Любовь сквозь века

—Ты так и не смог до конца принять правила игры, мой милый младший брат - она ласково потрепала меня по щеке и обольстительно улыбнулась - А мы с Матушкой всегда тебе твердили: есть традиции, и их лучше не нарушать, потому что тот, кто нарушит, подпишет себе смертный приговор. Я помню твои детские мечты о том, чтобы помочь Мустафе занять престол. Как ты искренне верил в то, что став падишахом он первым делом отменит закон братоубийства и разделит с тобой власть.

— Не верил, а хотел верить, Михримах. Это рахные вещи.

— Это влияние Мустафы. Хорошенько он промыл голову тебе с Джихангиром. Но меня не проведешь. Я с детства понимала, чего он хочет на самом деле.

— Может, ты и права, однако у нас еще есть шанс отказаться от задуманного, если ты...

— Никаких «если» быть не может, Баязед! Мы уже все детально обговорили и я приехала из Стамбула к тебе явно не для того, чтобы развернуться и поехать обратно. К тому же, с минуты на минуту приедет Селим. Мы же хотим устроить Мустафе семейный вечер.

— Уверен, этот вечер он никогда не сможет забыть. Ты подстраховалась? Что, если нам не удасться найти и забрать его печать?

— Я почти на сто процентов уверена, что он держит ее в письменном столе. Других вариантов у меня нет, как и сомнений по этому поводу.

— Так-то оно так, но он вполне может носить ее в кармане кафтана, для удобсва, например.

— На такое способен только ты, ленивец - она потрепала мне тюрбан - Всегда носишь печать собой, потому что тебе лень каждый раз ходить в кабинет чтобы заверить письмо или документ. Мустафа не такой. Он боится потерять ее, поэтому скорее всего держит печать либо на письменном столе, либо в письменном столе кабинета.

— А под каким предлогом ты туда попадешь? Вряд ли он устроит нам прием в кабинете.

— Доверься мне - она подмигнула мне и улыбнулась так. Как всегда улыбается мама. Настоящее продолжение Хюррем Султан.

— Шехзаде, шехзаде !! - на поляну около фонтана, на которой мы уединились для разговора с сестрой, влетел стражник. Он был так взволновал, что я инстинктивно достал мечь из ножен:

— Говори!

— Приехал шехзаде Селим! Ожидает Вас около входа.

Вот и брат пожаловал Для осуществления нашего плана все готово. Улыбнувшись своим мыслям, я убрал мечь и кивком головы отправил стражника выполнять его обязанности.

— Ну что, пойдем встречать?

Даша, 1545

Образование в гареме было единственным доступным образованием для женщин в эпоху средних веков. Ни в одной стране мира женщин не обучали никаким наукам, в то время как в гаремах Османской Империи рабыням дарили не только крышу над головой, еду и одежду так, что они могли не забивать свои хорошенькие головы тем, как выжить и где заработать денег, но и строго следили за их обучением.

Попадая в гарем, девушке было запрещено говорить на своем родном языке и исповедовать любую другую религию кроме ислама. Открытого приказа принять ислам, конечно же, не было, но попадая в гарем даже самая глупенькая девушка не могла не заметить, как меняется отношения к гяурам, поэтому в «добровольно-принудительном» порядке мусульманками становиась каждая невольница. После принятия ислама девушке давали новое имя, чаще всего исходя из ее внешности или характера.

Затем девушек начинали обучать мусульманской культуре, заставляли читать и заучивать важные Сунны и обучали правилам поведения и дворцовому этикету. Немаловажную роль в воспитании рабынь имели и другие науки: их обучали декламировать стихи, танцевать восточные танцы, играть на музыкальных инструментах. Словом, гарем делал все, чтобы каждая рабыня, вне зависимости от внешних данных и возраста, могла развлечь султана или шехзаде в том случае, если будет приглашена на хальвет.

Когда шехзаде Мустафа сказал, что я совершенно не умею себя вести и что он всерьез займется моим воспитанием, он не пошутил. Вернувшись с прогулки и перекусив, он позвал меня на второй этаж в свой кабинет.

— С сегодняшнего дня ты будешь учиться - сообщил он и положил передо мной письменные принадлежности - Так как все книги, которые есть в библиотеке, написана либо на османском языке, либо на арабском, начнем с уроков османского языка. Учить тебя буду лично я, поэтому постарайся не расстраивать меня, договорились?

Я молча кивнула головой, вспоминая картинки из интернета, на которых видела османские тексты. Писать иероглифами да еще справа налево мне всегда казалось неверятным, зато радовал тот факт, что грамматика была практически идентичной современному турецкому языку.

— Это калам - Мустафа протянул мне тонкую тростниковую палочку, которая очень напоминала форму современно ручки. Держать ее было удобно. - Им ты будешь писать. Сначала я научу тебя алфавиту. Каждая графема имеет свой отдельный рисунок-иероглиф. Мы начнем учить по три буквы в день. Сейчас я покажу тебе твои первые буквы, после чего ты при мне попробуешь несколько раз их вывести на пергаменте, а затем вернешься на первый этаж и будешь уже тренироваться самостоятельно.

Мустафа обошел стол и встал с моей стороны. Он взял из моих рук калем, обмакнул его кончик в чернила и затем нарисовал какую-то закорючку.

— Это графема называется элиф. В зависимости от того, где она стоит - в начале слова, в середине или в конце - её написание будет разным. - он написал три абсолютно разных, не похожих друг на друга символа, и уверял меня, что это одна и та же буква. Уже на этом моменте мне захотелось послать всё к чертовой матери и вернуться восвояси, но ради того, чтобы побыть с шехзаде наедине еще чуть чуть, я попыталась сохранять спокойствие, уже зная, что для меня этот язык не подсилен.

— Давай, пробуй. Это не так страшно, как тебе кажется!

Я взяла калем из рук Мустафы, постаралась как можно аккуратнее обмакнуть его в чернила, а затем изобразить что-то похожее на то, что нарисовал шехзаде.

— Вот видишь, получилось. Эта буква читается как «а» или «э», в зависимости от соседних букв. С этой буквы начинается твое имя,- Эмине.

— Пока вроде бы несложно, просто нужно привыкнуть к этой ручке.

— К чему?

— К этой палочке, которой мы пишем.

— Чем же пишут в твоей стране, хатун?

— Перьями. Гусиными - неуверенно ответила я, пытаясь вспомнить школьную программу.

— Это почти что то же самое - заверил шехзаде - по-крайней мере по форме, правда, в отличии от пера не скользит в руке. Тростник очень удобный в этом плане, и...

В дверь постучали. Мы одновременно обернулись.

— Входи!

На пороге окахался Ташлыджалы с каким-то письмом. Он едва заметно кивнул мне в знак приветствия, а затем передал шехзаде письмо и ушел.

— Это из Константинополя - с улыбкой сообщил Мустафа, глядя на печать - Значит, либо от Джихангира, либо от Михримах.

Он разломил печать, достал из конверта маленькую записочку и, прочитав, положил на стол:

— Моя сестра с братьями приезжают. С минуты на минуту мы ждем гостей. Мне нужно идти в гарем и распорядиться, чтобы готовили для них покои.

— Кто приезжает, когда?

— Сестра с братьями решили нанести мне визит, и судя по письму, выехали десять дней назад. Со дня на день будут тут.

Глава 14

Михримах, 1545

Я привыкла ко всему лучшему с детства и никогда не знала нужды. Первые тринадцать лет моей жизни были похожи на рай: мне доставляли лучшие ткани и шили роскошные наряды, ко мне сватались принцы из самых могущественных семей и получали мой холодный отказ, я была на слуху у всего мира, но мало кто видел меня воочию. Принцесса - легенда, первая красавица своего времени, любимица султана Сулеймана, никогда и ни в чем не знавшая отказа.

В четырнадцать лет я потихоньку начала осознавать , что у меня было всё и не было ничего, а к шестнадцати годам я уже твердо знала: я несчастнее самой жалкой рабыни гарема, ибо рабство однажды заканчивается, а титут дочери султана нет. От него было не спастись. Куда бы я не уехала, куда бы не убежала, этот ярлык был на мне как проказа, как хроническая болезнь, с которой не под силу справиться даже самым одаренным лекарям.

Впервые я влюбилась в четырнадцать лет. Это был храбрый воин из армии отца старше меня на двадцать три года. Не смотря на то, что такая разница в возрасте была общественной нормой, он относился ко мне как к маленькой девочке и видел во мне лишь маленького капризного ребенка, который при виде него расцветает и радуется. Я остыла через год неудачных попыток сблизиться и пары откровенных, оставленных без ответа писем. Как оказалось, любовь не купить.

Второй раз мне повезло больше и моё чувство нашло отклик в сердце объекта моих воздыханий. Я влюбилась в придворного поэта, который был под покровительством моего отца. Как известно, султан Сулейман был меценатом и поощрял развитие поэзии и литературы, поэтому в наш дворец стекались самые талантливые мастера пера и устраивали для нас литературные вечера.

Поэт этот происходил из небогатой, но интелигентной семьи.Я первая спровоцировала нашу встречу, заказав у него стихотворение. На моё удивление вместо хвалебной оды этот поэт посмел принести эпиграмму. И как только не побоялся моего гнева и его последствий?

Но меня именно это и привлекло в нем. В то время как вся Империя мне льстила, этот мужчина показал мне, что статус дочери султана это еще не всё. Мне тут же захотелось доказать ему, что и без своего положения в обществе я заслуживаю внимания так как я образована не хуже него, и мы начали тайную переписку, в которой, обмениваясь колкостями, обсуждали произведения Гомера, Софокла и Горация. Иногда он давал мне задания найти в дворцовой библиотеке определенную книгу и открыть конкретную страницу. В строках великих литераторов он прятал для меня самые сокровенные послания, которые заставляли сердце биться быстрее и беспричинно улыбаться.

Через некоторое время у нас начался тайный роман. Возможно, не было ничего в нем и особенно, но сам факт того, что это было что-то запретное, скрытое от других глаз, завораживал. Он находил способы пережать мне весточку во дворец, а я искала способы отправить письмо в город. Каждое письмо было долгожданным и перечитывалось с трепетом по десять раз, а затем отправлялось в шкатулку, где хранятся памятные для меня вещи: стихи в миниатюрных книжечках, любовные записки и другие сувениры.

Наши отношения продолжались почти год, если, конечно, то, что было между нами, можно назвать отношениями. Потом мы как-то потеряли бдительность, и Матушка нас поймала. Единственное, что я смогла сделать для своего поэта, это вымолить у Хюррем Султан для него пощады. Вместо казни его просто выслали на другой конец Империи, а меня насильно выдали замуж за отвратительного пашу в возрасте, который был выгоден маме. Так сказка о любви закончилась, а вместе с ней и надежда. Отныне я была замужем, и никакоц прекрасный принц не сможет спасти меня от этого дракона, который закрыл меня в самой высокой башне. Восточная сказка султанши оказалась горькой чашей яда, и я пью ее по сей день.

Даша, 1545

Со дня на день мы ожидали приезда семьи шехзаде. Моя нога уже совсем зажила и я могу свободно передвигаться по той территории, по которой это было дозволено, и боялась, как бы меня быстенько не выпроводили. Кране важно было задержаться в рехиденции шехзаде как минимум до отъезда его братьев и сестры восвояси.

Пока весь гарем готовился к приему дорогих гостей, я продумывала план, как уберечь шехзаде от тех неприятностей, которые может повлечь за собой этот визит. Если верить истории, шехзаде Мустафу казнили из-за поддельного письма, а доказать его подлинность можно было только одним способом,- подделать его личную печать. Личная печать была у всех, кто подписывал любые государственные документы. Значит, чтобы поставить печать на липовое письмо, она должна была как-то оказаться в руках врагов, и моя задача сейчас сделать всё, что угодно, лишь бы никто не нашел печать шехзаде.

Вечером я вновь поднялась на второй этаж в кабинет шехзаде. Наши уроки Османского языка продолжались, хоть я уже и теряла терпение, но сегодня я рада была сюда прийти, ведь именно в кабинете на письменном столе, за которым мы занимались, и хранилаь эта печать.

— Здравствуй, Эмине Хатун - приветливо поздоровался Мустафа - Как сегодня настрой? Не будешь кричать и ворчать, проклиная грамматику нашего языка?

Я улыбнулась и села за стол:

— Сегодня я настроена серьезно, шехзаде. Писать иероглифами, конечно, слишком сложно, но когда такой хороший учитель рядом не получиться не может.

— Уроки риторики тебе явно не нужны, льстить ты выучилась знатно.

— Как знать...Между правдивым комплиментам и лестью очень тонка грань, подчас едва различимая.

— Отбрасываем кокетство до более удачного момента, берем в руки калам и пишем под диктовку графемы, которые я буду диктовать.

Спокойным голосом шехзаде терпеливо как маленькому ребенку объяснял мне азы османской письменности, наблюдая за тем, как я пытаюсь своими кривыми, под клавиатуру заточенными руками нарисовать хоть что-то приличное.Обычно меня хватало максимум минут на пятнадцать - двадцать, но сегодня мне нужно было задобрить шехзаде для того, чтобы на несколько минут остаться в его кабинете и спрятать печать. Через час моих мучений Мустафа смилостивился:

— Ладно, хатун, на сегодня хватит. Сегодня ты даже не бубнила. Держи - он достал из своего кармана маленькую брошку в виде бабочки и опустил ее мне на ладошку - Пусть напоминает тебе о наших уроках.

— Она такая нежная - искренне восхитилась я, рассматривая подарок.

— Я сам ее для тебя сделал.

— Серьезно??

Он кивнул головой и слегка улыбнулся уголками губ.

— Тоя нога совсем зажила. Завтра тебя осмотрит лекарь и, если все в порядке, ты сможешь покинуть пределы моей резиденции.

— Тебе грустно прощаться?На минуту в комнате повисла пауза. У меня не было никого, кроме него, и я судорожно пыталась нати причину, чтобы остаться. Остаться как минимум на то время, пока у него будет гостить семья. Видимо, шехзаде почувствовал некоторое напряжение и добавил:

— Прощаться легко только если не навсегда.

— Если Аллах позволит, наши судьбы еще пересекутся, хатун.

— Если шехзаде позволит, я бы осталась в гареме. Я чувствую себя с Вами в безопасноти, да и как же наши уроки? Разве я зря мучилась все эти дни, стараясь как можно аккуратнее писать эти османские иероглифы?

— Образование неразменная монета. Любые знания могут пригодиться.

— Да, но...

— Послушай, Эмине...Ты не понимаешь, о чем ты говоришь. Гарем - это не караван-сарай, где можно пожить какое-то время и если не понравится развернуться и уйти. Пропуском в гарем является свобода, и заплатив однажды эту высокую цену, ты можешь потом сильно пожалеть, но будет уже поздно.

— Шехзаде, я всё понимаю, и все же настаиваю на...

— ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! - он повысил голос, а затем взял себя в руки и продолжил уже в привычной спокойной манере - Ты ничего не понимаешь и не знаешь. То, как рисуют гаремы в Европе, и то, чем они являются на самом деле диаметрально противоположные вещи. Загадка гарема в том, что узнать о нем правду можно лишь попав туда, а так как обратной дороги нет, рассказать о жизни гареме глазами очевидца уже не получится.

— Я...Мы с Вами как-то говорили, и Вы в самом начале удивились, как женщина может путешествовать одна, так вот: у меня кроме Вас никого нет. Совсем никого нет.

Я заглянула в его добрые карие глаза, надеясь вызвать хоть чуточку жалости к своей судьбе, как вдруг почувствовала, что меня накрывает паническая атака. Сердце билось через раз, ка будто бы готовясь остановиться, в горсле пересохло, и казалось, что мне не хватает воздуха. Ненавижу это состояние. Еще недавно я была уверена, что полностью справилась с паническими атаками, но в самый неподходящий момент они вернулись. Здесь вряд ли кто-то знает о таком явлении, и любое недомогание, связанное с психикой, лечат весьма радикально: отправляют в психиатрическую клинику и закрывают там до конца твоих дней. В Амасье как раз-таки и находится первая клиника для душевнобольных. Перспектива не из лучших, поэтому я пыталась успокиться как могла: старалась переключить свои мысли на что-то безопасное, мысленно перечисляла предметы в комнате, считала про себя.

— Что с тобой? У тебя такой испуганный вид. Тебе нехорошо?

— Нет, нет, шехзаде..Всё в порядке. Просто немного переволновалась.

— Сейчас же велю подать тебе чая с мятой. Голова не болит, не кружится?

— Нет, мне нужно на воздух. Я хочу немного пройтись. Ходьба меня успокаивает.

Он без слов взял лежащий на диване плащ и накрыл ими мои плечи, а затем осторожно поддерживая под локоть вывел на улицу:

— Пройдемся немного по резиденции. Я покажу тебе, как здесь всё устроено. Конечно, масштаб не такой, как в Топкапы, но всё необходимое у нас есть. Раз уж ты решила остаться здесь, тебе необходимо знать как тут всё устроено.

Баязид, 1545

— Что это вы так резко подорвались? - недовольно буркнул садившийся в карету Селем

— Только, пожалуйста, не причитай, уже едем - Михримах закатила глаза и подтолкнула его внутрь кареты.

— А что Джихангира не взяли?

— Ты прекрасно знаешь, что такой километраж с его здоровьем невозможен - коротко ответила сестра и мы двинулись в путь - А мы давно не виделись, да и нужжно же показать, что не смотря на рокировку с санджаками мы все еще семья.

— Я не выпрашивал себе Манису - процедил сквозь зубы Селим и отвернулся в окно.

Карета тронулась и впереди был почти трехдневный путь, который нам предстояло трястись в карете, питаться на скорую руку и выслушивать недовольства Селима, который ненавидел такие длительные поездки, как впрочем ненавидел всё, кроме вина и женщин. Конечно, он ничего не знал о наших с сестрой планах и мы не собирались посвящать его в них: еще проболтается по пьяни.

— Ну что, давненько сы все не виделись. - Михримах попыталась завести светскую беседу, но ни у меня, ни у Селима не было никакого желания принимать в этом участие - И Вы оба совсем мало пишите в Топкапы, Матушка очень недовольна этим.

— Пишем, по мере возможностей - пожал плечами Селим, а я добавил:

— Или когда еще не слишком пьяный, чтобы держать калам в руках.

Он скорчил недовольную гримасу и отвернулся к окну. Трус! Каким был в детстве, таким и остался. Несколько лет военной подготовки и походов так и не сделали из него настоящего воина.

Понимая, что добром наш разговор вряд-ли закончится, Михримах прикрыла глаза и сделала вид, что пытается уснуть, а я погрузился в свои мысли.

То, что мы задумали, казалось до банальности простым, поэтому в наш успех верилось с трудом. Неужели действительно брат так беспечен, что не боится оставлять печать в кабинете? Я бы на его месте не выпускал ее из рук даже когда сплю, что я, собственно, и делаю. Если всё так, как говорит Михримах, то совсем скоро у султана Сулеймана останется всего лишь три сына, один из которых горбун, второй пьяница, и единственный претендент на трон,- я.

На душе было неспокойно. Всё-таки то, что мы запланировали, было аморальным и гнусным, но таковы правила игры, и пора, наконец, их принять.

Константинополь, 1536

- Слово шехзаде!- Мустафа приехал!! Мустафа приехал!! Я бежал наперегонки с Мехметом, чтобы первым очутиться в объятиях старшего брата. Он услышал наши крики еще издалека и стоял с распростертыми объятиями на половине пути ко входу в дворец. - Мустафа!! - в этот раз мне удалось добежать до брата первым и крепко прижаться к нему. От него пахло мускусом и табаком, и я уткнулся носом в его шею, вдыхая только ему принадлежащий аромат. - Ну как ты, Баязидка? Как твои успехи в стрельбе? Тренируешься? - В этом деле мне нет равных, брат! Попадаю в цель с расстояния почти в триста метров - я беззаботно машу рукой, как будто мне это так легко далось, хотя на самом деле я стер все пальцы о тугую титеву лука и тренировался по пять часов в день чтобы добиться хоть какого-то результата. - Я не сомневался в тебе, брат! - Учитель говорит, что мне не хватает терпения, что я слишком тороплюсь отпустить стрелу, недостаточно сильно натягиваю титеву и слишком рассеян. - Твой учитель прав, Баязид. Концентрация, точный прицел и умение в нужный момент отпустить стрелу,- это базовые правила стрельбы. Я рад, что ты научился это делать. А как твои успехи в борьбе? Еще играешь с Мехметом и Селимом в матраки? - Мехмет всегда слишком занят. Он с утра до ночи занимается историей, географией и политикой. Его физические навыки уже не требуют постоянных тренировок: два раза в неделю для поддержания формы ему достаточно, и теперь он все дни проводит за книгами. - Скоро и ты переедешь от воспитания тела к воспитанию логики. Хорошая физическая форма это еще не всё. Нужно изучать историю и учиться на ошибках наших предков, географию ,- чтобы строить планы маршрутов похода и осады городов, и политики чтобы грамотно управлять государством. - Но это так скучно, Мустафа! Я хочу построить огромный флот и стать известным пиратом, слава о котором пройдет по всем морям и океанам! Он добродушно смеется и гладит меня по голове, а затем целует в макушку: - Ну тогда договорились: изучай морское дело и кораблестроение, а я назначу тебя главнокомандующим османским флотом. - Обещаешь?

Константинополь, 1540

- Я уже выучил полностью строения кораблей- Мустафа, я рад, что ты стал регентом! - Спасибо, брат! Однако мне по душе находиться на поле боя, нежели отсиживаться во дворце ! - Однажды ты возглавишь армию и мы пойдем под твоим предводительством! - Иншаллах! А ты возглавишь наш флот!

- Слово шехзаде!- Под твоим командованием османский флот станет самым могущественным флотом в мире! - Спасибо за то, что веришь в меня, брат! - Я верю, что каждый из сыновей султана Сулеймана унаследовал лучшие его качества. Ты перенял смелость нашего отца, Селим - чувство прекрасного , Джихангир - тягу к знаниям. - А ты перенял всего понемногу и стал примером для каждого из нас! Вот бы следующим султаном стал ты, Мустафа! - Стану, Баязид, стану! И первым моим фирманом будет закон об отмене братоубийства. Поделим власть между друг другом да не омрачится дворец слезами наших материей, жен и детей. - Ты правда это сделаешь, Мустафа? Обещаешь?

Глава 15

Даша, 1545

Перед приездом венценосных особ в гареме стояла суета: слуги постоянно носились туда-сюда, готовя одновременно сразу три комнаты для родни шехзаде. Каждая комната по сто раз обставлялась, критиковалась и вновь обставлялась до тех пор, пока не казалась Мустафе достойной для приёма братьев и сестры. Лучшие матрасы, щедро набитые хлопком; шёлковые простыни, перьевые толстые подушки с чехлами из дорогих тканей и вышитыми узорами из золотых нитей и роскошные, тоже с вышивкой, шёлковые одеяла.

Такую роскошь могла себе позволить только знать. В гареме ничего такого не было: рабыни спали на полу, на который был небрежно кинут тонкий тюфяк и укрывались грубыми, режущими кожу шерстяными тонкими серыми одеялами. Я это знала точно, потому что под моим натиском Мустафа устоять не смог и подарил мне билет в свой гарем в обмен на мою свободу. Было ли страшно добровольно продать себя в рабство? Если бы со мной такое случилось в моем времени, в двадцать первом веке, я никогда бы не согласилась на такой. Лучше свободы нет ничего. Никакая золотая клетка не даст тебе дышать полной грудью и распоряжаться собственной жизнью по своему усмотрению. Здесь же, в средневековье резиденция шехзаде была единственным безопасным для меня местом. У меня была крыша над головой, четырехразовое питание и возможность хоть изредка видеть самого лучшего мужчину, которого когда-либо видела история.

В гареме меня приняли сухо. Молоденькие девочки не видели во мне конкуренции ( а зря! ), а я не знала, о чем могу с ними поговорить, ведь интересы средневекового человека нам, людям цифровой эпохи, кажутся примитивными. О чем можно было поговорить с девушками, которые понятия не имеют, что такое токсичные отношения и как отстаивать личные границы? Для них рабство - это норма. Естественная среда обитания. И я со своими бунтарскими взглядами вряд ли встречу здесь себе соратников. В принципе, они мне и не были нужны. Для реализации моего плана мне требовалось включить логику, поднять из недр памяти все точные знания по истории Османской Империи за нужные мне года и чуточку удачи.

Пока все вокруг стояли на ушах, я изучала как тут всё устроено. Все мы хорошо представляем себе типичный Османский замок, например, Топкапы. Огромная по площади территория, на которую войти можно только через главные ворота, а внутри потеряться в бесконечных, переходящих один в другой четырехста дворах и павильонах. Шутка ли, в одном гареме насчитывается в районе четыреста комнат, и это не считая отдельные постройки, такие как помещения, в которых проходили заседания дивана, библиотека, дворцовые кухни, сокровищница, здание Высшего Казначейства и прочие бесчисленные здания.