдернул шпильку, державшую мою позу. На миг я позволила себе забыться.

— Лоренц, сынок, — позвал его отец, и я тут же была возвращена в реальность.

— Я не прощаюсь, — прошептал он с улыбкой и ушёл к мужчинам, у которых, судя по нахмуренным бровям, зрели дела куда важнее.

На прощание он провёл рукой по моим волосам, так осторожно, словно тронул мех редкой куницы.

Мне стало несколько неуютно. Я перевела взгляд по сторонам, почти молясь, чтобы этот момент остался между нами, но, увы, глаза мои наткнулись на Нивара. Сидя в тени лип, подперев подбородок тыльной стороной ладони, он смотрел на меня с тем тихим напряжением, в котором было больше притяжения, чем в любом прикосновении. Казалось, он ждал. Выслеживал. Внутри меня что-то болезненно сжалось.

Я почувствовала, как щеки наливаются жаром. Не могла отвести взгляд — в глазах его было что-то почти ядовитое, притягательное. Что-то, что цепляло, как порванный кружевной манжет за пуговицу, и не желало отпускать.

Где-то за спиной, неподалёку от столов, взгляд упал на Лоренца — он находился в компании отца, Ольгарда и нескольких инвесторов — высоких, сутулых мужчин с загорелыми лицами и тяжелыми кольцами на пальцах. Они что-то оживлённо обсуждали, поглядывая на разложенные на столике чертежи и графики. По всему было видно, что разговор шёл о делах весьма земных — о заводах, линиях поставок и чём-то ещё, от чего у Лоренца вечно тускнел взгляд. На секунду он повернулся в мою сторону и, заметив мой и Ниваров взгляд, чуть нахмурился. Но Нивар, словно почувствовав это, даже не шелохнулся, он сохранял холодное, чуть насмешливое безразличие, будто ничего не видел, будто вообще ни при чём.

В это время компания Лоренца медленно двинулась в сторону поместья, оставляя в саду рассеянный послеобеденный гул, фарфоровый звон и лёгкий запах липового чая.

Меня бросило в мелкую дрожь. Я быстро отвернулась, будто с досадой разорвав тонкую, липкую паутину между нами, и почувствовала, как по виску медленно скатывается капля пота. Словно в ответ на этот телесный сигнал, мне немедленно захотелось чего-нибудь холодного. Мягко промокнув висок салфеткой, я поднялась с плетёного кресла, осторожно подхватила сумочку и направилась в сторону кухни.

Краем глаза я всё ещё ощущала взгляд Нивара, но теперь мне удалось удержать дыхание ровным. Я шла с прямой спиной, ступая почти бесшумно по мелкому гравию, и даже позволила себе вообразить, что всё под контролем, и чувства, и мысли, и даже эта странная тень на сердце, которую я никак не могла назвать по имени.

Я вошла в дом и уже собиралась свернуть в сторону кухни, но в глубине коридора услышала шаги и мужские голоса. Кто-то торопливо двигался к гостиной, споря всё громче, не заботясь ни о тишине, ни о том, кто может подслушать. Я остановилась и почти сразу узнала голоса.

— … ты не можешь так поступить с Нижним городом, Ольгард! — в голосе Барона слышалось отчаяние, та безысходная честность, которая почти всегда бесполезна против денег.

— Я даю вам возможность развиваться так же, как когда-то развивался Верхний город, я даю рабочие места. Если все пойдет по плану, то позже перестанет существовать такое понятие, как «трущобы», — на этом слове он как будто споткнулся, чуть сбивчиво, с раздражением.

— Вы и так превратили в свалку Нижний город, перевозя все отходы, я не могу допустить, чтобы люди начали задыхаться от смога, который принесут твои заводы! — Барон был на грани срыва, и мне стало безумно его жаль. Он обладал лишь крупицей той власти, которой обладает Маркс.

— Если речь идёт о деньгах, мой дорогой друг, то ты просто назови сумму, — Маркс, как всегда, оставался безупречно спокоен. Его голос был тёплым, почти вкрадчивым. — Инвесторы готовы вложиться в эту идею. Мы поднимаем город с колен, а не ведём политические диспуты на манер прогнивших газетчиков. Это не благотворительность. Это имперский прогресс.

Злость закипала во мне с такой скоростью, что кожа на лице словно наливалась жаром. Я уже шагнула вперёд, может быть, сказать хоть слово, вмешаться, сорвать с них эту маску равнодушия, как меня кто-то схватил за талию и увлек в каморку под лестницей. Я встрепенулась и, подняв взгляд, увидела перед собой две пары зелёных глаз.

— Тише, — прошептал Нивар и закрыл мне рот холодной ладонью, от которой пахло лавандовым мылом и табаком. — Ты не должна этого слышать.

Я попробовала оттолкнуть его, но он только крепче прижал меня к себе, и я ощутила, как спиной уткнулась в старую каменную стену. Пыль и влажный холод. И он — напротив, такой близкий и непрошеный. Мои брови, сведённые у переносицы, говорили громче всяких слов, но он не отводил взгляда, молчал, упрямо удерживая меня в полумраке, пока за тонкой перегородкой продолжался разговор.

Нивар чуть склонил голову, как будто изучал не меня, а ту бурю, что гремела за моими глазами. Сердце билось в горле. Невыносимо громко. Я чувствовала, как дрожит ткань платья у него под пальцами — дрожь моя, а с ней и то невыносимое чувство, которое не имело имени. Гнев? Страх? Или…