Полынок. Книга 1

Бабаня повернулась к толпе:

- Ну что, бабы, намоем избу после покойницы ды помянём Василису - уж поднесите кто чем богат!

Катеринка, вытирая слёзы запоной, горестным голосом проговорила:

- Айдате, бабы, помянём Василису, а то как-то не божески, чай, дома у них хоть шаром покати! У меня шаньги тока из печи, сейчас ещё блинцов бысрёхонько наботькаю.

Марея соскочила с лавки:

- Побегу киселя принесу, целый чугунок у меня есть, вота и помянём!

Авдотья вышла из толпы:

- Чё уж, бабы, щец принесу горячих! Кашка у ково, бабы, наварена?

Одноглазая Маньша всплеснула руками:

– А пошто Василису не помянуть, помянём! У меня каша сколь хороша вышла, ещё в печи чугунок. Лизаветка, дочушка, а ну побеги до избы, неси малой чугунок с кашей.

Жена старосты с горестным лицом охала и ругала Платона:

– Вота, голимая пьяница, уж ни похоронить, ни помянуть жону не может. Сейчас к блинцам медочку принесу!

Большая толпа женщин, негромко разговаривая, пошла к избе Василисы. Быстро намыли полы, накрыли стол тем, что принесли, стали поминать покойницу. Посидели часа два, погоревали о тяжёлой женской доле. Стали расходиться, Акулина встала из-за стола, поклонилась всем в ноги:

- Благодарствую вас, бабы, за помин грешной души Василисы - взаправду говорят, мир не без добрых людей! Спаси вас Христос!

Женщины, крестясь и кланяясь красному углу, вышли из избы.

Глава 4

Господи, Боже мой, ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне; и не попусти грешить пред Тобою... (Молитва покаяния и прощения)

Загудел рожок пастуха, заспанные хозяйки стали выгонять скотину на выпас. Кривоногий Даня с удовольствием выщёлкивал кнутом, каждый раз щерясь глуповатым лицом. Около двора Катеринки крикнул во всё горло:

- Спишь, чёль, Катюха?

Та вышла из хлева, подгоняя хворостинкой чёрно-белую корову, которая, оглядывалась на хозяйку, протяжно мыча.

– Поди, поди! - уговаривала Катерина корову. - Будешь на солнышке, травка свежая, водичка прохладная в речке, в тенёчке полежишь всласть.

Даня забурчал:

- Вота шалапутка, она не лежит в тенёчке, все наровит убежать на посевы, заполошенная коровёнка у тебя, Катеринка!

Катя осердилась лицом:

- А уж у Параниных, скажи, не бегает?

- Погодь, Катеринка, что скажу: ноне так выли собаки, аж мороз по коже!Слыхала, аль нет?

- Да слыхала - выходил мой мужик в хлев на шум, думали, зверьё какое забралось, так сказывал, что туманом затянута вся деревня, а со стороны кладбища вой жуть какой был!

- Вота я про энто и говорю,- пастух поддёрнул порты, щёлкнул кнутом и пошёл за стадом.

Бабы, провожая скотину на выпас, собрались у колодца. Перебивая друг друга, размахивали руками, тараща глаза, крестясь, шумно о чём-то говорили. Снизу от реки шёл староста с сыном, они вели коней с водопоя. Пантелей, указывая кнутовищем на баб, сказал:

- Что энти бабы, народ скверный, с утрева развели тары-бары, чаво опять плетут? Нежто сорока чё на хвосте принесла, ага? - вопрошал он у сына. Остановились возле жужжащих бабенок.

- Сказывай, Марея, чаво кудахчете, народ баламутите?

- Я-то чё, народ сказывает: вчерась Платошка согнал баб со двора!

- Да дело говори, енто я без тебя знаю, - заворчал Пантелей.

- Сам, говорит, похороню, - Марея, размахивая руками, трещала как сорока. - Орал-то на всех матерно, кричал “пошли отсель” - народец-то и разбежался. Вота, Савва, Платошка да Никифор хороняли. Мужики наши не пошли: буркалы бедоносец залил да грозился жердиной! А откель разговоры пошли? Баба Гуня ходила на могилку - энто она наплела незнамо чё: кабы могилка-то не зарыта, домовина с покойницей поверх стоит! Так с Гуни поспрашай, а я за чё купила, за то и продаю!

Староста, хмуря брови, постучал кнутовищем по колодцу, передразнил Марею:

- Та-та-та-та-тараторка, ну и народ у нас каков: нежто нельзя было по-людски похоронить? Все видели, что мужик не в себе. Ну-кось, Матрёна, поди с Акулиной на кладбище!

Бабки заковыляли в проулок, чтоб напрямки через небольшой сосновый лесок пройти к кладбищу.

Баба Гуня, изба которой была на самом краю, вышла из толпы, тяжёло переставляя больные ноги в старых латаных катанках, опираясь на батажок, присела на скамью. Пожевав сухими губами, не поднимая головы, проговорила:

- Осподи, Отец небесный, чё ж такое деется, народ-то каков стал нелюбой! Это я Мочалихе обсказала про то, что всю ноченьку не спала - она уж и понесла по деревне! Слыхали, собаки бродячие выли до утра, али волки завывали? Страсть Господня! Можа, эта сучка снова объявилась, что с волком в бору шастала, уж людей пропало сколь, дак и кости находили. От Таси, что дочка охотника Егорши, токо поршни да головёнка остались!

Староста плюнул в сторону:

– Бабка Гуня, давай ишо и ты сказки нам порассказывай!

Старуха махнула на него батагом:

– Ты не перебивай, у меня с ночи головушка болит! Я с утра побрела на кладбище, могилку Василисину проведать, этот супостат не снесёт ей кашки. Ды и пошла я раненько ей подать, пока горяченькая. А тамотко... - старуха стала ложить на себя кресты. - Осподи, спаси и сохрани, домовина не закрыта - я обомлела, еле уползла с кладбища, ноги-то не идут!

Бабы замахали руками на старуху:

- Чё страху нагоняешь!

Староста окликнул:

– А ну, сынок, веди лошадей домой, Марея, брякни в колокол да не трезвонь на всю деревню, чтобы народ худо не подумал, стукни пару раз!

Марейка, поправив на голове платок, загребая косолапыми ногами, быстро пошла в середину деревни, где на окряжистых брёвнах висел колокол в окружении берёз дородных, раскидистых, белеющих шёлковой корой. Трава под ними была вытоптана молодёжью, которая вечерами собиралась поорать частушки, позавывать страдания, выбить пыльную дробь под плохонькую гармошку.

Через некоторое время народ начал собираться на пятачке под берёзами, вокруг ребятня затеяла игру в салочки, их визги заглушали говор баб. Мужики обсуждали сенокос: у кого трава хороша, а у кого один осот да молочай. Пришли с кладбища, утирая концами платков вспотевшие лица, Акулина и Матрена со скорбными глазами, что-то тихонько начали рассказывать Пантелею, тот нахмурился, положил на себя несколько крестов. Староста поднял руку вверх, народ замолчал:

- Доброму воскресному дню и вам, честной народ, мой поклон! - Согнулся в пояснице, коснувшись пальцами земли. Выпрямился, положил на себя широкий крест. Народ закивал головами и тоже начал креститься. - Новость, сельчане, така: не очень хорошо получилось с покойницей Василисой! Сам я ишо не был на кладбище, Акулина и Матрена сбродили туда. Вот что я вам скажу: без Бога в душе живём! Ну, я тоже хорош!– продолжал староста,– кабы не знал, что Платошка - мужик никудышный! Понадеялся я на авось!- пригладил бороду, развернулся в сторону повитухи, - Раскудри тя береза, Акулина, пошто молодайку не уберегла? А-ну, держи ответ перед народом!

Толпа повернулась в сторону повитухи. Она, нисколько не смущаясь, ответила:

- На всё воля Божья, скоко отмеряно ей Богом, стоко и маялась, сердешна! Вся кровью изошла: больно младенец крупнай, вот и надорвал её, чижало рожала, уж еле опросталась.

Пантелей, почесал затылок:

- А чё ж за подмогой в село не послали за фершалом?

Акулина обидчиво скривилась:

- Я, почитай, полста годов хожу по молодайкам. Мать моя ведала повивальным делом, ды и бабка тоже. Испокон веков наши бабы учат друг дружку. За все мои годочки сколь померло? Уж моей вины нет, на тот свет ни единой души не отправила. Вота, у том годе Варюшка померла, не разродилась молодайка, не нашенского она складу. Привёз её Афоня, сколь тоща и болезна. Рази така баба народит дитёв! Да, у Кистяновых три года взад невестка двойней разродилась, они не уберегли, от горячки Бог прибрал.

Из толпы вышла, тяжело сопя, грузная Прасковья и, кривя рот, завывая, выкрикнула:

- Чтоб тя паралик расшиб! А хто мою ягодку уморил? Споила ты её зельем своим, вота она и заснула навечным сном. Таперича я и без сынов, и хозяин помёр, одна радость была - моя Фенечка, так и нет у меня ни дочушки, ни внучков!

- Ой! - бабка Акулина махнула на неё рукой. - Годов семь уж ушло, а ты всё попрекаешь! На всё воля Божья, не нам решать! Сама ты её уморила: то вам сенцо поди повороши на сносях, то на молотьбу пошлёте. Годочков два назад Дуся померла, так свёкор уработал!

Худой старик выскочил вперёд толпы:

- Типун те на язык! Кто её трогал? Она сама завсегда до работы жадная была - наполоскалась белья в ноябрьской воде!

Староста махнул рукой:

- Бабы, хватит балаган разводить, чё таперича соринку в глазу у всех искать, коль у самих, вона, брёвна торчат. Давайте сурьёзно порешаем за Платошку: чаво с этим шалаем будем делать!

Народ зашумел, перекрикивая друг друга:

– Гнать его с деревни!

- Взашей, паскудника, уморил бабёнку!

- Пусть забирает дитя свово, и на все четыре стороны!

- Цельными днями баклуши бьёт! Пусть уходит, покель мы ему башку не проломили!

- Десятины свои забросил, в избе крошки хлеба нет! Гнать его с деревни!

- Ещё и Никифора тоже с ним погнать!

Староста поднял руку:

- Тихо, народ! Вот и решили всем миром! Не надобен он нам тута! Завтрева с утречка и погоним! Мужики, давайте, кто покрепче будет, идём на кладбище, посмотрим, захороним сердешную, и ты, Матрёна, с нами: ежели чё нарушено, так обиходишь покойницу. А вы, - обратился он к толпе,- давай-ка по избам, да ребятишек во дворы загнать, неча шастать!

Баба Гуня, махая палкой, выкрикнула:

- Вы, мужики, уж ружьишко како возьмите.

- Накой ляд?- спросил Афоня. - Ну, баба Гуня, совсем запужала народ.

Бабка вышла вперед, встала напротив Афони, тыкнула в него батагом:

- Ты ишо сопливый был, я ужо в девушках была просватана за Никитушку, так матушка моя сказывала, пожар на деревне случился. Огонь тайгу прихватил и пошёл верхами. Зверьё бежало через деревню к реке, нисколь не боялись! Логово-то с волчатами попало под огонь. Ну, туточки дожжи ливневые пошли - пожар затих. Сука пришла, а детёныши дохлые, задохнулись в дыму - она выла так, что волосья у народа дыбом. Мужики решили её пристрелить, ну, нашли логово, а уж убить не смогли, тока подранили. С ними были два кобеля, Буран да Тёха. Буран по следу кровяному побежал за волчицей и больше не возвернулся. Охотники сказывали: видели они суку енту с нашим Бураном. Уж скока скотины порезали, а как бы мстит она за волчат!

Афоня заржал, хватаясь за живот:

- Ой, баушка, напужала своими побасенками: эт чё, волчица годов полста живёт? Насмешила народ: Буран исдох, а волчий прах ветер разнес.

Бабка Гуня ответила:

- Осподи, истинно дурачок ты, Афонька, это её новы щенки от Бурана, это уж шесто али седьмо колено этой суки.

Степан, коренастый мужик в красной линялой рубахе, поддёрнул порты, почесал бороду:

– Я в тем году повстречался с ними. Иду так поманенечку, ходил капканы проведать, чуток колено повредил, а уж вечерело, и деревня близко, дымом печным тянет. Я краем глаза что-то увидел: да ещё разок мелькнуло, а солнышко глаза слепит, как на опушку вышел - батюшки, светы мои, а волки-то, вот они, рядышком, да штук одиннадцать!

Афоня снова заржал:

- Ага, кады успел посчитать?

Мужики и бабы тоже начали смеяться. Степан ухмыльнулся:

- Я бы тоже поржал, тока некогда было, в два шага подскочил к огромной ёлке на опушке, а уж и не помню, как влез. И давай волки вокруг дерева кружить, сколь страху натерпелся, тут и стемнело. Так, думал, до утра не доживу, усну да ковырнусь вниз, и сожрут. Вот вам и «ха-ха»!

- Помню, помню,- усмехнулся рыжий Ваньша,– ты-то с дерева слезть не мог, еле стащил тебя. И ружьишко возле елки лежало. Видимо, сронил с плеча-то.

- Ну, хватит калякать, - нахмурился староста, - берите ружье да лопаты, еще веревки, и айда, человек шесть пойдём. Вы, народ, по избам, по избам!

Народ нехотя начал расходиться, мужики направились в сторону кладбища, сзади ковыляля Матрёна. Вышли за деревню, обогнули ельничек, на небольшом взгорушке показалось кладбище, огороженное низеньким частоколом. Вход был открыт, недалеко возле тропинки виднелась свежая кучка земли. Перед народом открылась неприятная картина: могила была вырыта не больше метра, в этой яме стояла криво домовина, крышка наполовину была открыта. Лицо и кисти рук покойной Василисы были сгрызены до костей. Мужики начали креститься и отворачиваться. Подошла Матрёна, воскликнула:

- Осподи Иссусе! - начала ложить на себя кресты и завопила, - Царица небесна, милушка ты наша, кто же тебя так осрамил?

- Цыц, Матрёна, не голоси! - прикрикнул на неё Федьша.

Бабка отступила назад, закрыла ладонями лицо. Староста скомандывал:

- А ну, давай, мужики, тащи домовину наверх!

Те, стараясь не смотреть на покойницу, кряхтя, вытащили домовину с телом Василисы. Подошла Марфа с побелевшим лицом, сняла покрывала, стряхнула, поправила венчик и платок, в изглоданные руки вложила подорожную, накрыла Василису саваном, перекрестилась:

- Прости нас, грешников, Отец небесный!

Мужики накрыли крышкой, заколотили домовину, быстро начали копать могилу, меняясь по два человека. Солнце уже совсем разгорячилось. Копальщики, обливаясь потом, торопились докопать могилу. Староста Пантелеймон заглянул в яму:

- Ну, мужики, ужо хорошо!

Верёвками зацепили домовину, опустили. Матрёна произнесла молитву:

“Со духи праведных скончавшихся,

Душу рабы Твоей,

Спасе, упокой, сохраняя во блаженной жизни,

Якоже у Тебя, Человеко любче!”

Все бросили по горсти земли и стали закапывать. Быстро закидали больше половины ямы, подняли крест, воткнули, засыпали землёй, сделали холмик, постояли возле могилки.

Староста тихо сказал:

- Прости нас, Василиса, пусть земля тебе будет пухом!

Народ пошёл с кладбища, следом за собой закрыли хлипкие воротца. Подошли к избе Платона, во дворе были бабы. Катерина нянькала новорожденного покойной Василисы, рядом стояли Маньша и Хивря. Акулина принесла большое ведро воды, утиральники и ковш, за воротами слила всем на руки.

- Ну, слава те, Господи, - проговорила она, - уж успокоится душа её!

Катеринка обратилась к старосте:

- Пантелеймон, не управлюсь я с мальцом, некогда, у самой забот полон рот! Он такой прожорливый, моей девке молока не оставляет. Мужик мой весь уругался, грит, пошто мальца взяла. То одного тешкаешь, то другого! У меня изба не обихожена, двойнята беспризорные, такие шустрые, того гляди на реку убегут, с огнём шалят, все норовят сотворить баловство. Уж пусть возьмёт кто-нибудь, у кого коза, от коровки-то молочко тяжелое. Ребятёнку хоть с месяцок козлухиным покормить. Где Платошка-лихоимец? Пусть забирает своего парняка и нянькает его сам.

Староста почесал взлохмаченую бороду:

- Ты, Катеринка, не шуми, сейчас все уладим. Акулина, возьми мальца покуль себе. В тартарары, что ли он провалился, Платошка, чума болотна? Сейчас покумекаю, что будем дальше делать, робёнка-то не бросишь! - и ушёл, бурча, со двора.

Акулина взяла у Катеринки младенца и, тешкая орущего мальца, направилась к своей избе. Хивря плелась рядом, шмыгая носом, заглядывала в личико орущего младенца. Бабка села с ребенком на крыльцо, на коленках освободила его от перематок, он замолчал и запотягивался. Она запела ему прибаутку:

“Ай люлю-люлю, я коровку подою,

Малых деток напою, ай люлю-люлю!”

Позвала Хиврю:

- Эко, девка, поди сюда, сядь на крылечко да колешки вместе поставь, держи робёнка, - положила ей на руки. - Мотри, не урони, девка, я пойду молочка поспрошаю у соседок. Свою-то заполошенную козлуху тока к вечеру доить стану. Не шолохнись, милушка, а то, не дай Бог, уронишь!

Хивря замычала:

- Неее, - и посмотрела на бабку.

Вернувшись с горшком молока, бабка застала странную картину: лицо Хиври, склонённое над младенцем, было совсем не дурным. Из её голубых чистых глаз крупные слезинки падали на личико ребёнка. Он каждый раз вздрагивал, но при этом не кричал. Акулина так и замерла с крынкой в руках: Хивря светилась счастьем, словно она была матерью этого дитя. У бабки защемило сердце, и она, крестя девушку, зашептала:

- Плачь, милушка моя, уж никогда не забьётся сердечко твоё перед свиданьем. Ой…Уж нет… Не обнимет тебя паренёк, и невестой никто не назовёт. Плачь, голуба, никогда ты не будешь желанной, а женой и подавно, не узнаешь горячих ласк мужниных. Ох, реви, девка! И матерью не станешь, первенца к груди не приложишь, нет, нет! Да и баушкой не назовут тебя, не попестуешь внуков своих.

Подошла к Хивре, глаза старухи тоже наполнились слезами, она погладила дрожащей рукой её по голове, проговорила:

- Плачь, сердешная моя, вот Боженька тебя наградил долюшкой. Ой долгим век те покажется!

Девушка зарыдала в голос, бабка взяла из её рук младенца и, покачивая его, забурчала:

- Ну-ко, девка, хватит голосить! Давай-ка мне-то помогай, вота, сейчас чуток молочка дадим, он-то и поспит! Мы-то с тобой баньку наладим, мальца накупаем, напарим да сами намоемся. Пойдём, милушка!

Хивря замотала головой, бубоня:

- Не пойду, ды не пойду!

- Ты чё, дурья башка, надысь я звала тебя к суседушке мыться, чё не пошла в последню баню?

Девка соскочила с крыльца, замахала руками:

- Не пойду!

Акулина заругалась на неё:

- Ошалела девка, вона юбка вся красками бабьями измазана, а то робяты засмеют тебя! Волосья намоем, крапивкой наполощем, личико твоё отмоем, хоть красоту твою видно будет, – и тихо прибавила, - ой, девка, кому нужна твоя краса, коды ума нет? Я тебе нову юбку подарю и кофту, ой, больно-то баска нарядка будет. Парняки на пляски позовут!

Хивря застеснялась, закрыла грязными ладошками лицо.

- Ну, вота, вместе намоемся и чайку напьёмся, у меня и сахарок есть. Не бойся, жалкая моя, не забижу тебя, айда!

Качая головой, пошла в избу, бурча:

- Ох Матерь Божья, наплодила дитёв мать твоя, мыслимо ли дело, пятнадцать душ, хлеба-то досыту не ели никоды. А уж ты, Хивря, и матери своей не в радость: помощи нет от тя никакой, за тобой как за малым дитём нужно погляд.

Девушка шла сзади, махая руками, улыбаясь дурным лицом, словно соглашаясь с причитаниями Акулины.

Полуденное солнце кружилось над деревней. Жаркий ветер бегал по широкой улице, то пыль поднимая, то принося с речки звуки валиков, которыми бабы шлёпали бельё, то заунывную песню, которую они пели:

- Из - за бору, бору,

Из - за зелёного,

Стучала, гремела,

Быстрая речка...

Платон открыл глаза, листья на берёзе шевелились от ветра, приятно холодившего спекшуюся от самогона голову.

- Фу, - выдохнул он: тошнило и скребло в подреберье. Перекатился на бок, сел, дурманом хмельным поплыло в голове, долго сидел, приходя в себя, наблюдая за муравьями. Они копошились в траве, пытаясь сдвинуть с места дохлую пчелу. Он пробубнил:

- Ишь какие характерные, нет бы бросить, знай себе кожилятся, - выдохнул тяжёлым похмельем и, цепляясь об ствол хлипкой березы, поднялся.

- Ого, - удивился, что он недалеко в перелеске возле кладбища, посмотрел в небо, ловя яркий диск солнца,- уж полдень!

Вышел на тропку и побрёл в деревню. Малая девчонка и ещё меньше кривоногий мальчишка гнали по тропке уток к реке. Платон расшвырял уток грязными босыми ногами.

- Кыш, прорва, - заорал он, - проходу нет!

Со злости пнул зазевавшуюся утку, та истошно заверещала, покатилась по склону, не переставая крякать, жалуясь своим соплеменникам, переваливаясь, побежала догонять стайку. Дети остановились, глядя испуганно на Платона, он заорал:

- А ну, бегом отседова, а то счас хворостиной настегаю!

Ребятня со всех ног кинулась бежать по тропинке к реке. Зло усмехаясь, Платон вошёл в деревню, тяжело переставляя ноги, брёл между изб мимо глаз и всплеск рук старух. Не поднимая головы, вошёл к себе во двор, затравленно заозирался, начал швырять во все стороны развалившуюся поленницу дров. Затем, сутулясь, принялся складывать раскиданные дрова. Ушёл вглубь к скотному двору, где уж и навозом не пахло, сел на чурбачок в бурьяне, прячась от людского взгляда. Растёр ладонями лицо, ещё умом не понимая, а душа уже ныла в предчувствии беды. Скрутил самокрутку, закурил, глотал едкий дым и силился вспомнить вчерашний день и похороны. Скрутил ещё одну, тянул спёкшимся ртом горечь табака, дрожащими пальцами скрутил ещё одну, огромную, и снова глушил себя дымом, глотал и глотал эту злую горечь, пока не обжёг пальцы.

- Ох, суконка, суконка!- сам не зная, кого ругает.

Начало тошнить - он опустился на колени, изрыгивая желчь. Рвало до пота и темноты в глазах. Затем отполз подальше в бурьян, лежал, как в забытьи, смотрел в ярко-голубое небо, на редкие облачка, хотелось пойти в храм, упасть к иконам и молиться, и молиться. Душа болела, ныла и рвала на части его сознание, и вдруг - облегчение: «А, что, пойду, верёвку покрепче возьму, и в петлю». Вслед за этими мыслями по спине пополз холодок страха. «Нет уж», - заметался по бурьяну, начал лупить себя кулаками по голове. Зашептал, ложа на себя кресты:

“Господи, Отец небесный, спаси и сохрани!

Не попусти меня, Владыко, Господи,

Искушение, скорбь или болезнь свыше силы моей,

Но избавь меня….”

Зычной тревогой ударил деревенский колокол, Платон вздрогнул, встрепенулись по деревне вороны, обморочно застрекотала сорока. От ударов колокола мелко-мелко застучало в груди, и его охватило волнение. «Чей-то зовут на сход, что старосте за маята, чего народ будоражить, а что седни за день, может, воскресный или нет?»

Через некоторое время услышал разговоры, которые, как бурливая река, приближались к его избе. Гул толпы затих, послышался стук палкой по развалившемуся забору, раздался голос старосты:

- Платон, выдь-ка к народу, выходи по-доброму!

Тот втянул голову в плечи, вышел из бурьяна к крыльцу избы. Нахмурил брови и спросил глухим голосом:

- Чево надо, что это всем миром пришли? - зло ухмыляясь, окинул взглядом и присвистнул, – что за честь, что за важность такая!?

Толпа загудела, бабы заорали:

- Пьянь голимая, шалапутка, погубитель!

Мужики стояли насупившись. Пантелей поднял руку:

- Осерчал народ - не желает более, чтоб ты проживал в Кедрачах!

Платон расставил широко ноги, упёр руки в бока, тряхнул кудрями, приосанился и, ощеряясь частоколом белых зубов, с насмешкой прокричал:

- Я, чё, к вам чаи хожу распивать али ваших баб щупаю?

Бабка Нюша вышла вперёд и замахала на него батагом:

- Ах ты, охальник!

Он засмеялся:

- Ползи отсель, карга старая! Те как махану, костей не соберёшь!

Бабка завопила:

- Срамник, господь тя накажет, земля у тя гореть под ногами будет!

Староста потащил бабку со двора. Платон, раскорячась и размахивая руками, закричал:

- Пошла отсель, карга и есть карга! Что рожа вам моя не по ндраву, так я чихал на вас, - провёл рукой по горлу ,– вота где мне ваша деревня!

Матвей, кузнец, здоровенный мужик, пригладил окладистую бороду, сказал сурово:

- Ты, Платошка, не шали, а то бока намнём!

Староста застучал палкой об забор:

- Ты ярманку не устраивай, чай, не в балагане, супротив тебя вся деревня, от мала до велика! Жену свою бросил на потраву зверью, похоронить не смог по-людски, народ разогнал, малец твой по людям, у всех своих рябятишек полные избы, один ты гулеванишь, всё празднички у тебя!

Акулина вышла вперёд, держа руки под фартуком, тихо сказала:

- Погубил ты свою жизнь и Васкину погубил, супостат ты!

Платон подскочил к бабке и, кривляясь перед ней, разведя руки, завопил:

- Да, это ты, ведьма, погубила её!

Акулина обомлела, крикнула:

- Люди добрые, вы-то погляньте на него: сколь годов ты измывался над ней, по те годы, бывалоче, живого места не было на жене твоей!

Староста снова застучал по забору:

- Тихо, чаво горло драть, решение схода таково: собирай котомку и мальца свово и на утречке вон из деревни. Не уйдёшь - живьём закопаем, хватит баламутством заниматься, никчемный ты, и жисть твоя беспутная! Айда, народ, по избам!

Платон мутным взглядом обвёл толпу. Из всех глаз шли холод и отчуждение, он сплюнул смачно и выкрикнул:

- Да не пыжтесь, на хрен мне ваша Тьмутаракань! - и заржал, тряся свалявшимися кудрями. Глаза его блестели, то ли от набежавших слез, то ли от злости, то ли отчаяние блестило их.

Толпа стояла, ничего не выражая, его слова летели в пустоту. Платон развернулся и пошёл через задний двор и огород к реке. По толпе прокатился гул, некоторые бабы заутирали глаза концами беленьких платочков, повязанных домиком, переговариваясь, люди начали расходиться. Платон, поднимая пыль тропинки босыми ногами, ушёл, ругаясь вслух:

- Сдалась мне эта жисть! Проживу без Кедрачей! Эко, невидаль! Да я в городе как у Христа за пазухой жить буду! Не боись, сынок, няньку возьмём! Ух, я до работы злой, и руки ищо не отсохли, мастеровые рученьки, - говорил он сам с собой, тряся здоровенными ручищами.