Полынок. Книга 1

Спустился в небольшой овражек, прошёл через заросли дикого малинника, рдеющего кое-где мелкими ягодами, поднялся по склону оврага наверх, блеснула невдалеке речка с огромными валунами, разбросанными по берегу и по мелководью. Подошёл ближе к берегу, тянуло кострищем, за сгнившей лодкой слышен был разговор. Терпко ударило в нос дымком и ушицей, рот наполнился тягучей слюной. Сглатывая её, подумал, когда последний раз ел, и не смог вспомнить. Из-за лодки поднялся мужичок, он крикнул:

- Эй, Платошка, милости прошу к нашему шалашу!

- А, Никифор, лядащая твоя душа,- обрадовался он. - Чаво опять промышляете?

- Дык, как без ентого, речка она, брат, как матерь родная: и душеньку успокоит, и рукам работу даст! С бреднем как пройдёшь её вдоль и поперёк, на бережок потянешь его, а тамотко рыбешки трепешут, глаз и сердце радуют. А ушица с костерка любую хворость лечит!

Облокотясь на лодку, сидел дед Савватей, заядлый рыбак, рядом с ним в траве, блестя перламутром, лежали три большие щуки, несколько щурят и всякая мелочь рыбная. Савватей, щуря глаза от дыма, подтвердил:

- Это точно, матушка - река чайком напоит, ущицой от пуза накормит, только не ленись!

Платон присел рядом с мужиками, около костерка стоял котелок с остатками ухи, на тряпице - кусок хлеба, луковица, баклажка с брагой. Савватей, отгоняя от лица мошкару, спросил, заглядывая в глаза Платону:

- Слыхал я, паря, что староста подбил народ против тебя! Эх ма, тута нас никто спрашивать не станет! Ежели на сходе решили, а можа, и не решили: а кто супротив старосты, почитай, полдеревни у него в должниках?

Платон отмахнулся:

- Ну, ты уж придумал: полдеревни в долгу! Это кто безлошадный, наделы свои забросили, хушь бы я. Всё баклуши бью да глотку заливаю! Ох, и в злости я большой, чаво кривить на зеркало, коль у самого харя кривая! Душа не лежит у меня здесь жить, нету у меня ладу с землицой. День до вечера, вот и вся жизня моя, пропаду я туточки. - Платон кулаками застучал себя по груди. - Горит душа моя!

Никифор протянул большую кружку, наполненную до краев бражкой:

- Пей, чаво таперь серчать, не пропадёшь!

- Угу, - хмыкнул он, припадая к сладко-кислой кружке и сдувая листья хмеля, с удовольствием выпил пенящуюся влагу, крепко шибануло в нос.– Ох, хороша!

В голодном животе слегка забурлило, приятно согревая, и пьяная сытость охватила тело. Никифор подвинул котелок и подал обгрызанную по краям ложку.

- Похлебай ушицу, - сказал он, – я сейчас еще скумекаю свеженькой. Глотая уже хмельным ртом теплое варево, Платон ощутил, как смутная тягость отпускает сердце.

Никифор отошёл к кустам, стал чистить рыбную мелочь. Савватей крикнул:

- Ты это, зябры-то убирай, ушица слаще будет!

- Да ить знамо дело, – проговорил Никифор.

Платон достал кисет с табаком, скрутил козью ножку, прикурил от костерка. Савва, щурясь от едкого дыма табака, налил еще две кружки браги, выпили, не переводя дух. Платон выдохнул пряную хмель:

- Эх, хороша!

- Дааа, - ответил Саватей, – невестка мастерица по бражке, спелая, в нос шибает!

Подошел Никифор, взял котелок, спустился к реке, не полоща посудину, зачерпнул воды, принёс к костру и пристроил над огнём. Затем подложил сухостоя, костёр начал выбрасывать алые язычки пламени, подбираясь к котелку. Платона чуть убаюкали бражка и огонь - прикрыв глаза, он стал думать, как завтра ранним утром уйдёт, незачем ему оставаться в деревне. Никогда он не хотел жить в ней, уже давно тут всё стало ему чужим. Родители нарожали десять детей, из них выжили два брата, он и сестра Нюта. Старший брат Трифон ушёл в город искать работу. Устроился углежогом на Ревдинский завод. Работа тяжелая, каторжная, нельзя даже отлучиться от ям. Да и платили копейки. Углежоги просили поднять оплату. Ну, и брательник тоже поддался на уговоры рабочего комитета, попёрся на забастовку. Тута их и постреляли солдатушки. Пушки разрядили в народ, а ещё и картечи прибавили. Больше сотни положили рабочих. Трифон - то жив остался, но как бунтовщик попал в арестанские роты. Когда в семью принесли известие о Трифоне, матушка упала в обморок. С той поры и стала болеть, через полгода умерла, отец сильно горевал, на матушкины сороковины лёг спать и не проснулся. Ивана, среднего брата, на Пасху случайно убили шковорнем в драке. Сестра Нюта померла на втором году замужества, не понятно от чего. Навроде, муж пьяный убил её. Сам в четырнадцать годов подался в город, а вот зачем вернулся в деревню? Как в дурмане женился на Васке, конечно, девка видная была. Зачем потащился с ней в эту глухомань, в отчий дом. Точно порчу навели на меня, больше трёх годов пьянствовал! На всё воля Божья, чего душу травить - отогнал все мысли от себя.

Вода в котелке закипела белым ключом, Никифор поднялся, пошёл к зарослям, взял лопушок с рыбной мелочью, помыл рыбу в реке, пришёл к костру, закинул её в кипящую воду. Щурясь от дыма, кинул в уху щепотку соли и неочищенную луковицу, рыбешки побелели глазами, всплыли наверх от сильного кипения. Савва прикрикнул на Никифора:

- Итить тя в душу, убери с огня, через край счас пойдёт!

Платон вскочил на ноги, снял палку с котелком с рогатин, поставил рядом с костром. Снова с Никифором закурили, отгоняя слепней. Савватей, причмокивая и щурясь на солнце, которое начало склоняться к реке, сказал:

- Надысь, пойду на Чухонку в верховья: мужики говаривали, хариуса тамотко брали бредешком.

Никифор заржал, упал на спину, задрыгал ногами.

- Ох и здоровы твои мужики брехать: хариуса да на Чухонке, да бреднем! Они, можа, где-то и брали хариуса на бредешок, тока не на Чухонке. Сплошные каменья, а не речка, поток быстрый, вода леденющая - ноги сводит. Я там уж сколько разов был, рыбы много, а как взять? Вот тута надобно сети ставить чуть пониже, но не в верховье. Ишь какие быстрые, бредешочком они брали, брешут, - не успокаивался Никифор.

Савва подвинул котелок Платону:

- Ну, хлебай, поди, остыла.

Тот припал к котелку, стал жадно швыркать пряную жижицу.

- Хороша, язви тя в душу! - воскликнул Платон.

Ушица напомнила ему вкус детства. Рано утром выезжали на покос всей семьёй. На вечерней зорьке с братовьями и отцом ловили рыбу. Мать с Нютой варили нажористую уху. Потом долго, вкусно пили живительный чай, от пуза, с малиновым листом, кипреем и еще какой- то травкой, которую всегда собирала мать. Затем лежали на сене под телегой, отец рассказывал смешные байки. Про то, как у его девяностолетнего деда болела голова. Платон улыбнулся:

- Я вот, мужики, вспомнил, как мой отец сказывал про свого деда и как ему голову от хвори лечили.

Никифор с Савватеем подсели ближе:

А-ну сказывай, - попросили они.

- Ну, слушайте! К ним в деревню приехали два молодых мужика сапоги тачать, всю зиму шили на заказ, почитай, всю деревню обшили. А весной, как снег сошёл, засобирались в город, а наш дед начал выходить на солнышко. Сидит он как-то на лавке, греет свои кости, а мужики-то мимо проходят. Ну, поздоровкались с ним да здоровьечко поспрошали. Он и пожалуйся мужикам, что, мол, робятушки, вота, вы городски, а уж не слыхали вы, как эту распроклятую головушку излечить? Двадцать годов страдаю этой напастью. Уж если такой знахарь нашёлся бы, так ниче не жалко, отплатил бы я ему двумя червонцами золотыми. Ну, мужики в один голос: «Что ж ты, дедко, молчал, почитай, всю зимушку тута жили, мы твою хворобу мигом вылечим». Дед обрадовался; «Ой лечите, сынки!»

Мужики заварили муки аржаной и на кудель намазали, да деду всю голову обмотали. От горячей запарки у деда голова перестала болеть. Уж как он обрадовался, слёзы льёт: «Ох, сынки, измаялся от этой напасти, а тут враз прошла». И такое ему облегченье сделалось, что он слово сдержал, отдал мужикам два червонца. Те мигом собрались и ушли, а дедко уснул до поздней ночи, потом проснулся и давай орать: «Ох, умираю, ой лопнет моя головушка!»

Кудель остыла и присохла к голове и волосьям. Уж бабка его и так и сяк, никак не могут стащить эту кудель с головы. Дед криком кричит, всех переполошил, туточки все с советами. Ничо не помогает, уж давай баню топить, чтоб размачивать, а где уж там. Так крепко схватилась кудель с мукой аржаной, вота к утру дедко и помер, так и похоронили с куделью на башке. И смех и грех!

Дед Савватей заволновался:

- А что ж, нашли-то мужиков тех, что такую беду сделали?

Платон махнул рукой:

- Где уж там, их и след простыл!

Савватей встал. Сломал ветку ивняка, стал нанизывать под жабры щук:

- Пойдём, мужики, а то комарье зажрало.

Никифор выплеснул остатки ухи, пошёл к речке, ополоснул котелок, свернул бредень и поднял его на плечо.

- Вы идите, мужики, я ещё посижу немного, - проговорил Платон.

- Потом костерок затуши, - сказал Савватей и пошёл с Никифором по тропке вдоль реки, которая скрывалась в разнотравье лета.

Костёр совсем затух, дымя тонкой струйкой, вода в речке потемнела, рыбёшки игрались на вечерней зорьке, выпрыгивая из воды, блестя чешуей. Жёлтые кувшинки закрывали свои чашечки, воздух стал прохладнее и зазвенел ещё больше комарьём, птицы лениво перелетали с дерева на дерево, устраиваясь на ночлег. На ещё светлом небе зажглась первая звезда. Тёмным зверьём через реку из ельника поползли сумерки, несущие ночь. Луна краюхой хлеба начала хозяйновать над лесом, её жёлтый свет тревогой наполнил сердце Платона. Он нехотя поднялся, побрёл к овражку, в нём было темно, тропинка еле угадывалась. Шурша травой, тенью скользнул зверёк, сонно чиркнула птица. Торопясь, вышел из овражка и огородами прошёл к своей избе, присел на лавку, прислонившись о тёплые бревна стены. Сидел, слушал ночные звуки деревни, на пятачке под берёзами начала собираться молодёжь. Кто - то затренькал на балалайке, и тонкий девичий голос старательно завыл страдания:

«Что ты, миленький, наделал,

Мою прялочку сломал.

И колечко бросил в речку,

И платочек разорвал».

И тут же бархатный бас Мишаньки, первого парня на деревне, вывел:

«Твои щёчки, что листочки,

Глазки, что смородинки,

Давай, милая, гулять,

Покуда мы молоденьки!»

Платон шумно вздохнул, поднялся и пошёл в избу, в темноте нащупал скамью, лёг, пахло свечами и ещё чем-то тревожным. Заскрежетал зубами, хотелось выпить и забыться пьяным сном. Давил темноту избы глазами, сел на лавке, стал креститься на тусклый огонёк лампады, вполголоса проговорил молитву:

“Господи, услышь меня в этот час!

К Тебе прибегаю и Тебя молю,

Услышь меня, грешного и недостойного раба Твоего.

Не оставь меня, Господи, приди ко мне и утешь мою печаль!”

После молитвы сон сморил его, как наваждение. Проснулся от собственного крика, вялое утро заглядывало в оконце избы. Сердце бухало в груди, ломило в висках, сна толком не помнил, какое-то странное существо в мужском обличье, но с женской грудью пыталось овладеть им: “Фу, нечисть!”

Встал с лавки, утирая испарину с лица, подошёл к образам и, вглядываясь в потемневшие лики, положил на себя широкие кресты, забормотал:

- Отче наш, иже еси на небеси….

Стук в дверь прервал его молитву, вошла бабушка Акулина, крестясь:

- Доброго утречка вашему дому!

- Доброе! - насупился Платон.

- Собирайся поманеньку, уж мальца наладили: холстинок, перематок собрали, да одеялку ищо одну Катеринка, подала, баклажку молока с рожком и ложку приложили. Ну, чай, не первый день живёшь, управишься! Народ-то во дворе уж ждёт, - поправив платок на голове, не глядя на Платона, вышла.

Он осмотрел избу: на лавке возле печки грустным солдатиком стоял самовар, две чашки с щербинками на припечке, рядом пучок сухой травы, приложенный еще с троицы Василисой. "Даааа…. Жил, жил и ничего не нажил!" Посмотрел на сундуки с металлическими уголками, на них стояли два больших короба, плетённые из бересты, с рукоделием Василисы. Подошёл, открыл короб, перебрал спицы, клубки шерсти, недоконченные вышивки. Вдохнул, про себя подумал: «Чего издевался над бабёнкой своей, ведь и красоты необыкновенной была, да и хозяйка ладная и покладистая!»

Руками взъерошил кудри, вслух сказал: "Не жалел я тебя, Васка, не было жара в моей груди по тебе, ты мне как полынь-трава: запах манит, а в рот не возьмёшь…. Горечь одна!"

Снял короб с сундука открыл крышку: там лежали старенькие полушалки, сарафаны да юбки, зло пошарил, захлопнул гулко крышку. Открыл другой сундук, сверху лежали ровнёхонько две его заношенные рубахи, выбрал синюю и серые в полоску штаны, быстро переоделся, подпоясался тонким пояском. Другую рубаху кинул в котомку. Из-под лавки достал сапоги, они были выношены до дыр на подошве, бросил их в злости. Вышел в сени, в полумраке нашарил висевшие на стене поршни, вошёл в избу. Из сундука достал льняные онучи и длинные оборы, начал тщательно обуваться, замотал оборы, встал, притопнул ногами. Со стены сдёрнул старую поддёвку, тут же на лавке лежал картуз с поломанным лаковым козырьком - былая роскошь его городской жизни. Оглядел избу, подошёл к красному углу, перекрестился, снял с полочки икону Николая Угодника, положил в котомку, поозирался, в сердце заскребло, совсем худо, в избе пусто. Сделал два шага в сторону печки, прислонился влажным лбом к ней:

- Прости меня, Отчий дом, - прошептал,- простите, мать и отец, не смог я быть хозяином, и мужем был никудышним. Спробую отцом хорошим стать для мальца.

Повернулся и ещё раз обвёл взглядом избу, словно, что-то ища. Потянулся рукой к ситцевой занавеске, за которой стояла супружеская кровать, но ему стало неловко и стыдно. Сел на гостевую скамью возле порога, сам себе сказал:

- Ну, с Богом, - поднялся, перекрестился.

Вышел в сени, с силой толкнул дверь, та с визгом и стуком распахнулась, сделал шаг на крыльцо и остолбенел. Почти вся деревня пришла к его двору. Народ стоял молча, в их лицах не было злости, но и жалости тоже не было. Платон стыдливо поклонился толпе в пояс и сказал:

- Прощевайте, люди добрые, уж простите, кого обидел!

Бабы заслезились, склонились в поклоне. Бабка Акулина, державшая в пёстром лоскутном одеяльце младенца, подала его Платону:

- Ну, держи робёнка, спит он.

Он взял неловкими руками свёрток, не зная, как его держать. Акулина прошептала:

- Дык, на руку приложи да прижми, - с силой согнула его руку и переложила ребёнка головой на левую сторону. - Эх, криворукий!

Катеринка с Манефой подали Акулине берестяной пестерь с двумя лямками, та оделаего на плечи Платона и, заглядывая ему в глаза, спросила:

- Так я избу-то присмотрю?

Он, смотря в землю, тихо ответил:

- Ну, присмотри, тока что в ней присматривать, ничего не нажил. Тамотко одежа кой-какая Василисина в сундуках, рукоделие, шальки - сама раздай!

Бабка с довольным лицом протараторила:

- А как же, всё раздам, чево уж теперь! Картошки, лучок и хлебушка тебе положила, уж не обессудь, чем богата.

Несколько баб отделились от толпы, начали прикладывать в котомку снедь: кто яйца, кто кусочек сальца, а кто полкаравайчика хлеба. Платону было стыдно, в горле ком перехватывал дыхание. Фома протянул свёрток в холстинке, пряча глаза, пробурчал:

- Маньша рыбник изготовила, прими, дорога дальняя - всё подберёт до крошки, - похлопал его по плечу, - ну, давай, добра и здоровья, авось свидимся!

Никифор, топтавшийся сзади с перепуганным лицом, сунул ему в руки кисет с махоркой и уткнулся в плечо Платона:

- Ну, прощевай, не держи зла на народ!

Староста вышел из толпы на середину двора:

- Платон Микеич, не обессудь уж… Долгие проводы нам ни к чему. Пачпорт у тя есть, птица ты вольная, не прижился тута! Не забижай мальца, чай, мамки нет, Бог в помощь тебе!

Марфа перекрестила его, повесила котомку на правое плечо.

Акулина легонько потянула за рукав: «Иди с Богом!»

Тот стал выходить со двора, народ расступился, Платон ещё раз низко поклонился. Не поднимая глаз, пошёл вниз к реке: там проходила дорога, которая шла через три деревеньки к городу.

Глава 5

О, Пресвятая Владычице Дево Богородице, спаси и сохрани под покровом Твоим моего чадо...( Молитва матери о детях)

Утренний воздух, наполненный июльским разнотравьем, ласково обвивал трезвую голову Платона, похмельный угар уже не давил на сердце. Дышалось легко, словно он освободился от тяжёлого недуга. Лихо разбрасывая поршнями дорожную пыль, он засвистел, подбадривая себя. Младенец на руке закряхтел, Платон с непривычки вздрогнул, сердце ухнуло, будто полетело в бездну. Остановился, затешкал: “Тиш-тш-шшшш,” - покачивая младенца, с любопытством приоткрыл одеяльце. Мальчонка вытаращил глазёнки на него и заворочал головой, кривя рот.

- Ты, малёк, терпи, таперь ты же мужик, мы должны с тобой мирком да ладком, понимание у тебя, брат, должно быть. Ежели ты мне не подсобишь, погибнем мы с тобой! Понял, малёк?

Ребёнок перестал таращить глаза, словно понял просьбу Платона, начал засыпать, тихонько сопя носом.

- Ух, - выдохнул Платон от волнения, противный липкий пот стекал с его лба по шее под рубаху. Потоптался на месте и пошёл дальше, за спиной исчезли последние крыши избенок. Дорога стелилась серой пылью вдоль реки. Набирая крупные шаги неведомой своей судьбы, Платон стремительно пошёл, смотря в даль дорожной ленты. Через час между лопаток пристроилось солнце и запекло до пота. Но он шагал и шагал, как будто кто - то его гнал. Стали одолевать слепни, зло жужать и кусать до крови. Ребёнок закряхтел и запопискивал, затем истошно заорал. Платон стал покачивать, но младенец завопил ещё громче, выкручиваясь всем телом из перематок. Огляделся, увидел окряжистую берёзу, подошёл к ней, скинул пестерь и котомку, присел, одной рукой вытащил поддёвку, кинул на траву, положил на неё орущего ребенка. Раскрыл одеяльце, раскрутил холстинку и повивальную ленту, малец замолчал, зачмокал и, потягиваясь, задрал ножки к животу.

- Чё, брат, упрел ты? Дак я и сам взопрел, ну, охолонь немного! Младенец стал тужился, выпускать газы, обделался. Платон растерялся, не зная, что делать с ним, ребёнок ловко выпустил струю в его лицо.

- Итить твою мать, - вытираясь рукавом рубахи, опешил мужик. - Ах ты, посикун, ловко ты тятьку обфурил, эт, брат, так дело не пойдёт! Пострелёныш смотри каков, - без злобы поругивался Платон. - Сейчас я тебе баню-то устрою речную.

Взял младенца на руки, спустился к речке и окунул его зад в воду. Ребёнок вздрогнул и заорал так громко, что две сороки, стрекоча, взлетели с кустов в жаркое поднебесье. Платон испугался, быстро обмыл его, морщась и кривясь. Побежал под берёзу, схватил сухую холстинку, неумело замотал орущего ребёнка. Достал баклажку с молоком, дрожащими руками налил молоко в рожок, впихнул его в рот младенца. Но ребёнок орал и мотал головой. Платон совсем ошалел, разозлился и растерялся, младенец вылез из перематки, продолжая вопить. Платон со злостью вытащил холстинку из-под ребёнка, расстелил, приложил на неё его, туго начал закручивать, получилось ловко. Вытянул ноги, уложил младенца на них. Взял рожок с молоком и, легонько придерживая голову, впихнул его ему в рот, тот то ли от голода, то ли оттого, что был обездвижен, он вцепился в него и сладко зачмокал. Натужно давясь и захлёбываясь, сосал рожок, на последних каплях чмокал вяло, чуть посасывая, веки его расслабились, и он уснул. Платон тихонько вздохнул, пошевелил плечами, разминая онемевшую спину. Осторожно приподнял ребёнка и положил на поддёвку, накрыл одеяльцем. Сел под берёзу, опершись об ствол спиной, подумал: « Ох и маята, это ж как бабы управляются с дитям?. Эх, подкузьмила, Василиса, ты мне, родила - и на тебе, померла, управилась баба!» Встал, потянулся. Тихо, ни души, щебет птиц, лёгкий шум листвы, сел в сторонке, закурил самокрутку, Стал думать, что делать. Решил пройти парочку деревенек и подложить мальца кому-нибудь на крылечко. “Возьмут, чай, на улке, не бросят, приютят, ему и мне облегченье!” - от этих мыслей он повеселел и стал быстро собираться. Присел над ребёнком, осторожно переложил на одеяльце, завернул. Положил поддёвку в пестерь, в котомку закинул ложку, рожок и баклажку с молоком. Закинул за спину пестерь, котомку повесил на плечо, наклонился, осторожно взял на руки ребёнка. Вышел на дорогу и пошёл крупными шагами. Вслух проговорил: “Ищо и солнышко не сядет, а мы-то уж в деревню придём и тамотко и переночуем.” Но все его планы через некоторое время нарушил ребёнок. Он начал ворочаться, попискивать, затем как выдал орева, пришлось останавливаться кормить, менять перематки. В этот раз управился быстрей, покидал за спину пожитки, взял младенца на руки и опять тронулся в путь.

- Эх, с посошком ладней было бы идти, да руки заняты,- бубнил Платон, щурясь от солнца, которое забежало наперёд. Оно слепило глаза, пот катился со лба в глаза, дрожа на ресницах переливом радуги. Слепней стало ещё больше, они очумело толкались в него на лету, он даже не отмахивался от них. Широко ставил ноги, держа крепко младенца, боясь оступиться, чтобы не разбудить его. Солнце потихоньку умеряло пыл, начало касаться раскалённым диском макушек леса, легкий еловый воздух завис маревом над дорогой. Младенец начал сопеть, кряхтеть и тихонько завывать.

– Осподи, Отец небесный! Да чё ж снова ревишь да ревишь, спал бы, как барин, ан нет, все пазлишь как окаянный!

Платон стал искать глазами, где привал сделать. С одной стороны обрывисто журчала река, с другой стороны тёмный ельник окряжисто выставлял на дорогу лысые от старости лапы веток.

- Ну вот, и ищо чуток пройдём, паря, - уговаривал младенца Платон, - и можно привал сделать, а здесь, братка, место какое-то лешее. Господи, спаси и благослови!

Тешкая ребенка, он прибавил шагу. Наконец, лес крутанулся правее, лохмотья тайги отступили, и перед его взором открылся чистый, негустой, прозрачный березняк. Река плавно ширилась, небольшие косогоры были покрыты разнотравьем, вразброд за березняком курились голубым дымком избёнки. Навстречу ему выперлось небольшое стадо коров, пастух громко щёлкнул кнутом:

- Эй, рога и копыта, давай, давай, голубы мои, идём водицы испить, шибче тупотите! - кричал пастух, выбивая кнутом дробь. - Эх-ма, поварачивай, снулые!

Платон остановился, пропуская стадо. От коров запахло молоком, навозом и ещё чем-то тёплым. Молодой подпасок, открыв рот, очумело оглядел его и орущего на его руках младенца. Паренёк перекрестился, и, засунув в рот грязные пальцы, лихо свистнул, подбежал к пастуху, что-то начал говорить, показывая пальцем на Платона.

Тот сгорбился и, опережая коров, быстрым шагом спустился к реке, отошёл подальше к кустам ракитника, скинул с себя пестерь и котомку, положил на поддёвку орущего ребёнка, быстро развернул его. Тот, синея и прижимая ножки к ещё не засохшему пупку, кричал истошно, не умолкая, всё его тельце было покрыто мелкой красной сыпью. Платон трясущимися руками достал рожок, молоко, попытался покормить. Но ребёнок крутил головой, орал и захлёбывался. Он взял его на руки, начал качать, прихлопывая по спинке, младенец успокоился. Тихонько тешкая его, Платон положил на перематку и аккуратно завернул, всунул ему в рот рожок. Тот цепко присосался, шумно зачмокал, Платон застыл в неудобной позе, боясь пошевелиться. Наконец, ребёнок стал присыпать, выпустил рожок. Платон поднялся вместе с ним, прижимая его к себе, ребёнок срыгнул на рубаху отца, запахло кислым молоком. Платон начал бродить с ним взад-вперёд, прикачивая:

- Спи давай-ка, щегол, уморил ты меня!

Через несколько минут ребёнок глубоко заснул, Платон положил его на одеяльце, завернул, сел рядом, отдуваясь. Немного успокоившись, ощутил в животе сильный голод, схватил котомку, достал полкаравайчика хлеба, торопясь, откусил его, в два укуса съел картофелину, прикусывая салом. Развернул тряпицу с рыбником, почти не жуя, проглотил его, немного насытившись, аккуратно облупил яичко, съел, принялся за второе, почувствовал, что наелся до отвала. Слегка морило в сон, облокотился на локоть, смотрел на коров, которые недалеко топтались на мелководье. Тонкий голубоватый дым из топящихся деревенских печей стелился над берегом. Тоской сдавило грудь: "Эх, упасть бы сейчас на лавку, да поспать всласть! Ещё неизвестно, пустят ли на ночевку!" Хотелось пить, встал, расправил спину, оглядел реку, пастух уже погнал стадо в деревню. Подошёл к воде, посмотрел на берег, истоптанный коровами. Побрезговал пить у берега, а заходить в воду и мочить поршни не хотелось. Про себя отметил: “До деревни рукой подать, тамотко и напьюсь.” Быстро собрал пожитки, закинул на плечи пестерь, подхватил котомку, взял аккуратно ребёнка, побрёл, не торопясь к деревне Пядёвке. Подошёл к крайней избе, около ворот стояла новенькая лавочка, на ней сидела дряхлая бабка в облезлом шушуне и старых латаных валенках.

- Баушка, доброго вечеру! -тихо проговорил Платон.

Старуха даже взглядом не повела, он ещё раз поздоровался.

- Да она глуха, - раздался голос,- ищо и слепа!