Любовь сквозь века

Всё детство я усердно молил Аллаха только об одном: продлить дни султана Сулеймана хотя бы до того момента, пока мне не исполниться хотя бы семнадцать лет. Хотя бы семнадцать. Всё, что я помню из детства, это чувство страха.

Сейчас мне двадцать, почти двадцать один. Я устал вскакивать ночью в холодном поту и с бешено бьющимся сердцем, и я готов сделать что угодно, чтобы, наконец, избавиться от этого, мучащего меня годами, чувства. Сейчас мне двадцать, и я готов сделать всё необходимое для того, чтобы из нас двоих в живых остался кто-то один: я или мой страх. Я хочу, чтобы бояться больше было нечего, и раз у меня нет другого выхода, значит я подниму голову и загляну страху в лицо.

Мустафа, 1545

Несколько часов пролетели незаметно. Солнце готовилось уступить место Луне, и я решил показать ей, какие в Амасье закаты.

— Как давно ты наблюдала заход или восход солнца?

— Ни разу...

— Чем же ты занималась во время бессоницы? Или с тобой такого не бывает?

Она на некоторое время замялась, и я лишний раз убедился в том, что эта женщина, не смотря на показную искренность,прекрасно контролирует всё, что говорит. Решив не показывать ей того, что я прекрасно вижу, что она темнит, я решил пока что наблюдать за ней.

— Я люблю читать - наконец, ответила она - И в целом люблю книги и истории. Если я не читаю, значит я сама пишу книгу, а если не пишу, значит, я читаю.

— Про что пишешь?

— Про то, как одна девушка влюбилась в прекрасного принца, портрет которого встретила в учебнике по истории. Принц был невероятно хорош собой, умён и справедлив, но судьба у него выдалась тяжёлой. Не дожив до сорока лет его предали и казнили. Девушку очень впечатлила эта история, и она влюбилась в этого умершего несколько сотен лет назад принца. Долгое время она мечтала приехать в тот город, где он провёл последние несколько лет своей жизни, чтобы просто увидеть своими глазами то, что видел он; пройтись по тем же улицам, по которым ходил когда-то он...и вот она приехала. Даже нашла тот дом, в котором принц когда-то жил, ведь этот дом стал местом паломничества его союзников, которые делали всё, лишь бы память принца жила в народе. Девушка сказала, что хочет почтить память казнённого принца, и её впустили в дом. Дома сохранилась какая-то мебель, которой пользовался этот принц, и девушка с большим интересом рассматривает каждый предмет, дотрагивается до мебели, покрытых пылью книг, стен. В его комнате она замечает огромное старинное зеркало, подходит к нему, вглядывается и вдруг попадает в прошлое.

— Чего? - я расхохотался, слыша такую ересь - Послушай, а ты веришь в Аллаха?

— Верю, причём здесь это?

— А при том - я щёлкнул Эмине по носу и добавил - что такие глупые фантазии порядочной и хоть сколько-нибудь образованной девушке, верующей в Аллаха, такая бессмыслица не придёт в голову. Это ересь, колдовство, чертовщина. На Западе за такое жгут на костре.

Она побледнела и поджала губы. В её тёмных синих глазах читался сильный, почти первобытный страх. Кто же ты такая, Эмине?

— Ой, смотри! - она показала указательным пальчиком на небо, и я увидел, что небо уже залазоревело, а солнце сравнялось с линией горизонта и уже начало потихоньку утопать в Йешильырмак.

Я улыбнулся и приобнял её за плечи. Закат сегодня действительно был роскошным. Амасья город не приморский, поэтому редко природа балует нас такими закатами. Обычно они скромнее: солнце плавно уходит за верхушки горы Харшен, на который находится не только крепость, но и гробницы древних царей.

Эмине смотрела восторженными глазами на сползающее куда-то вниз солнце, а наблюдал закат через отражение в её глазах. Синие глаза в Османской империи редкость, поэтому считались особенно красивыми. И действительно, в отличии от карих глаз, синие , серые, да даже зелёные глаза были похожи на небо, в которых отражался наш мир каким-то особым, священным образом. Она любовалась на вид, который открывался с нашей лодки, а я любовался на нее. Засмотрелся, замер и впервые за долгие годы что-то почувствовал.

Даша, 1545

Мои глаза давно не видели чего-то не через экран смартфона. Такой уж век: видишь красивое - включаешь камеру и смотришь через телефон на это, фотографируя. Все закаты и восходы,- только в чужих reels и stories. Из всех утюгов кричали, что нужно наслаждаться моментов, но никто не объяснял как именно это делать. Оказавшись в шестнадцатом веке, без электричества, связи и интернета, я впервые за тридцать шесть лет наслаждалась той красотой, которую показывает нам природа: без фильтров, без цветокоррекций и наложенной сверху музыки. Просто закат. До чего же он красив. Небо окрасилось в разные оттенки красного: от блёкло жёлтого, переходящего в грязно-жёлтый цвет, который в свою очередь сменял красный, становясь всё темнее, темнее, пока, наконец, не переходит в неожиданный чёрный цвет. И на фоне всего этого буйства красок яркое, похожее на сливочное масло, солнце.

— Понравилось? - услышала я голос шехзаде, который всё это время обнимал меня за плечи и под конец притянул к себе.

— Я никогда не видела такой красоты, Мустафа - честно призналась я, переводя свой восторженный взгляд с неба на человека, который был так же божественно красив, если не больше.

— Где же ты была всё это время, Эмине Хатун?

— Дома. Я была дома, Мустафа. В полном одиночестве, рыдая до утра и сочиняя красивые сказки о любви.

Он поцеловал меня в лоб. Так заботливо, по-отечески, и мне захотелось во всём ему признаться. Всё-всё рассказать. Рассказать о том, что я всё о нем знаю. Знаю то, что было и, к сожалению, то, что будет. Знаю его давно и столько раз в голове представляла себе моменты нашего знакомства, свиданий, свадьбы, совместной жизни.Но было нельзя. Он ведь и на мою сказку, под видом которой я подала правда, высмеял. Не хватало ещё, чтобы он посчитал меня за какую-то ведьму или одержимую и провёл надо мной обряд экзорцизма.

— Так вот откуда такие фантазии про мёртвых принцев - улыбнулся он и погладил меня по голове. Я кивнула. Что мне ещё оставалось делать? Хотя, кое-что я намеревалась сделать, раз уж я здесь.

— Какой сейчас год? Я забыла...

— 1545.

Так, а казнили Мустафу в 1553. Есть ещё восемь лет. Восемь лет чтобы спасти его. А чтобы спасти, нужно как минимум втереться в доверие, как максимум,- стать его девушкой.

— Мустафа...

— Это невыносимо, Эмине! С завтрашнего же дня я пришлю к тебе учителя, который научит тебя правилам приличия. Ты не можешь называть меня по имени и обращаться ко мне на «ты», забыла?

— Простите...шехзаде, но...

— И никаких «но» здесь быть не может. Есть определённые правила, и им нужно следовать не раздумывая. Поверь, это не так сложно. Просто не загружай свою красивую голову лишними «Почему» и всё получится.

— Ну, хорошо, я хотела спросить про другое...

— Спрашивай.

— Ты влюблён?

Лале, 1545

Гарем похож на серпентарий: бесшумные ползущие шаги, похожий на змеиное шипение шёпот и яд, которым брызжет каждая улыбающаяся тебе в лицо девушка. Вынужденные безвылазно жить вместе в замкнутом пространстве, девушки делятся на маленькие группки и воюют одна против другой. Здесь у каждой свои цели: одной нужен статус, другой - свобода. Каждой есть что терять, есть за что бороться. Один неверный шаг может привести к казни, и ты с детства учишься быт лживой и изворотливой да так, что тебя порой саму от себя тошнит. Гарем, о котором слагают невероятные сказки в Европе, в которых описывают чуть ли не рай на земле, на деле лишь отдельный вид тюрьмы, в котором женщины вынуждены проживать жалкое подобие настоящей жизни.

Забирают в гарем, как правило, девушек в возрасте от десяти до четырнадцати лет, если за восемь последующих лет пленнице не посчастливиться продвинуться по иерархической лестнице, то ей собирают щедрое приданное и, выдав замуж за какого-нибудь уважаемого военного или государственного деятеля преклонных лет, отпускают на свободу. Можно ли назвать «свободой» такой брак, решать вам.

Иными словами, в гареме практически нет девушек старше двадцати двух лет. Если таковые и есть, то это давно уже не рабыни, а фаворитки или султанши, жизнь которых в гареме действительно можно назвать сказкой, хотя...

Среди взрослых женщин гарема самое главное место занимала Валиде Султан,- мать правящего султана. За ней шли султанши,- фаворитки, которым посчастливилось родить для династии наследника. Чуть пониже статусом были икал,- те девушки, которые не смогли подарить султану шехзаде, родив девочку и фаворитки, то-есть те, кого чаще других вызывали на ночь любви. Потом уже шли гёзде,- рабыни, которые провели хотя бы одну ночь с султаном, и надеялись на повторение, чего могло никогда не произойти, но так как они уже потеряли невинность с султаном, замуж их не выдавали, и они были обречены коротать остаток дней, влача своё жалкое одиночество в гареме. Отдельное положение в гареме было у тех рабынь, которые показали блестящие успехи во время обучения. Они становились калфами и командовали над другими рабынями: ответственная и сложная работа, которая в целом гарантировала безопасное проживание в гареме, хорошую прибыль и содержание даже после выхода на пенсию. Нижний слой гарема составляли джарие,- обычные рабыни, которые ни разу не были в покоях султана и выполняли самую «грязную» и тяжёлую работу в гареме, при этом не имея никакого право голоса.

В гарем я попала почти четыре года назад, когда мне было двенадцать лет. С тех пор все мои дни стали похожи один на другой как две капли воды, пока одно событие полностью не перевернуло мою жизни. Но обо всём по порядку.

Лале, Буда, 1541

Я родилась и жила в Венгрии, в семье фермеров, и была самой младшей в семье. Мои мама и папа трудились в поле, старшие братья помогали им, а я вместе с сёстрами занималась домашними делами. Наша небогатая семья жила скромно, но в доме царила атмосфера любви и заботы, так что даже если наш ужин состоял всего лишь из нескольких кусков хлеба и молока, мы были счастливы съесть их, собравшись вместе около печки, из которой весело трещал костёр.

В 1540 году умер наш король, Янош Заполяи, и юридически его место занял сын короля, Янош II. Но поскольку новоиспечённому королю было всего несколько недель от роду, фактически государством стали управлять его матушка, Изабелла Ягеллонка и кардинал Георг Мартинуцци. Через какое-то время по городу поползла волна паники: Габсбурги собрали многотысячную армию и выдвинулись в поход на Буду. Все мужчины, от мала до велика, стали готовиться к обороне крепости. Пушки австрийцев обстреливали мою бедную Буду беспощадно и бесперебойно в течении нескольких дней. Я до сих пор иногда просыпаюсь посреди ночи в холодном поту и с бешено колотящимся сердцем, потому что мне снова и снова снятся те ужасные дни, наполненные грохотом пушечных выстрелов и нечеловеческими криками матерей, на глазах которых гибли их дети. Запах пороха, смешанный с запахами крови и пота, и рычащие проклятья защищающих город солдат навечно остались в моей памяти и во снах снова и снова возвращают меня в те несколько месяцев осады Буды.

В один из дней всё внезапно затихло. Насторожившиеся люди начали перешёптываться, в народе поселилась крохотная надежда на то, что Бог отвёл беду от нас, но как оказалось, австрийцы просто сменили тактику и стали рыть траншеи. Осада продолжалась несколько месяцев и к июню в городе начались проблемы с продовольствием и водой, а вследствие и болезни. К концу июня обессиленные горожане начали требовать капитуляции, но кто нас слушал? Властные дяди играли в свою жестокую игру, и им было все равно, сколько тысяч молодых мальчишек осиротевшие матери положат в землю.

Всё разрешилось весьма прозаично: так как Буда находилась в вассальном положении у Османской Империи, к нам на подмогу пришло османское войско, которое в считанные дни отбило атаку Габсбургов и разгромило их войско. В знак благодарности кардинал отправил султану щедрые подарки из королевской сокровищницы и тридцать самых красивых девочек Буды в возрасте от десяти до четырнадцати лет, среди которых оказалась и я.

Новость о том, что отныне я не принадлежу сама себе, застигла меня врасплох, но всё произошло так быстро, что я не успела ни сбежать, ни спрятаться, ни позвать кого-то на помощь. Два огромных бородатых солдата схватили меня грубо под руки и бросили как мешок с картошкой в крытую телегу, в которой обычно перевозят скот. Моя жизнь, моё будущее, всё было перечёркнуто. Нужно было учиться жить заново. Но можно ли забыть тех, кого ты любишь?

Глава 13

Лале, 1545

Попасть в покои шехзаде не так просто, как кажется. Не смотря на то, что в гаремах не так много девушек по сравнению с султанским дворцом, обычно шехзаде ограничивается двумя - тремя постоянными партнершами. И как бы безнадежной не казалась ситуация, кое-какие секретные приёмы все-таки были. Одним из таких я и решила воспользоваться. Собрав некоторую информацию о матери шехзаде, Махидерван Султан, я всё чаще и чаще стала напрашиваться убираться в ее покоях.

Подносить еду или напитки мне еще не доверяли, так как я была относительно новенькой в гареме, но сделать влажную уборку, поменять свечи, принести чистые платья уже вполне допускали.

Махидевран Султан была постоянно встревоженной женщиной, которую часто мучали головные боли. В каждой новой рабыне она видела шпионку, в каждом отправленном подарке яд, а от каждого письма ожидала только плохих вестей. Эта женщина вела закрытый образ жизни, практически не покидала дворец и не посещала городские хамамы, как это было принято у знатных дам, и ни с кем не переписывалась. Вероятно, такую женщину угнетали не только внутренние страхи и опасения, но так же и одиночество. А к одиноким людям довольно-таки просто найти ключик. Главное, правильно начать, и у меня это получилось.

Пару дней назад меня отправили из гаремного домика в конак шехзаде: ему требовалось принести свежее постельное белье и полотенца. На первом этаже я увидела невысокого роста девушку, которая что-то увлеченно писала. Увидев меня, она дружелюбно помахала рукой и сказала, что ее зовут Эмине и она из России. Как только я это услышала, я сразу поняла: это мой шанс!

Махидевран Султан больше всего на свете ненавидела русских, и ее можно было понять: много лет назад одна такая невоспитанная славянка перечеркнула всю ее жизнь, околдовав ( и никак иначе! ) султана Сулеймана и нарожав как кошка ему огромное количество детей, а потом добилась того, чтобы саму Махидевран вместе с ее сыном отправили как можно дальше от Константинополя. В Османской империи, в отличии от стран Европы, не было строгой очереди престолонаследования: тут, как говорится, кто успел занять стул, тот и правит бал, но все же чаще всего вся сила и власть концентрировалась в руках первенца. Зная это, Хюррем Султан настроила Сулеймана против шехзаде Мустафы и тот был под каким-то нелепым предлогом отправлен за семьсот километров от столицы. Понятное дело, что, находясь так далеко от центра Империи, занять трон первым практически невозможно. Как видите, Махидевран Султан было за что «окрыситься» на весь славянский род.

Если бы я действительно была влюблена в шехзаде, я бы, конечно, завидовала и ревновала. Как так.- мы живем по строгому распорядку дня в гареме, а какая-то незнакомка тут как сыр в масле катается?! Но у меня была четко поставленная задача и на то, с кем спит Мустафа, мне было наплевать. Мне, но не Махидевран...

Мустафа, 1545

Что такое любовь?

Сказка, выдуманная для девиц, чтобы те не скучали долгими вечерами в закрытых гаремах или благородное одеяние, под которым скрываются хищные желания мужчин и страстные вздохи женщин? Есть ли та самая любовь, которую воспевали в своих газелях Фузули и Баки? Где все эти лейлы и меджнуны, любившие безрасудно и наперекор, не отступающие ни перед какими препятствиями и отдававшими жизни за вохможность заглянуть в лююимые глаза в последний раз?

Современным женщинам глаза застилает блеск золота, они клянутся в вечной любви и утром же за завтраком подсыпают яд в твою тарелку. Каждый ищет выгоду для себя. Чего же не хватает женщинам? Их ропот о невольничьей судьбе раздается громким набатом в безмолвных стенах гарема. Крыша над головой, блестящее образование, безопасность,- они ставят на кон всё это ради свободы, но знают ли они что такое свобода? Что ждет их в конце этого пути? Не будут ли они обмануты так же, как обманули когда-то сами? Убивая кого-то за обещанную свободу получат ли они ее взаимен, или тот, кто вложил скляночку яда в их руки выбросит их за борт быстрее, чем отравленный испустит последний вздох?

Когда я был подростком, мне сказали, что я не имею права любить. Никакой личной жизни быть не может. Гарем для ни к чему не обязывающих пресных встреч, а если брак, то только политический. Такой брак возможен только лишь тогда, когда ты не веришь в себя, когда пытаешься подстраховаться с помощью удачного брака, заручиться поддержкой могущественной семьи твоей супруги, роняя свое достоинство.

В себе я не сомневался никогда: с детства я серьезно относился к учебе и уже к семнадцати годам говорил на трех языках,- османском, фарси и арабском. К двадцати годам выучил греческий и могу на нем достаточно сносно разговаривать, а значит успешно вести политические переговоры, не прибегая к помощи переводчика. В военном искусстве, тактике, верховой езде и обращением с оружием тоже весьма преуспел, а после восьми лет правления в Манисе в качестве санджак бея обзавелся любовью и поддержкой янычарой, и для того, чтобы твердо стоять на ногах, мне не нужно было сочетаться с браком с какой-нибудь капризной и избалованной дочерью Французского короля или Крымского хана.

Любовь...любил ли я когда-то? Безусловно. Любил так, как умеют любить только в молодости: пылко, наперекор всему и...потерял всех, кого любил. Проклятый шехзаде,- так называют меня в моем собственном гареме и молят Аллаха только об одном,- не стать моей возлюбленной. Человеческое суеверие и страх сильнее всех других чувств. Перед ним меркнут алчность, корыстолюбие, прелюбодеяние. Как бы ни было сладко носить статус Госпожи, быть в отношениях с Проклятым шехзаде для них означало предвестника скорой смерти.

Передо мной сидела незнакомая, свободная девушка, которая ничего не знала о моем прошлом. Она смотрела на меня наивными синими глазами, полными какой-то неземной нежности, и даже не подозревала, что окажись она в гареме, ей бы первым делом посоветовали бы ни в коем случае не оставаться со мной наедине. Имел ли я право воспользоваться её незнанием?

— Шехзаде не имеет право любить - уклончиво ответил я

— Говорят, сердцу не прикажешь - она зачерпнула ладошкой воду и брызнула мне прямо в лицо

— Эмине Хатун, тебе требуется как можно скорее взять пару уроков этикета - смеяся, ответил я, чувствуя, как в ее компании потихоньку расслабляюсь.

Эта незваная гостья вела себя с такой детской непосредственностью, что ряждом с ней с моей души слетали рыцарские доспехи, и я мог похволить себе быть собой: смеяться, рассуждать, дурачиться. Мог позвоилть себе всё то, что с другими либо возбранялось, либо не было безопасным.Мог позволить себе...влюбиться.

Лале, 1545

Сегодня я сделала всё, чтобы добиться разрешения прислуживать за обеденной трапезой у Махидевран Султан. Мне не терпелось остаться с ней наедине и выложить козырь, который был у меня в рукаве: рассказать, что шехзаде прячет в своем конаке русскую девчонку. Зная мнительность Госпожи, я была абсолютно уверена в том, что она сегодня же примет какие-нибудь меры по устранению этой проходимки, а в награду за ценную информацию отправит меня скрасить вечер шехзаде.

— Еда недостаточна горяча, моя Госпожа? Вы только прикажите, и я заменю Вам блюдо...Жизнь Махидевран Султан состояла из сплошного страха и стресса, поэтому аппетита у нее чаще всего не было, но не смотря на это слуги исправно приносили кушания несколько раз в день. Иногда Госпожа с криком выгоняла их из своих покоев, иногда переворачивала подносы, но бывали дни, когда они без аппетита клевала рис или надкусывала фрукты. Сегодня был как раз такой день: Махидевран Султан относительно спокойна приняла слуг с подносом и, поджав недовольные тонкие губы, села за стол. Вяло ковыряясь в баклажанах с мясным фаршем, взляд ее блуждал по остальным тарелкам: чечевичный суп, плов, свежие овощи, тарелка с фруктами, тарелка с пахлавой и блюдечко с лукумом. Тяжело вздохнув, она отодвинула от себя тарелку и задумчиво посмотрела куда-то вдаль, в сторону окна. Я услужливо поклонилась:

— Нет, оставь. Я может попозже смогу немного поесть.

— Госпожа, за весь день Вы не съели ни крошки. Так и до голодного обморока недалеко...

— Ты меня учить смеешь? - моментально вспыхнула Махидевран и резко встала из-за стола.

— Как можно? Я готова отдать за Вас жить, вот и обеспокоена...

Не найдя, что ответить, Госпожа проследовала к окну и сложила руки на груди. Спросила, тяжело вхдохнув:

— Что нового в гареме? Пополнений не было? Хорошо бы, если бы не было. Каждая новая рабынь это очередной стресс. Невоспитанные, грязные девки которые не побрезгают никакой работой, лишь бы обогатиться. От таких что угодно можно ожидать. Оборванки!

— В гареме всё спокойно, Госпожа - ответила я, услужливо кланяясь и делая свой голос максимально смиренным и кротким - Правда...

— Что? Говори же...

— Несколько дней назад я меняла шехзаде постельное белье и полотенца, и увидела в его доме незнакомую девушку. Её нет в гареме и она не числиться ни в каких списках. Вероятно, шехзаде принимает гостью, наверняка Вы в курсе...

— Какую еще гостью? Что ты несешь? Разве может порядчных шехзаде оставаться наедине с женщиной? - она подлетела ко мне и цепко схватила за предплечье - Что за девку ты там видела? Что о ней известно?

— Она только назвала свое имя и сообщила, что приехала из России. Больше я с ней не говорила, так как мне необходимо было выполнять мои обязанности.

— Что за девку может скрывать в своем жоме мой сын? Стража!! Хотя нет...Я слишком хорошо знаю своего сына: он терпеть не может, когда я вмешиваюсь в его дела. Ты сказала, что готова жизнь за меня отдать?

?, 1545

Не зря говорят, что даже у стен есть уши, поэтому чем серьезнее тема для разговора, тем опаснее быть подслушанным. Подлушивать любили все, ведь,как говорят «Praemonitus, praemunitus». А чтобы разговоры не были услышаны, в каждом дворце и дворцовом саду были построены фонтаны. Красивые, радущие глаз вещицы, которые служили не только декором, но и прекрасной звукоизоляцией. Фонтаны слышали столько дворцовых тайн, видели зарождение стольких событий, сколько не слышал ни один евнух или шпион. Вода всё уносит.

— Ты уверена в своем выборе?Мы подошли к самому дальнему фонтану в моем саду, и почти шепотом продолжили нашу беседу:

— Совершенно! С самого начала я поддерживаю тебя и буду помогать тебя во всем, чего бы мне это ни стоило!

— Тогда решено! Будем действовать как и договорились. Завтра же прикажем готовить кареты и выезжаем с визитом в Амасью. Рустем паша предупрежден?

— Он против моего участия в политических играх, но ты знаешь, у меня мамин характер - она засмеялась и черный капюшон упал с ее головы, обнажая пшенично-русые волосы и изящную тонкую диадемку.

Михримах Султан была самой красивой девушкой нашего столетия, в этом нельзя было сомневаться. Лучшие наряды из самых дорогих тканей, качественная обувь, эксклюзивные украшения, которые она мастерски подбирала к своим платьям,- всё это придавало ей практически европейский шик за тем лишь исключением, что, в отличии от барышень католической или христианской веры, ее мало кто мог видеть. Не приняты были в Османской Империи балы, на которых первые красавицы города блистали, как это делали французские кокетки; не было народных собраний, как это делали в Англии, когда вся королевская семья покахывлась народу и с балкона дарила им свои улыбки. Мусульманские женщины сияли только дома, а в качестве развлечений могли себе позвоилть лишь редкие походы в мечеть ( принято было молиться на территории гарема в специально отведенном для этого месте ), на кладбище или в городские хамамы.

Хамамы для женщин не были местом, где можно было хорошенько помыться, - это был целый светский женский клуб, где девушки разного ранга обменивались сплетнями, обсуждали последние новости, курили кальяны и проводили там по шесть часов кряду, наслаждаясь сочными свежими фруктами, горячей водой и дремотой.

— Если ты потом будешь о чем-то жалеть, я не прощу себя - на всякий случай предупредил я сестрицу.

— Не забывай, Баязед: в этой войне может быть только один победитель. Неужели ты думаешь, что я позволю выиграть сводному, а не родному брату?

— Конечно, я так не думаю, Михримах, однако то, что мы задумали, оставит глубокий след в наших сердцах. Как ни крути, мы собираемся убить человека.